Неделю назад была на Альфа-Будущее Саммите. Отдельно хочется сказать про организацию: давно не была на большом мероприятии, которое при этом не ощущалось ни перегруженным, ни хаотичным. Очень красиво, очень продуманно, четкая коммуникация команды.
Из программы больше всего запомнилась дискуссия «Люди как актив: вызовы и решения» с Маратом Исмагуловым (Альфа-Банк), Марией Голяндриной (Билайн), Данилом Рассказовым (СИБУР) и Ниной Осовицкой (hh), которую модерировал Денис Каминский из FutureToday.
Особенно зацепили данные hh о молодых специалистах.
С одной стороны, начинающих кандидатов на рынке много, а вакансий для них заметно меньше. То есть на фоне разговоров о кадровом дефиците первый вход в профессию остаётся довольно конкурентным. При этом и зарплатный разрыв между стартовыми позициями и рынком в целом всё ещё существенный.
С другой стороны, любопытно посмотреть на ожидания самой молодёжи от работодателя. В приоритете — стабильность компании, конкурентная зарплата, хорошая команда, отсутствие переработок.
Мне нравится, насколько эта картина не похожа на стереотипное описание «зумеров», которым якобы нужны прежде всего свобода, удалёнка и бесконечные корпоративные плюшки. Запрос выглядит гораздо более приземлённым и осмысленным: нормальное, устойчивое место, где хорошо относятся к людям и где есть возможность расти.
Я вообще довольно скептически отношусь к теории поколений именно как к инструменту принятия решений. Она удобна как язык для разговора, но очень легко превращает неоднородные группы людей в несколько ярких характеристик. А заодно позволяет не делать более трудную работу — не изучать собственную аудиторию.
Это особенно важно, когда мы говорим о кадровом резерве. «Молодые специалисты» — не единый психографический профиль. На их ожидания влияют профессия, образование, регион, материальное положение, предыдущий опыт, ситуация на рынке труда и просто конкретный момент, в котором они начинают карьеру. Поэтому вместо вопроса «чего хотят зумеры/альфы?» полезнее подумать: кто именно те люди, которых мы хотим привлечь и удержать, в какой реальности они живут и почему принимают те или иные решения?
Здесь нужна нормальная исследовательская работа: данные, интервью, наблюдение за поведением, сегментация и регулярная проверка собственных представлений об аудитории. Ведь найм — это не только закрытие текущей потребности бизнеса, в каком-то смысле это проектирование компании на несколько лет вперёд. Люди, которых мы сегодня выбираем на стартовые позиции, через несколько лет будут определять корпоративную культуру, управленческие практики, способы работы и принятия решений.
Из программы больше всего запомнилась дискуссия «Люди как актив: вызовы и решения» с Маратом Исмагуловым (Альфа-Банк), Марией Голяндриной (Билайн), Данилом Рассказовым (СИБУР) и Ниной Осовицкой (hh), которую модерировал Денис Каминский из FutureToday.
Особенно зацепили данные hh о молодых специалистах.
С одной стороны, начинающих кандидатов на рынке много, а вакансий для них заметно меньше. То есть на фоне разговоров о кадровом дефиците первый вход в профессию остаётся довольно конкурентным. При этом и зарплатный разрыв между стартовыми позициями и рынком в целом всё ещё существенный.
С другой стороны, любопытно посмотреть на ожидания самой молодёжи от работодателя. В приоритете — стабильность компании, конкурентная зарплата, хорошая команда, отсутствие переработок.
Мне нравится, насколько эта картина не похожа на стереотипное описание «зумеров», которым якобы нужны прежде всего свобода, удалёнка и бесконечные корпоративные плюшки. Запрос выглядит гораздо более приземлённым и осмысленным: нормальное, устойчивое место, где хорошо относятся к людям и где есть возможность расти.
Я вообще довольно скептически отношусь к теории поколений именно как к инструменту принятия решений. Она удобна как язык для разговора, но очень легко превращает неоднородные группы людей в несколько ярких характеристик. А заодно позволяет не делать более трудную работу — не изучать собственную аудиторию.
Это особенно важно, когда мы говорим о кадровом резерве. «Молодые специалисты» — не единый психографический профиль. На их ожидания влияют профессия, образование, регион, материальное положение, предыдущий опыт, ситуация на рынке труда и просто конкретный момент, в котором они начинают карьеру. Поэтому вместо вопроса «чего хотят зумеры/альфы?» полезнее подумать: кто именно те люди, которых мы хотим привлечь и удержать, в какой реальности они живут и почему принимают те или иные решения?
Здесь нужна нормальная исследовательская работа: данные, интервью, наблюдение за поведением, сегментация и регулярная проверка собственных представлений об аудитории. Ведь найм — это не только закрытие текущей потребности бизнеса, в каком-то смысле это проектирование компании на несколько лет вперёд. Люди, которых мы сегодня выбираем на стартовые позиции, через несколько лет будут определять корпоративную культуру, управленческие практики, способы работы и принятия решений.
💯12✍6⚡4
Хотите стать частью важного проекта? Платформа с ИИ‑компаньоном от Яндекса уже в апробации — её тестируют более 3000 студентов из 14 университетов!
ИИ уже активно используют в учёбе: почти 90 % российских студентов применяют его для подготовки работ и ответов, а преподаватели для создания заданий и материалов. Теперь фокус смещается на встраивание ИИ в сам образовательный процесс. Яндекс совместно с вузами тестирует платформу с ИИ компаньоном: преподаватель задаёт рамки курса, загружает материалы и критерии оценки, а студент в ходе обучения может задавать вопросы, просить разъяснить тему или привести пример. При этом ответы привязаны к дисциплине и материалам преподавателя, а ИИ остаётся частью курса, а не отдельным инструментом.
Станьте участником следующего этапа и протестируйте платформу в своей работе!
ИИ уже активно используют в учёбе: почти 90 % российских студентов применяют его для подготовки работ и ответов, а преподаватели для создания заданий и материалов. Теперь фокус смещается на встраивание ИИ в сам образовательный процесс. Яндекс совместно с вузами тестирует платформу с ИИ компаньоном: преподаватель задаёт рамки курса, загружает материалы и критерии оценки, а студент в ходе обучения может задавать вопросы, просить разъяснить тему или привести пример. При этом ответы привязаны к дисциплине и материалам преподавателя, а ИИ остаётся частью курса, а не отдельным инструментом.
Станьте участником следующего этапа и протестируйте платформу в своей работе!
⚡3💯1
Я очень люблю всё, что связано с искусством, и особенно — с современным искусством. И мне кажется важным знакомить с ним детей и подростков для более комплексного развития личности. Современное искусство вообще хорошо тем, что довольно быстро отменяет привычную школьную модель «правильных ответов». Чтобы понять, что перед тобой происходит, приходится задавать вопросы, искать контекст, формулировать собственную интерпретацию, спорить с чужой, замечать детали и связи. А иногда — признавать, что ты вообще ничего не понимаешь, и оставаться с этой неопределённостью.
Поэтому хочу рассказать про КАСКАД — независимую некоммерческую проектную школу для подростков и молодых взрослых 13–22 лет. Обучение здесь бесплатное, а специальных навыков для поступления не требуется.
Это не художественная школа в привычном смысле. Участники выбирают одно из направлений и раз в неделю примерно на два часа встречаются с художниками, кураторами, музыкантами и тьюторами.
В начале много знакомства с самим полем: лекции, выставки, походы в мастерские художников. Затем постепенно появляется собственная практика. Ребята работают с паблик-артом, перформансом, медиа- и саунд-артом, видео, документальным письмом, антропологией, дизайном и архитектурой, придумывают выставки и городские фестивали. В конце обучения создают собственный проект для большой итоговой выставки.
Подобные проекты ценны не только как ранняя профориентация для будущих художников или кураторов. Это прежде всего среда, где подросток учится иметь собственную позицию — и превращать её во что-то, что можно показать другим.
В сезоне КАСКАД 9.0 заявлено 12 направлений: от кураторской практики и современного искусства до художественного расследования, живого звука, видеодневника, документального письма и художественных интервенций.
11 октября с 14:00 до 17:00 в Еврейском музее и центре толерантности в Москве пройдёт Ярмарка направлений. Можно будет познакомиться с мастерскими и командой, послушать презентации четырёх выбранных направлений и понять, куда хочется поступать.
Регистрация на Ярмарку — по ссылке в гугл-форме.
Поэтому хочу рассказать про КАСКАД — независимую некоммерческую проектную школу для подростков и молодых взрослых 13–22 лет. Обучение здесь бесплатное, а специальных навыков для поступления не требуется.
Это не художественная школа в привычном смысле. Участники выбирают одно из направлений и раз в неделю примерно на два часа встречаются с художниками, кураторами, музыкантами и тьюторами.
В начале много знакомства с самим полем: лекции, выставки, походы в мастерские художников. Затем постепенно появляется собственная практика. Ребята работают с паблик-артом, перформансом, медиа- и саунд-артом, видео, документальным письмом, антропологией, дизайном и архитектурой, придумывают выставки и городские фестивали. В конце обучения создают собственный проект для большой итоговой выставки.
Подобные проекты ценны не только как ранняя профориентация для будущих художников или кураторов. Это прежде всего среда, где подросток учится иметь собственную позицию — и превращать её во что-то, что можно показать другим.
В сезоне КАСКАД 9.0 заявлено 12 направлений: от кураторской практики и современного искусства до художественного расследования, живого звука, видеодневника, документального письма и художественных интервенций.
11 октября с 14:00 до 17:00 в Еврейском музее и центре толерантности в Москве пройдёт Ярмарка направлений. Можно будет познакомиться с мастерскими и командой, послушать презентации четырёх выбранных направлений и понять, куда хочется поступать.
Регистрация на Ярмарку — по ссылке в гугл-форме.
⚡3✍2💯2
Нейробиолог и бывший учитель Jared Cooney Horvath, автор книги The Digital Delusion, призывает вслед за ограничением смартфонов и социальных сетей обратить внимание на менее очевидную проблему — использование цифровых технологий непосредственно для обучения в школе.
Его основной тезис довольно радикален: массовая цифровизация образования может быть одной из причин ухудшения когнитивных и академических результатов детей.
Хорват обращает внимание, что примерно с начала 2000-х в западных странах прервался многолетний рост показателей когнитивного и образовательного развития: начали снижаться IQ и результаты международных тестирований, хотя продолжительность обучения при этом не уменьшалась. Одним из возможных объяснений он считает стремительное распространение edtech.
Особенно резко присутствие технологий в школах выросло после пандемии. Если первоначально цифровые инструменты были вынужденным способом сохранить обучение во время локдаунов, то после возвращения детей в классы школы во многих странах от них не отказались. Например, по словам Хорвата, сейчас 88% школьных округов США обеспечивают каждого ученика отдельным компьютером.
В качестве одного из аргументов он приводит данные PISA. В исследованиях 2012, 2015 и 2018 годов учеников спрашивали, сколько времени они используют цифровые устройства в течение школьного дня. Чем больше времени школьники проводили за устройствами, тем ниже в среднем оказывались результаты. По словам Хорвата, учащиеся, использовавшие компьютеры более шести часов в день, набирали в среднем на 66 баллов меньше тех, кто не пользовался ими вовсе.
Отсюда он делает вывод: если задача образования — формирование глубоких знаний, которые человек способен переносить в новые ситуации, необходимо существенно сокращать использование экранов не только для развлечений, но и непосредственно для учебы.
Однако другие исследователи считают такой вывод слишком категоричным.
Профессор Rose Luckin соглашается с тем, что многие образовательные технологии действительно внедрялись на основании обещаний, а не убедительных доказательств эффективности. Но из этого, по ее мнению, нельзя заключить, что edtech как таковой ухудшает обучение. Более того, данные PISA показывают нелинейную зависимость: умеренное использование цифровых устройств связано с лучшими результатами, чем полный отказ от них, тогда как самые низкие результаты наблюдаются при наиболее интенсивном использовании.
Daisy Christodoulou также считает, что общество слишком беспечно относилось к последствиям внедрения новых технологий и сейчас начинается определенная коррекция этого отношения. Однако она более оптимистично оценивает потенциал технологий и ИИ, особенно для старших школьников.
Наконец, Dylan Wiliam указывает на главную методологическую проблему аргумента Хорвата: корреляция между временем использования технологий и результатами обучения еще не доказывает, что именно технологии вызывают снижение результатов. При этом существуют хорошо спроектированные исследования, в которых технологии, напротив, улучшали образовательные результаты.
Его основной тезис довольно радикален: массовая цифровизация образования может быть одной из причин ухудшения когнитивных и академических результатов детей.
Хорват обращает внимание, что примерно с начала 2000-х в западных странах прервался многолетний рост показателей когнитивного и образовательного развития: начали снижаться IQ и результаты международных тестирований, хотя продолжительность обучения при этом не уменьшалась. Одним из возможных объяснений он считает стремительное распространение edtech.
Особенно резко присутствие технологий в школах выросло после пандемии. Если первоначально цифровые инструменты были вынужденным способом сохранить обучение во время локдаунов, то после возвращения детей в классы школы во многих странах от них не отказались. Например, по словам Хорвата, сейчас 88% школьных округов США обеспечивают каждого ученика отдельным компьютером.
В качестве одного из аргументов он приводит данные PISA. В исследованиях 2012, 2015 и 2018 годов учеников спрашивали, сколько времени они используют цифровые устройства в течение школьного дня. Чем больше времени школьники проводили за устройствами, тем ниже в среднем оказывались результаты. По словам Хорвата, учащиеся, использовавшие компьютеры более шести часов в день, набирали в среднем на 66 баллов меньше тех, кто не пользовался ими вовсе.
Отсюда он делает вывод: если задача образования — формирование глубоких знаний, которые человек способен переносить в новые ситуации, необходимо существенно сокращать использование экранов не только для развлечений, но и непосредственно для учебы.
Однако другие исследователи считают такой вывод слишком категоричным.
Профессор Rose Luckin соглашается с тем, что многие образовательные технологии действительно внедрялись на основании обещаний, а не убедительных доказательств эффективности. Но из этого, по ее мнению, нельзя заключить, что edtech как таковой ухудшает обучение. Более того, данные PISA показывают нелинейную зависимость: умеренное использование цифровых устройств связано с лучшими результатами, чем полный отказ от них, тогда как самые низкие результаты наблюдаются при наиболее интенсивном использовании.
Daisy Christodoulou также считает, что общество слишком беспечно относилось к последствиям внедрения новых технологий и сейчас начинается определенная коррекция этого отношения. Однако она более оптимистично оценивает потенциал технологий и ИИ, особенно для старших школьников.
Наконец, Dylan Wiliam указывает на главную методологическую проблему аргумента Хорвата: корреляция между временем использования технологий и результатами обучения еще не доказывает, что именно технологии вызывают снижение результатов. При этом существуют хорошо спроектированные исследования, в которых технологии, напротив, улучшали образовательные результаты.
the Guardian
‘Our children are less cognitively capable,’ says neuroscientist who wants to cut screen use in schools
Jared Cooney Horvath argues that educational technology undermines how children learn and develop
⚡3✍3
GetCourse проанализировал результаты опроса более 60 тыс. человек о том, каким направлениям онлайн-обучения они доверяют. Распределение получилось интересным (см. слайд).
Что мне сразу бросилось в глаза: обучение профессии только на третьем месте. Хобби и здоровье вместе набрали 52%, а новая профессия — 13%.
То есть люди идут учиться далеко не только ради карьеры и денег. Они учатся рисовать и готовить, занимаются музыкой и спортом, пытаются лучше понимать детей или разобраться с собственным психологическим состоянием. Обучение постепенно становится просто частью обычной жизни.
И результат курса в таком случае — не обязательно новая строчка в резюме. Иногда это новое занятие, привычка или просто что-то, что делает жизнь приятнее.
Отчасти это, наверное, связано с тем, что сам онлайн-формат стал привычным. Чтобы начать заниматься спортом, научиться печь хлеб или разобраться, что происходит с подростком, уже не обязательно искать кого-то рядом с домом. Можно без больших затрат времени встроить обучение в свою жизнь.
С профессиональным образованием, возможно, происходит обратный процесс. Еще несколько лет назад обещание «освоить новую профессию» само по себе отлично продавало курсы. Сейчас мы уже гораздо лучше понимаем, что курс не равен трудоустройству. Смена профессии — это длинная история, в которой имеют значение предыдущий опыт, практика, состояние рынка труда и много чего еще. Поэтому и к обещаниям быстрых карьерных изменений люди, вероятно, относятся осторожнее.
И еще мне нравятся 2% у «саморазвития и личной эффективности». Не думаю, что люди вдруг перестали хотеть развиваться. Скорее, устали от этого вординга: от «лучшей версии себя», «раскрытия потенциала» и других довольно абстрактных обещаний. Запрос-то никуда не делся, полагаю он стал конкретнее: справляться с тревогой, лучше питаться, разобраться с деньгами, научиться рисовать, понимать своего ребенка.
Мы привыкли обсуждать обучение через карьеру, навыки и экономическую отдачу, но очевидно людям оно нужно не только для того, чтобы больше зарабатывать. Онлайн-обучение становится способом обустраивать собственную жизнь: находить интересы, заботиться о здоровье, лучше понимать себя и близких. Для меня хороший знак, если абстрактные обещания «развития» перестают работать, значит пользователь становится насмотреннее, критичнее, а как следствие и качество образовательных продуктов нужно повышать.
Что мне сразу бросилось в глаза: обучение профессии только на третьем месте. Хобби и здоровье вместе набрали 52%, а новая профессия — 13%.
То есть люди идут учиться далеко не только ради карьеры и денег. Они учатся рисовать и готовить, занимаются музыкой и спортом, пытаются лучше понимать детей или разобраться с собственным психологическим состоянием. Обучение постепенно становится просто частью обычной жизни.
И результат курса в таком случае — не обязательно новая строчка в резюме. Иногда это новое занятие, привычка или просто что-то, что делает жизнь приятнее.
Отчасти это, наверное, связано с тем, что сам онлайн-формат стал привычным. Чтобы начать заниматься спортом, научиться печь хлеб или разобраться, что происходит с подростком, уже не обязательно искать кого-то рядом с домом. Можно без больших затрат времени встроить обучение в свою жизнь.
С профессиональным образованием, возможно, происходит обратный процесс. Еще несколько лет назад обещание «освоить новую профессию» само по себе отлично продавало курсы. Сейчас мы уже гораздо лучше понимаем, что курс не равен трудоустройству. Смена профессии — это длинная история, в которой имеют значение предыдущий опыт, практика, состояние рынка труда и много чего еще. Поэтому и к обещаниям быстрых карьерных изменений люди, вероятно, относятся осторожнее.
И еще мне нравятся 2% у «саморазвития и личной эффективности». Не думаю, что люди вдруг перестали хотеть развиваться. Скорее, устали от этого вординга: от «лучшей версии себя», «раскрытия потенциала» и других довольно абстрактных обещаний. Запрос-то никуда не делся, полагаю он стал конкретнее: справляться с тревогой, лучше питаться, разобраться с деньгами, научиться рисовать, понимать своего ребенка.
Мы привыкли обсуждать обучение через карьеру, навыки и экономическую отдачу, но очевидно людям оно нужно не только для того, чтобы больше зарабатывать. Онлайн-обучение становится способом обустраивать собственную жизнь: находить интересы, заботиться о здоровье, лучше понимать себя и близких. Для меня хороший знак, если абстрактные обещания «развития» перестают работать, значит пользователь становится насмотреннее, критичнее, а как следствие и качество образовательных продуктов нужно повышать.
✍11💯7⚡3
Министерство образования США выпустило рекомендации по использованию образовательных технологий и экранному времени в школах. Документ интересен прежде всего тем, как в нем предлагается изменить предмет дискуссии.
Последние годы разговор о технологиях в школе все чаще сводится к экранному времени: сколько часов ребенок проводит перед экраном и не становится ли этого времени слишком много. Министерство предлагает разделить два принципиально разных явления — развлекательное использование технологий и использование технологий в образовательных целях. Смотреть видео в TikTok и работать с цифровым инструментом, который помогает освоить математику, формально означает провести время перед экраном. Но с образовательной точки зрения это совершенно разные активности.
Поэтому регулировать технологии только через количество экранного времени — слишком грубый подход. Вместо вопроса «сколько времени ученик смотрит в экран?» предлагается задавать другой: что именно происходит с обучением благодаря технологии?
В документе приводится несколько областей, где технологии могут создавать вполне конкретную ценность. Например, давать детям из небольших и удаленных населенных пунктов доступ к преподавателям, продвинутым курсам и программам, которых нет в местной школе. Или обеспечивать доступность обучения для детей с особыми образовательными потребностями с помощью speech-to-text, text-to-speech, субтитров и других технологий. Цифровые инструменты оценки, в свою очередь, могут быстрее показывать преподавателю, где именно у ученика возникли трудности и как меняется его прогресс. Но из этого не следует, что образовательный ярлык автоматически делает технологию полезной.
Министерство образования США предлагает гораздо жестче спрашивать edtech-провайдеров о доказательствах эффективности: публиковать независимые исследования влияния продуктов на обучение, по возможности проводить рандомизированные контролируемые исследования, раскрывать ограничения продуктов и собирать данные о результатах их реального использования. Школам и штатам предлагается учитывать такие доказательства не только при покупке технологии, но и при продлении контрактов.
Отдельно мне кажется важным различение adoption и outcomes.
Количество приобретенных лицензий, активированных аккаунтов или часов использования еще ничего не говорит о том, стало ли обучение лучше. В документе описываются появляющиеся в отдельных штатах модели закупок, в которых отношения школы и поставщика начинают строиться вокруг общих показателей эффективности, требований к внедрению и результатов, а не просто факта приобретения продукта.
Мы привыкли обсуждать технологии через свойства самого продукта: есть ли адаптивность, ИИ, аналитика, персонализация, хороший UX. Но образовательный эффект возникает не внутри интерфейса. Один и тот же инструмент может дать совершенно разные результаты в зависимости от педагогического сценария, подготовки преподавателя, состава учеников и того, как технология встроена в учебный процесс.
В документе эта мысль сформулирована почти как исследовательская программа: недостаточно узнать, работает ли инструмент. Нужно понимать, почему он работает, для кого и при каких условиях.
Количество минут перед экраном — удобная метрика. Ее легко посчитать, установить лимит и проконтролировать. Образовательную ценность измерить гораздо сложнее. Но возникает вопрос: а что именно мы считаем образовательной ценностью?
Если ответом становятся только измеримые образовательные результаты, мы рискуем попасть в другую ловушку. Не вся ценность образования быстро превращается в баллы теста. Любопытство, способность самостоятельно ставить вопросы, сотрудничать, переносить знания в новые ситуации или постепенно становиться более автономным в обучении измеряются гораздо сложнее.
Последние годы разговор о технологиях в школе все чаще сводится к экранному времени: сколько часов ребенок проводит перед экраном и не становится ли этого времени слишком много. Министерство предлагает разделить два принципиально разных явления — развлекательное использование технологий и использование технологий в образовательных целях. Смотреть видео в TikTok и работать с цифровым инструментом, который помогает освоить математику, формально означает провести время перед экраном. Но с образовательной точки зрения это совершенно разные активности.
Поэтому регулировать технологии только через количество экранного времени — слишком грубый подход. Вместо вопроса «сколько времени ученик смотрит в экран?» предлагается задавать другой: что именно происходит с обучением благодаря технологии?
В документе приводится несколько областей, где технологии могут создавать вполне конкретную ценность. Например, давать детям из небольших и удаленных населенных пунктов доступ к преподавателям, продвинутым курсам и программам, которых нет в местной школе. Или обеспечивать доступность обучения для детей с особыми образовательными потребностями с помощью speech-to-text, text-to-speech, субтитров и других технологий. Цифровые инструменты оценки, в свою очередь, могут быстрее показывать преподавателю, где именно у ученика возникли трудности и как меняется его прогресс. Но из этого не следует, что образовательный ярлык автоматически делает технологию полезной.
Министерство образования США предлагает гораздо жестче спрашивать edtech-провайдеров о доказательствах эффективности: публиковать независимые исследования влияния продуктов на обучение, по возможности проводить рандомизированные контролируемые исследования, раскрывать ограничения продуктов и собирать данные о результатах их реального использования. Школам и штатам предлагается учитывать такие доказательства не только при покупке технологии, но и при продлении контрактов.
Отдельно мне кажется важным различение adoption и outcomes.
Количество приобретенных лицензий, активированных аккаунтов или часов использования еще ничего не говорит о том, стало ли обучение лучше. В документе описываются появляющиеся в отдельных штатах модели закупок, в которых отношения школы и поставщика начинают строиться вокруг общих показателей эффективности, требований к внедрению и результатов, а не просто факта приобретения продукта.
Мы привыкли обсуждать технологии через свойства самого продукта: есть ли адаптивность, ИИ, аналитика, персонализация, хороший UX. Но образовательный эффект возникает не внутри интерфейса. Один и тот же инструмент может дать совершенно разные результаты в зависимости от педагогического сценария, подготовки преподавателя, состава учеников и того, как технология встроена в учебный процесс.
В документе эта мысль сформулирована почти как исследовательская программа: недостаточно узнать, работает ли инструмент. Нужно понимать, почему он работает, для кого и при каких условиях.
Количество минут перед экраном — удобная метрика. Ее легко посчитать, установить лимит и проконтролировать. Образовательную ценность измерить гораздо сложнее. Но возникает вопрос: а что именно мы считаем образовательной ценностью?
Если ответом становятся только измеримые образовательные результаты, мы рискуем попасть в другую ловушку. Не вся ценность образования быстро превращается в баллы теста. Любопытство, способность самостоятельно ставить вопросы, сотрудничать, переносить знания в новые ситуации или постепенно становиться более автономным в обучении измеряются гораздо сложнее.
U.S. Department of Education
U.S. Department of Education Releases Guidance on Responsible Use of Education Technology in the Classroom
Today, the U.S. Department of Education (the Department) released new guidance to help states, school districts, educators, families, and education technology providers make informed decisions about the responsible use of technology in classrooms.
✍4
Прочитала свежий Vietnam’s EdTech White Paper 2026 — 228 страниц про образование, технологии, ИИ и образовательный рынок страны.
Вьетнам не попадает в привычный набор референсов для edtech — США, Китай, Индия, иногда Сингапур. А зря. Там сейчас одновременно сходятся несколько процессов: огромная молодая аудитория, высокая цифровая доступность, государственная цифровизация образования, распространение ИИ и довольно амбициозная перестройка языкового образования.
Собрала несколько цифр и наблюдений.
1️⃣ Почти каждый третий житель страны сейчас учится.
Население Вьетнама — около 102,3 млн человек, а в системе образования в 2025/26 учебном году — почти 30 млн учащихся и 1,7 млн преподавателей. Открытие учебного года одновременно проходило примерно в 52 тысячах образовательных организаций.
Только в K–12 — около 18,35 млн учащихся, а вместе с дошкольниками аудитория превышает 23 млн человек. Еще примерно 2,43 млн человек проходят профессиональное обучение. Поэтому edtech здесь изначально возникает не как небольшой рынок дополнительных услуг, а рядом с очень большой системой массового образования.
2️⃣ И цифровая инфраструктура для этого уже практически есть.
К концу 2025 года во Вьетнаме было 85,6 млн интернет-пользователей — 84,2% населения и около 137 млн мобильных подключений. Среди пользователей 16–64 лет смартфон есть у 98,7%. Средний вьетнамец проводит в интернете 6 часов 14 минут в день, из них 2 часа 21 минуту — в социальных сетях. При этом доля пользователей, выходящих в интернет с компьютера, снижается. Рынок очевидно mobile-first.
Онлайн-обучение конкурирует за время человека не с офлайн-образованием, а со всей остальной цифровой средой.
3️⃣ Сам edtech — уже миллиардный рынок.
По оценке аналитической компании IMARC: около $1,1 млрд в 2025 году с прогнозом роста до $3,2 млрд к 2034 году — примерно 12,3% CAGR (среднегодовой темп роста).
Онлайн-образование растет еще быстрее: с $298 млн до $1,5 млрд, если реализуется прогноз IMARC, — около 19,1% ежегодного роста.
В стране работает примерно 750 edtech-компаний.
Правда, с рыночными оценками в отчете стоит быть осторожными: в разных разделах используются разные внешние источники и определения, поэтому цифры заметно расходятся.
4️⃣ Государство строит не только цифровые образовательные сервисы, но и единую систему образовательных данных.
В национальную базу дошкольного и школьного образования уже включены данные 53 979 образовательных организаций. База высшего образования охватывает 470 организаций, более 25 тысяч образовательных программ и почти 3 млн записей об учащихся.
Параллельно развивается государственная база цифрового контента: более 9 тыс. электронных лекций, 35 тыс. тестовых вопросов, 200 виртуальных экспериментов и около 200 электронных учебников. То есть цифровизация постепенно перемещается с уровня «дать школе платформу» на уровень создать общий информационный слой образовательной системы.
5️⃣ ИИ уже переходит из продукта в учебную программу.
В декабре 2025 года Министерство образования утвердило пилотную рамку преподавания ИИ школьникам. ИИ можно интегрировать в существующие предметы, преподавать отдельными модулями, выносить в клубы и дополнительное образование.
При этом ИИ уже используется внутри массовых образовательных продуктов. Например, адаптивная платформа VioEdu анализирует сильные и слабые стороны ученика и рекомендует контент, а в VioEdu Arena в 2025/26 учебном году участвовали почти 5 млн школьников.
6️⃣ Одна из самых масштабных образовательных реформ — про английский.
Вьетнам поставил цель к 2045 году сделать английский вторым языком школьной системы. Причем речь не о том, чтобы добавить еще несколько часов языка, а о постепенном переходе к использованию английского как языка преподавания других дисциплин — математики, естественных наук, ИИ.
К 2030 году обучение преподаванию предметов на английском потребуется примерно 200 тысячам учителей. Дополнительно нужны около 12 тысяч преподавателей для дошкольного образования и около 10 тысяч — для начальной школы.
Чтение — наиболее развитый навык владения английским у вьетнамцев, а устная речь — наиболее слабый. Авторы отчета связывают этот разрыв с наследием грамматико-переводного метода и системой обучения, ориентированной прежде всего на сдачу экзаменов.
7️⃣ Цифровизация сама по себе не устраняет образовательное неравенство.
Особенно хорошо это видно как раз на английском. По данным, собранным в отчете, доступ к соответствующей требованиям среде изучения английского может достигать 75–80% в крупных городах, около 35% в сельской местности и менее 5% в горных и удаленных регионах. В некоторых наиболее неблагополучных провинциях доступ имеют только 2–6% детей.
Это хороший контрпример распространенной логике «дадим технологию — повысим доступность образования». Технология может снижать одни барьеры и одновременно усиливать другие, если инфраструктура, преподаватели и семейный капитал распределены неравномерно.
8️⃣ Наконец, меняется сам объект edtech.
В отчете много привычного — LMS, онлайн-школы, языковые приложения, smart classrooms, robotics, AR/VR. Но сквозной сюжет гораздо интереснее.
Государство связывает базы данных образовательных организаций. Школы переходят к цифровым записям и управлению. ИИ анализирует данные об обучении. Растет спрос компаний на обучение ИИ, data и digital skills. Английский пытаются превратить из учебного предмета в средство обучения. А образовательным продуктам приходится интегрироваться с существующими информационными системами.
Вьетнам не попадает в привычный набор референсов для edtech — США, Китай, Индия, иногда Сингапур. А зря. Там сейчас одновременно сходятся несколько процессов: огромная молодая аудитория, высокая цифровая доступность, государственная цифровизация образования, распространение ИИ и довольно амбициозная перестройка языкового образования.
Собрала несколько цифр и наблюдений.
Население Вьетнама — около 102,3 млн человек, а в системе образования в 2025/26 учебном году — почти 30 млн учащихся и 1,7 млн преподавателей. Открытие учебного года одновременно проходило примерно в 52 тысячах образовательных организаций.
Только в K–12 — около 18,35 млн учащихся, а вместе с дошкольниками аудитория превышает 23 млн человек. Еще примерно 2,43 млн человек проходят профессиональное обучение. Поэтому edtech здесь изначально возникает не как небольшой рынок дополнительных услуг, а рядом с очень большой системой массового образования.
К концу 2025 года во Вьетнаме было 85,6 млн интернет-пользователей — 84,2% населения и около 137 млн мобильных подключений. Среди пользователей 16–64 лет смартфон есть у 98,7%. Средний вьетнамец проводит в интернете 6 часов 14 минут в день, из них 2 часа 21 минуту — в социальных сетях. При этом доля пользователей, выходящих в интернет с компьютера, снижается. Рынок очевидно mobile-first.
Онлайн-обучение конкурирует за время человека не с офлайн-образованием, а со всей остальной цифровой средой.
По оценке аналитической компании IMARC: около $1,1 млрд в 2025 году с прогнозом роста до $3,2 млрд к 2034 году — примерно 12,3% CAGR (среднегодовой темп роста).
Онлайн-образование растет еще быстрее: с $298 млн до $1,5 млрд, если реализуется прогноз IMARC, — около 19,1% ежегодного роста.
В стране работает примерно 750 edtech-компаний.
Правда, с рыночными оценками в отчете стоит быть осторожными: в разных разделах используются разные внешние источники и определения, поэтому цифры заметно расходятся.
В национальную базу дошкольного и школьного образования уже включены данные 53 979 образовательных организаций. База высшего образования охватывает 470 организаций, более 25 тысяч образовательных программ и почти 3 млн записей об учащихся.
Параллельно развивается государственная база цифрового контента: более 9 тыс. электронных лекций, 35 тыс. тестовых вопросов, 200 виртуальных экспериментов и около 200 электронных учебников. То есть цифровизация постепенно перемещается с уровня «дать школе платформу» на уровень создать общий информационный слой образовательной системы.
В декабре 2025 года Министерство образования утвердило пилотную рамку преподавания ИИ школьникам. ИИ можно интегрировать в существующие предметы, преподавать отдельными модулями, выносить в клубы и дополнительное образование.
При этом ИИ уже используется внутри массовых образовательных продуктов. Например, адаптивная платформа VioEdu анализирует сильные и слабые стороны ученика и рекомендует контент, а в VioEdu Arena в 2025/26 учебном году участвовали почти 5 млн школьников.
Вьетнам поставил цель к 2045 году сделать английский вторым языком школьной системы. Причем речь не о том, чтобы добавить еще несколько часов языка, а о постепенном переходе к использованию английского как языка преподавания других дисциплин — математики, естественных наук, ИИ.
К 2030 году обучение преподаванию предметов на английском потребуется примерно 200 тысячам учителей. Дополнительно нужны около 12 тысяч преподавателей для дошкольного образования и около 10 тысяч — для начальной школы.
Чтение — наиболее развитый навык владения английским у вьетнамцев, а устная речь — наиболее слабый. Авторы отчета связывают этот разрыв с наследием грамматико-переводного метода и системой обучения, ориентированной прежде всего на сдачу экзаменов.
Особенно хорошо это видно как раз на английском. По данным, собранным в отчете, доступ к соответствующей требованиям среде изучения английского может достигать 75–80% в крупных городах, около 35% в сельской местности и менее 5% в горных и удаленных регионах. В некоторых наиболее неблагополучных провинциях доступ имеют только 2–6% детей.
Это хороший контрпример распространенной логике «дадим технологию — повысим доступность образования». Технология может снижать одни барьеры и одновременно усиливать другие, если инфраструктура, преподаватели и семейный капитал распределены неравномерно.
В отчете много привычного — LMS, онлайн-школы, языковые приложения, smart classrooms, robotics, AR/VR. Но сквозной сюжет гораздо интереснее.
Государство связывает базы данных образовательных организаций. Школы переходят к цифровым записям и управлению. ИИ анализирует данные об обучении. Растет спрос компаний на обучение ИИ, data и digital skills. Английский пытаются превратить из учебного предмета в средство обучения. А образовательным продуктам приходится интегрироваться с существующими информационными системами.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
⚡5
В работе над цифровым продуктом довольно быстро выясняется, сколько всего лежит за пределами твоей специализации. Предлагаешь, казалось бы, небольшое улучшение — а за ним полгода разработки. Собираешь удобный интерфейс — и обнаруживаешь, что люди пользуются сервисом совсем не так, как предполагалось. Приходится разбираться в чужой работе, задавать вопросы, пересматривать собственные решения. Хорошо, если столкнуться с этим приходится ещё во время учёбы.
Об этом в очередной раз подумала, читая колонку директора по работе с вузами VK Георгия Щелканова о подготовке кадров для ИТ. Он описывает растущую потребность в гибридных специалистах, у которых есть своя профессиональная основа и достаточно знаний из соседних областей, чтобы работать над общей задачей. Например, в аналитиках, которые понимают бизнес-контекст, или продакт-менеджерах, способных оценить технические последствия своих решений.
С распространением ИИ и low/no-code инструментов разработки таких пересечений становится больше. Проверить идею, собрать прототип теперь могут люди с очень разной подготовкой. А дальше возникают вопросы: выдержит ли решение нагрузку, что произойдет с данными, сколько будет стоить поддержка. Здесь по-прежнему нужна глубокая техническая экспертиза.
Любопытно, как это отражается на интересе к обучению. По данным, которые приводятся в статье, число регистраций на курсы VK по продуктовому менеджменту в ИТ выросло на 156%, на программы по ИИ и анализу данных — на 43%. На ряд совместных с технологическими компаниями ИТ-программ ВШЭ тоже виден рост — подали 23,3 тысячи заявок против 13 тысяч годом ранее.
В сотрудничестве вузов и бизнеса мне особенно ценной кажется возможность дать студентам задачу со всеми ее сложностями: с неполными данными, ограниченным бюджетом, разными представлениями о результате, — когда приходится выяснять, почему заказчик просит именно это, и обсуждать с командой, что вообще получится сделать. На таком проекте можно многое узнать и о собственной профессии. В том числе — где заканчивается твоя компетенция, чего тебе пока не хватает и с кем стоит поговорить, прежде чем браться за решение.
Об этом в очередной раз подумала, читая колонку директора по работе с вузами VK Георгия Щелканова о подготовке кадров для ИТ. Он описывает растущую потребность в гибридных специалистах, у которых есть своя профессиональная основа и достаточно знаний из соседних областей, чтобы работать над общей задачей. Например, в аналитиках, которые понимают бизнес-контекст, или продакт-менеджерах, способных оценить технические последствия своих решений.
С распространением ИИ и low/no-code инструментов разработки таких пересечений становится больше. Проверить идею, собрать прототип теперь могут люди с очень разной подготовкой. А дальше возникают вопросы: выдержит ли решение нагрузку, что произойдет с данными, сколько будет стоить поддержка. Здесь по-прежнему нужна глубокая техническая экспертиза.
Любопытно, как это отражается на интересе к обучению. По данным, которые приводятся в статье, число регистраций на курсы VK по продуктовому менеджменту в ИТ выросло на 156%, на программы по ИИ и анализу данных — на 43%. На ряд совместных с технологическими компаниями ИТ-программ ВШЭ тоже виден рост — подали 23,3 тысячи заявок против 13 тысяч годом ранее.
В сотрудничестве вузов и бизнеса мне особенно ценной кажется возможность дать студентам задачу со всеми ее сложностями: с неполными данными, ограниченным бюджетом, разными представлениями о результате, — когда приходится выяснять, почему заказчик просит именно это, и обсуждать с командой, что вообще получится сделать. На таком проекте можно многое узнать и о собственной профессии. В том числе — где заканчивается твоя компетенция, чего тебе пока не хватает и с кем стоит поговорить, прежде чем браться за решение.
Forbes.ru
Не кодом единым: как трансформируется рынок труда и подготовка кадров в ИТ
Эпоха, когда возможность начать карьеру в сфере ИТ определялась умением писать код, уходит в прошлое. Согласно прогнозам Gartner, 80% пользователей Low-code/No-code-платформ будет приходиться на людей без профильного образования. Это кардинально меня
💯4✍2
Что общего у нейробиолога, бизнес-лидера, специалиста по ИИ, эксперта по образованию и художника?
23 и 24 октября они окажутся на одной конференции, чтобы с разных сторон посмотреть на один вопрос: что происходит с человеком в мире стремительных изменений?
На X конференции СберУниверситета «Больше чем обучение» — 50+ спикеров и три параллельных трека:
✅ «Технологии» — ИИ, рынок труда и границы допустимого.
✅ «Человек» — любопытство, развитие и человеческий потенциал.
✅ «Организации» — доверие, изменения и совместная работа людей и машин.
Участвуйте очно или онлайн (бесплатно), регистрация открыта!🚀
23 и 24 октября они окажутся на одной конференции, чтобы с разных сторон посмотреть на один вопрос: что происходит с человеком в мире стремительных изменений?
На X конференции СберУниверситета «Больше чем обучение» — 50+ спикеров и три параллельных трека:
В программе не только выступления, но и дебаты, мастер-классы, дискуссии и презентации исследований. Финал основной программы — выступление нейробиолога Дэвида Иглмена «Человек способен на большее: нейропластичность и новые границы человеческих возможностей».
Участвуйте очно или онлайн (бесплатно), регистрация открыта!
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
⚡3
Что случится, если автоматизировать медиабаинг в edtech вместе с ИИ?
Одна из самых интересных возможностей ИИ — превращать накопленный опыт специалистов в работающую систему принятия решений. Причем для этого сначала приходится проделать довольно сложную работу: разобраться, как именно люди принимают решения, чем руководствуются и в каких случаях отступают от привычных алгоритмов.
Хороший пример — кейс образовательной компании TripleTen, которая вместе с Plurio автоматизировала управление рекламными кампаниями.
У команды уже была собственная методология медиабаинга. Ее подробно описали в плейбуке: какие показатели анализировать, за какой период, когда увеличивать бюджет, когда останавливать кампанию, а когда стоит подождать дополнительных данных. Учли особенности продуктов, регионов и воронок продаж. Затем эту логику превратили в 42 скилла и 11 постоянно действующих правил для ИИ-агента.
По данным компаний, удалось автоматизировать более 40 регулярных задач и освободить около 60 рабочих часов в неделю. В одном из рекламных каналов бюджет за месяц увеличили вдвое, сохранив прежнюю стоимость привлечения клиента.
16 октября Максим Епифанов, VP of Performance Marketing в TripleTen, и Сева Устинов, основатель Plurio, проведут открытое интервью о том, как устроена эта методология. В программе — тестирование креативов, масштабирование кампаний, выбор метрик оптимизации и распределение ответственности между человеком и ИИ-агентом.
Разговор будет на английском, с возможностью задать вопросы. Планирую послушать, подключайтесь тоже.
Одна из самых интересных возможностей ИИ — превращать накопленный опыт специалистов в работающую систему принятия решений. Причем для этого сначала приходится проделать довольно сложную работу: разобраться, как именно люди принимают решения, чем руководствуются и в каких случаях отступают от привычных алгоритмов.
Хороший пример — кейс образовательной компании TripleTen, которая вместе с Plurio автоматизировала управление рекламными кампаниями.
У команды уже была собственная методология медиабаинга. Ее подробно описали в плейбуке: какие показатели анализировать, за какой период, когда увеличивать бюджет, когда останавливать кампанию, а когда стоит подождать дополнительных данных. Учли особенности продуктов, регионов и воронок продаж. Затем эту логику превратили в 42 скилла и 11 постоянно действующих правил для ИИ-агента.
По данным компаний, удалось автоматизировать более 40 регулярных задач и освободить около 60 рабочих часов в неделю. В одном из рекламных каналов бюджет за месяц увеличили вдвое, сохранив прежнюю стоимость привлечения клиента.
16 октября Максим Епифанов, VP of Performance Marketing в TripleTen, и Сева Устинов, основатель Plurio, проведут открытое интервью о том, как устроена эта методология. В программе — тестирование креативов, масштабирование кампаний, выбор метрик оптимизации и распределение ответственности между человеком и ИИ-агентом.
Разговор будет на английском, с возможностью задать вопросы. Планирую послушать, подключайтесь тоже.
✍2⚡2
«А что, если человек вовсе не стал умнее в результате эволюции, а просто научился лучше использовать чужие мозги?»
С такого вопроса вполне можно начать урок об эволюции человека. За несколько секунд мы ставим под сомнение привычное представление о развитии интеллекта и создаем повод для исследования. Какую роль в эволюции нашего вида сыграли коллективное познание, социальное обучение и накопление культурного опыта? Почему способность передавать знания между поколениями оказалась настолько важной? Вопрос намеренно провокационный, но методически вполне оправданный: здесь и проблематизация, и актуализация знаний, и возможность выдвинуть собственную гипотезу.
Подобные заходы чаще встречаются в рилсах и тиктоках, но мне кажется, короткие видео интересно рассматривать как микросценарии обучения. Как автор подводит человека к проблеме? В какой момент вводит новое знание? Как управляет когнитивной нагрузкой? Предлагает ли зрителю самостоятельно найти решение или ограничивается демонстрацией ответа? Мы можем анализировать такие ролики с позиции педагогического дизайна, а удачные находки переносить в собственные образовательные продукты.
Для такого анализа есть даже инструменты, изначально предназначенные для исследования контента. Например, TikTok Spy by OneSpot позволяет находить популярные видео по конкретным образовательным направлениям и с помощью ИИ разбирать их структуру: как устроено начало, за счет чего удерживается внимание, как развивается повествование. Если посмотреть на эти разборы глазами методиста, можно обнаружить знакомые педагогические механики: когнитивный конфликт, работу с заблуждениями, постепенное раскрытие информации, проблемные вопросы. А затем подумать, как адаптировать эти приемы для собственных учебных сценариев. Сервис, кстати, бесплатный, а лимит обновляется каждый месяц.
И хотя просмотры и досмотры ничего не говорят о том, насколько хорошо человек усвоил материал, остается возможность самостоятельно проанализировать, какие приемы помогают привлечь внимание, насколько они способствуют пониманию и запоминанию.
Реклама. ООО "101", ИНН: 7706798634, erid: 2W5zFJgBQmo
С такого вопроса вполне можно начать урок об эволюции человека. За несколько секунд мы ставим под сомнение привычное представление о развитии интеллекта и создаем повод для исследования. Какую роль в эволюции нашего вида сыграли коллективное познание, социальное обучение и накопление культурного опыта? Почему способность передавать знания между поколениями оказалась настолько важной? Вопрос намеренно провокационный, но методически вполне оправданный: здесь и проблематизация, и актуализация знаний, и возможность выдвинуть собственную гипотезу.
Подобные заходы чаще встречаются в рилсах и тиктоках, но мне кажется, короткие видео интересно рассматривать как микросценарии обучения. Как автор подводит человека к проблеме? В какой момент вводит новое знание? Как управляет когнитивной нагрузкой? Предлагает ли зрителю самостоятельно найти решение или ограничивается демонстрацией ответа? Мы можем анализировать такие ролики с позиции педагогического дизайна, а удачные находки переносить в собственные образовательные продукты.
Для такого анализа есть даже инструменты, изначально предназначенные для исследования контента. Например, TikTok Spy by OneSpot позволяет находить популярные видео по конкретным образовательным направлениям и с помощью ИИ разбирать их структуру: как устроено начало, за счет чего удерживается внимание, как развивается повествование. Если посмотреть на эти разборы глазами методиста, можно обнаружить знакомые педагогические механики: когнитивный конфликт, работу с заблуждениями, постепенное раскрытие информации, проблемные вопросы. А затем подумать, как адаптировать эти приемы для собственных учебных сценариев. Сервис, кстати, бесплатный, а лимит обновляется каждый месяц.
И хотя просмотры и досмотры ничего не говорят о том, насколько хорошо человек усвоил материал, остается возможность самостоятельно проанализировать, какие приемы помогают привлечь внимание, насколько они способствуют пониманию и запоминанию.
Реклама. ООО "101", ИНН: 7706798634, erid: 2W5zFJgBQmo
💯6👏1
В свежем Vietnam’s EdTech White Paper есть любопытное расхождение. Сам рынок растет, технологии развиваются, спрос на цифровое образование сохраняется — но деньги инвесторов возвращаются совсем не по тем правилам, по которым они распределялись несколько лет назад.
🌟 В 2022 году объем венчурных инвестиций в edtech превысил $200 млн. В 2023 он резко сократился примерно до $58 млн. Данные за следующие годы в разных частях отчета несколько расходятся, поэтому я бы не пыталась строить из них непрерывную кривую. Но направление авторы описывают вполне определенно: после спада капитал возвращается, однако становится гораздо более избирательным.
И это происходит на фоне роста самого рынка. В 2025 году вьетнамский edtech оценивается примерно в $1,1 млрд. Онлайн-образование, по приведенным в отчете прогнозам, в ближайшие годы тоже продолжит расти двузначными темпами.
То есть растущий образовательный рынок больше не означает автоматически растущий инвестиционный рынок.
🌟 В период дешевого капитала работала относительно понятная логика: рынок образования огромен, проникновение цифровых продуктов пока невелико, значит, быстро набираем пользователей и захватываем долю. Убыточность сегодня можно оправдать масштабом завтра. Теперь инвестор хочет гораздо раньше понять, где именно находится экономическая и образовательная ценность продукта.
В отчете среди компаний, которые продолжают привлекать капитал, выделяются проекты с большими массивами данных об обучающихся, применением ИИ, более понятной моделью выручки и потенциалом масштабирования за пределы Вьетнама. В 2025 году Manabie привлекла $23 млн, Kyna English — более $10 млн, Galaxy Education — около $10 млн; инвестиции получила и VUIHOC.
*️⃣ Меняется и то, во что вкладываются. Например, японская Gakken Holdings вместе с Asia Business Builders приобрела 54,5% Quang Ich Technology Group — компании, которая делает LMS, системы управления школами и решения для работы с образовательными данными. Авторы отчета видят здесь более широкий сдвиг инвестиций в сторону B2B: инфраструктуры, управления и данных.
Глобально в edtech в 2025 году было инвестировано около $2,6 млрд венчурного капитала в рамках примерно 342 сделок. Это несопоставимо с инвестиционным бумом пандемийных лет. Авторы отчета описывают новый цикл довольно точно: вместо growth at all costs инвесторы ищут устойчивые модели выручки, прибыльность, доказанную эффективность обучения и связь продукта с результатами на рынке труда.
💫 Edtech постепенно лишается права быть исключением.
Долгое время образовательному стартапу было сравнительно легко объяснить свою потенциальную ценность через масштаб проблемы. Людей нужно переучивать. Хороших преподавателей не хватает. Образование дорогое. Цифровизация неизбежна. Миллиарды людей чему-то учатся — значит, рынок огромен. Все это по-прежнему правда. Но огромная социальная проблема еще не означает хорошую бизнес-модель.
А распространение генеративного ИИ делает этот вопрос еще неприятнее. Если генерацию объяснений, упражнений, тестов, учебных планов и даже работу простого ИИ-тьютора можно сравнительно быстро воспроизвести с помощью доступных моделей, наличие таких функций перестает само по себе создавать устойчивое преимущество.
Поэтому ценность начинает смещаться глубже: к собственным данным, пониманию поведения учащегося, интеграции в образовательные процессы, способности удерживать пользователя и — самое сложное — показывать, что после взаимодействия с продуктом человек действительно чему-то научился.
Раньше инвестору можно было продавать историю о том, сколько людей потенциально можно научить. Теперь все чаще придется отвечать на два гораздо менее романтичных вопроса: сколько стоит их научить — и как мы поняли, что обучение вообще произошло?
И это происходит на фоне роста самого рынка. В 2025 году вьетнамский edtech оценивается примерно в $1,1 млрд. Онлайн-образование, по приведенным в отчете прогнозам, в ближайшие годы тоже продолжит расти двузначными темпами.
То есть растущий образовательный рынок больше не означает автоматически растущий инвестиционный рынок.
В отчете среди компаний, которые продолжают привлекать капитал, выделяются проекты с большими массивами данных об обучающихся, применением ИИ, более понятной моделью выручки и потенциалом масштабирования за пределы Вьетнама. В 2025 году Manabie привлекла $23 млн, Kyna English — более $10 млн, Galaxy Education — около $10 млн; инвестиции получила и VUIHOC.
Глобально в edtech в 2025 году было инвестировано около $2,6 млрд венчурного капитала в рамках примерно 342 сделок. Это несопоставимо с инвестиционным бумом пандемийных лет. Авторы отчета описывают новый цикл довольно точно: вместо growth at all costs инвесторы ищут устойчивые модели выручки, прибыльность, доказанную эффективность обучения и связь продукта с результатами на рынке труда.
Долгое время образовательному стартапу было сравнительно легко объяснить свою потенциальную ценность через масштаб проблемы. Людей нужно переучивать. Хороших преподавателей не хватает. Образование дорогое. Цифровизация неизбежна. Миллиарды людей чему-то учатся — значит, рынок огромен. Все это по-прежнему правда. Но огромная социальная проблема еще не означает хорошую бизнес-модель.
А распространение генеративного ИИ делает этот вопрос еще неприятнее. Если генерацию объяснений, упражнений, тестов, учебных планов и даже работу простого ИИ-тьютора можно сравнительно быстро воспроизвести с помощью доступных моделей, наличие таких функций перестает само по себе создавать устойчивое преимущество.
Поэтому ценность начинает смещаться глубже: к собственным данным, пониманию поведения учащегося, интеграции в образовательные процессы, способности удерживать пользователя и — самое сложное — показывать, что после взаимодействия с продуктом человек действительно чему-то научился.
Раньше инвестору можно было продавать историю о том, сколько людей потенциально можно научить. Теперь все чаще придется отвечать на два гораздо менее романтичных вопроса: сколько стоит их научить — и как мы поняли, что обучение вообще произошло?
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
⚡3🕊1
Сохранение природы — одна из тех задач, в которых особенно трудно соотнести масштаб проблемы с горизонтом человеческих решений. Восстановление леса, почвы или водной экосистемы может занимать десятилетия. Политические и бизнес-решения принимаются в гораздо более коротких циклах, а последствия сегодняшнего выбора достаются в том числе людям, которые пока не могут на него повлиять.
Поэтому так важно, какое место экологическая повестка занимает в общественной жизни: что мы знаем о состоянии природы, какие решения считаем допустимыми, чему учим детей и готовы ли сами пересматривать привычные способы действовать. Устойчивое развитие требует способности видеть связи между благополучием человека, устройством экономики и состоянием экосистем. Эту способность нужно последовательно развивать.
В эти дни в Ереване проходит COP17 — конференция сторон Конвенции ООН о биологическом разнообразии. Для Армении и постсоветского пространства это важная возможность включиться в международный разговор о сохранении природы. Увидеть, над чем работают в других странах, какие подходы пробуют, с какими трудностями сталкиваются и что из этого опыта применимо у нас.
Для образовательного сообщества особенно ценно разобраться, как в мире учат жить с пониманием этих взаимосвязей. Как экологические темы входят в школьные программы, как готовят преподавателей, как поддерживают молодежные инициативы. Какие формы обучения помогают человеку разобраться в сложной проблеме, оценить последствия решения и принять участие в его реализации. Перенимать такой опыт — тоже серьезная работа: нужно понять, за счет чего действует подход и какие условия понадобятся, чтобы он был полезен в другой школе, городе или стране.
Для тех, кто связан с образовательными проектами, здесь есть несколько особенно интересных тем. Ниже — сессии из программы и вопросы, с которыми на них полезно смотреть.
📍 Learning Beyond the Classroom: Nutrition, Agriculture, and Biodiversity in Action («Обучение за пределами класса: питание, сельское хозяйство и биоразнообразие на практике»). Возможность связать учебные предметы через понятный повседневный опыт — еду. Откуда берутся продукты, как их выращивают, от чего зависит разнообразие нашего рациона? На таком материале можно строить исследовательские задания, в которых биология, география и экономика действительно нужны друг другу.
📍 Education for Nature: Building Teacher Capacity for Biodiversity Education («Образование в интересах природы: развитие компетенций педагогов для обучения вопросам биоразнообразия»). Экологические темы требуют поддержки самих преподавателей. Для методистов и руководителей программ здесь важен вопрос: какие знания, инструменты и партнерства позволят учителю уверенно работать с темой и включать ее в регулярное обучение?
📍 Multi-Stakeholder Dialogue on the Future of Biodiversity Education: From Awareness to Agency, Stewardship and Measurable Action («Диалог заинтересованных сторон о будущем образования в области биоразнообразия: от осведомленности к самостоятельному действию, ответственной заботе о природе и измеримым результатам»). В названии — задача для проектирования и оценки программ. Что считать результатом обучения: усвоенные понятия, готовность участвовать, самостоятельно принятое решение? И как проверить, что у учащегося появилась реальная возможность применить изученное?
📍 Young Enough to Start: Youth Changemakers Can Create Green Change in Their Communities («Начинать можно уже в молодости: как молодые инициаторы перемен могут помогать своим сообществам становиться экологичнее»). Тема для тех, кто развивает проектное обучение и молодежные инициативы. Здесь особенно интересна роль взрослых: помочь найти ресурсы, разобраться в ограничениях, договориться с партнерами и при этом сохранить за молодыми людьми право определять свой проект.
📍 The Mindful Activist: Healing Eco-Anxiety Through Youth Work and Art («Осознанный активист: работа с экотревогой через молодежные практики и искусство»). Для образовательных проектов это повод задуматься об эмоциональной стороне содержания. Как обсуждать экологические угрозы, оставляя пространство для переживаний, творчества и посильного действия? Насколько бережно устроена программа, которая предлагает подростку размышлять о будущем планеты?
📍 Youth as Agents of Change: School Feeding and Biodiversity («Молодежь как движущая сила перемен: школьное питание и биоразнообразие»). Школьная столовая дает материал для исследования всей системы: происхождения продуктов, закупок, меню, пищевых отходов. Образовательный потенциал здесь связан и с тем, насколько школа готова обсуждать с учениками собственные решения.
📍 Small Hands, Big Change: A Play-Based Waste Sorting Game for Young Children («Маленькие руки — большие перемены: игра по сортировке отходов для детей младшего возраста»). Интересный сюжет для дошкольного образования и игрового дизайна: как сделать экологическую практику доступной возрасту. И следующий методический вопрос — что поможет перенести освоенное в игре действие в повседневную жизнь?
📍 Nurturing Tomorrow: Global Action for Children and Nature («Заботясь о завтрашнем дне: глобальные действия в интересах детей и природы»). Возможность рассмотреть связь экологической повестки с условиями детства. Для образовательного проекта имеет значение и сама среда: есть ли у ребенка доступ к природе, место для наблюдений, безопасной игры и собственного исследования.
📍 STEM Students X Climate Innovations («Учащиеся STEM-направлений и климатические инновации»). Точка пересечения естественных наук, технологий, инженерии и математики с конкретными экологическими задачами. Для разработчиков программ здесь интересен путь от учебной идеи к проверке решения: какие данные собрать, как испытать прототип, по каким признакам судить о его пользе.
Обратите внимание, что на сайте ведется ютюб-тансляция мероприятий конференции!
Поэтому так важно, какое место экологическая повестка занимает в общественной жизни: что мы знаем о состоянии природы, какие решения считаем допустимыми, чему учим детей и готовы ли сами пересматривать привычные способы действовать. Устойчивое развитие требует способности видеть связи между благополучием человека, устройством экономики и состоянием экосистем. Эту способность нужно последовательно развивать.
В эти дни в Ереване проходит COP17 — конференция сторон Конвенции ООН о биологическом разнообразии. Для Армении и постсоветского пространства это важная возможность включиться в международный разговор о сохранении природы. Увидеть, над чем работают в других странах, какие подходы пробуют, с какими трудностями сталкиваются и что из этого опыта применимо у нас.
Для образовательного сообщества особенно ценно разобраться, как в мире учат жить с пониманием этих взаимосвязей. Как экологические темы входят в школьные программы, как готовят преподавателей, как поддерживают молодежные инициативы. Какие формы обучения помогают человеку разобраться в сложной проблеме, оценить последствия решения и принять участие в его реализации. Перенимать такой опыт — тоже серьезная работа: нужно понять, за счет чего действует подход и какие условия понадобятся, чтобы он был полезен в другой школе, городе или стране.
Для тех, кто связан с образовательными проектами, здесь есть несколько особенно интересных тем. Ниже — сессии из программы и вопросы, с которыми на них полезно смотреть.
Обратите внимание, что на сайте ведется ютюб-тансляция мероприятий конференции!
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Cop17Yerevangreenzone
COP17 Green Zone | Yerevan Armenia
Explore the COP17 Green Zone, where innovation, sustainability, culture, and public engagement come together through exhibitions, events, and interactive…
❤🔥1✍1
В отчете о вьетнамском edtech меня зацепил сегмент, который легко пропустить на фоне школьного образования и ИИ, — обучение работающих взрослых.
Рабочая сила Вьетнама в 2025 году — 53,5 млн человек. При этом формальную профессиональную квалификацию или сертификат имеют только 29,2% работников. И одновременно растет спрос на цифровые навыки, ИИ, аналитику данных, кибербезопасность, облачные технологии и иностранные языки.
Отдельно существует огромная система профессионального образования: в 2024 году она охватила около 2,43 млн человек. Причем примерно 1,9 млн из них проходили программы начального уровня продолжительностью менее трех месяцев. Сейчас государство перестраивает этот сегмент: цифровизирует прием и обновляет программы в сторону практических и цифровых навыков, иностранных языков и компетенций, связанных с «зеленой» трансформацией. Но интересны здесь не столько масштабы, сколько постепенно размывающиеся границы.
Мы привыкли раскладывать образование взрослых по институциональным коробочкам.
Есть профессиональное образование, которое дает квалификацию. Есть дополнительное образование, куда человек приходит сам. Есть корпоративное обучение, которое организует работодатель под свои задачи. В реальной профессиональной жизни эти границы становятся все менее очевидными. В самом отчете рядом существуют переобучение, повышение квалификации и карьерные переходы. Обучение оказывается встроено непосредственно в экономическую трансформацию региона.
Завод автоматизируется → меняется содержание работы → нужны другие компетенции → работника нужно доучивать. Приходит иностранное производство → возникает спрос на язык и новые производственные стандарты. Меняются технологии → часть профессионального знания быстро устаревает.
И в такой системе становится сложнее провести границу между «обучением сотрудника для компании» и «развитием человека для следующего этапа его карьеры».
Традиционная модель корпоративного обучения во многом строилась вокруг организации: у компании есть стратегия → из нее следуют необходимые компетенции → компания устраняет дефициты сотрудников. Но если технологии и содержание профессий меняются достаточно быстро, возникает другая задача: поддерживать способность человека переходить между задачами, ролями, специализациями, а иногда и профессиями.
Компания в этой модели остается одним из заказчиков обучения, но перестает быть единственной рамкой, внутри которой существует профессиональное развитие. Сам отчет осторожно называет происходящее формированием модели непрерывного образования. Авторы связывают ее одновременно со старением населения, необходимостью обновлять навыки и растущим количеством карьерных переходов.
Непрерывное образование — это не просто ситуация, в которой человек всю жизнь периодически покупает новые курсы. Это изменение архитектуры профессионального развития. Университет или колледж дают первоначальную базу. Работодатель становится одной из образовательных сред. Профессиональные платформы закрывают возникающие дефициты. Короткие программы позволяют быстро получить отдельную квалификацию. Сертификаты фиксируют новые компетенции. А человек на протяжении карьеры перемещается между этими системами.
Рабочая сила Вьетнама в 2025 году — 53,5 млн человек. При этом формальную профессиональную квалификацию или сертификат имеют только 29,2% работников. И одновременно растет спрос на цифровые навыки, ИИ, аналитику данных, кибербезопасность, облачные технологии и иностранные языки.
Отдельно существует огромная система профессионального образования: в 2024 году она охватила около 2,43 млн человек. Причем примерно 1,9 млн из них проходили программы начального уровня продолжительностью менее трех месяцев. Сейчас государство перестраивает этот сегмент: цифровизирует прием и обновляет программы в сторону практических и цифровых навыков, иностранных языков и компетенций, связанных с «зеленой» трансформацией. Но интересны здесь не столько масштабы, сколько постепенно размывающиеся границы.
Мы привыкли раскладывать образование взрослых по институциональным коробочкам.
Есть профессиональное образование, которое дает квалификацию. Есть дополнительное образование, куда человек приходит сам. Есть корпоративное обучение, которое организует работодатель под свои задачи. В реальной профессиональной жизни эти границы становятся все менее очевидными. В самом отчете рядом существуют переобучение, повышение квалификации и карьерные переходы. Обучение оказывается встроено непосредственно в экономическую трансформацию региона.
Завод автоматизируется → меняется содержание работы → нужны другие компетенции → работника нужно доучивать. Приходит иностранное производство → возникает спрос на язык и новые производственные стандарты. Меняются технологии → часть профессионального знания быстро устаревает.
И в такой системе становится сложнее провести границу между «обучением сотрудника для компании» и «развитием человека для следующего этапа его карьеры».
Традиционная модель корпоративного обучения во многом строилась вокруг организации: у компании есть стратегия → из нее следуют необходимые компетенции → компания устраняет дефициты сотрудников. Но если технологии и содержание профессий меняются достаточно быстро, возникает другая задача: поддерживать способность человека переходить между задачами, ролями, специализациями, а иногда и профессиями.
Компания в этой модели остается одним из заказчиков обучения, но перестает быть единственной рамкой, внутри которой существует профессиональное развитие. Сам отчет осторожно называет происходящее формированием модели непрерывного образования. Авторы связывают ее одновременно со старением населения, необходимостью обновлять навыки и растущим количеством карьерных переходов.
Непрерывное образование — это не просто ситуация, в которой человек всю жизнь периодически покупает новые курсы. Это изменение архитектуры профессионального развития. Университет или колледж дают первоначальную базу. Работодатель становится одной из образовательных сред. Профессиональные платформы закрывают возникающие дефициты. Короткие программы позволяют быстро получить отдельную квалификацию. Сертификаты фиксируют новые компетенции. А человек на протяжении карьеры перемещается между этими системами.
✍5❤🔥1
Приёмный ребёнок в школе: кто к кому должен адаптироваться?
Мы привыкли рассматривать школьную адаптацию как задачу ребёнка: научиться соблюдать правила, выстраивать отношения со сверстниками, соответствовать академическим требованиям. Но насколько сама школа готова адаптироваться к детям с принципиально разным жизненным опытом?
Для приёмного ребёнка школа может стать пространством восстановления доверия к взрослым, формирования привязанностей и приобретения опыта успеха. А может, напротив, актуализировать травматический опыт, усилить чувство отчуждения и стать источником новой психологической травмы.
Здесь возникает важный вопрос: что мы считаем проблемой адаптации — особенности поведения ребёнка или неспособность образовательной среды учитывать причины этого поведения?
С 2021 года фонд «Волонтёры в помощь детям-сиротам» исследует интеграцию приёмных детей в общество и школьную среду. В 2025 году совместно с исследовательской командой 2ГИС фонд провёл опрос, в котором приняли участие 1325 педагогов и 529 школьников.
Исследователи изучали, с какими трудностями сталкиваются учителя при работе с детьми с опытом сиротства и как сами школьники воспринимают сверстников из приёмных семей.
Мне кажется особенно важным, что исследование рассматривает проблему с разных сторон. Ведь инклюзивность образовательной среды определяется не только наличием специальных программ и подготовленных специалистов, но и повседневными отношениями между детьми и взрослыми.
Уже завтра, 23 октября, фонд представит результаты исследования на круглом столе «Приёмные дети в школьной среде: проблемы и пути решения».
Участники обсудят выявленные трудности, возможности поддержки приёмных семей и методические материалы, разработанные по результатам исследования.
Приглашаются учителя, школьные психологи, социальные педагоги, руководители образовательных организаций и специалисты, работающие с замещающими семьями.
📍 23 октября 2026 года, 11:00–14:00 (мск)
Формат: очно в Москве и онлайн. Участие бесплатное.
🔗 Регистрация на круглый стол: https://leader-id.ru/events/617047
Если возникли проблемы с регистрацией на Leader-ID — https://bf-volontery-v-pomo-event.timepad.ru/event/4165
Или письмом на cherbukasova@mail.ru
Мы привыкли рассматривать школьную адаптацию как задачу ребёнка: научиться соблюдать правила, выстраивать отношения со сверстниками, соответствовать академическим требованиям. Но насколько сама школа готова адаптироваться к детям с принципиально разным жизненным опытом?
Для приёмного ребёнка школа может стать пространством восстановления доверия к взрослым, формирования привязанностей и приобретения опыта успеха. А может, напротив, актуализировать травматический опыт, усилить чувство отчуждения и стать источником новой психологической травмы.
Здесь возникает важный вопрос: что мы считаем проблемой адаптации — особенности поведения ребёнка или неспособность образовательной среды учитывать причины этого поведения?
С 2021 года фонд «Волонтёры в помощь детям-сиротам» исследует интеграцию приёмных детей в общество и школьную среду. В 2025 году совместно с исследовательской командой 2ГИС фонд провёл опрос, в котором приняли участие 1325 педагогов и 529 школьников.
Исследователи изучали, с какими трудностями сталкиваются учителя при работе с детьми с опытом сиротства и как сами школьники воспринимают сверстников из приёмных семей.
Мне кажется особенно важным, что исследование рассматривает проблему с разных сторон. Ведь инклюзивность образовательной среды определяется не только наличием специальных программ и подготовленных специалистов, но и повседневными отношениями между детьми и взрослыми.
Уже завтра, 23 октября, фонд представит результаты исследования на круглом столе «Приёмные дети в школьной среде: проблемы и пути решения».
Участники обсудят выявленные трудности, возможности поддержки приёмных семей и методические материалы, разработанные по результатам исследования.
Приглашаются учителя, школьные психологи, социальные педагоги, руководители образовательных организаций и специалисты, работающие с замещающими семьями.
📍 23 октября 2026 года, 11:00–14:00 (мск)
Формат: очно в Москве и онлайн. Участие бесплатное.
🔗 Регистрация на круглый стол: https://leader-id.ru/events/617047
Если возникли проблемы с регистрацией на Leader-ID — https://bf-volontery-v-pomo-event.timepad.ru/event/4165
Или письмом на cherbukasova@mail.ru
⚡3👏1
Могут ли курсы увлекать сотрудников так же, как хорошая книга или захватывающий сериал? Да!
⚪️ 28 октября в 11:00 (МСК) приходите на бесплатный вебинар Академии iSpring «Как оживить лонгриды с помощью сторителлинга» и вы узнаете, как превратить обычные тексты в истории, добавлять интерактив и визуальные элементы, чтобы материал лучше усваивался.
Всё — на конкретных примерах, которые вы сможете сразу применить в своих курсах.
Программа вебинара:
🟢 что такое сторителлинг в обучении и зачем он нужен;
🟢 как выстроить историю: вся структура — от завязки и конфликта до финала;
🟢 где и как уместно использовать диалоги в обучающих материалах;
🟢 как усилить историю визуально.
⚡️ Экспертизой поделится Александра Стадник — ментор по hard-skills в разработке курсов.
🎁 Аттестация по работе с искусственным интеллектом, запись вебинара и презентации спикера — в подарок каждому участнику.
👉 Записаться на вебинар
📆 28 октября в 11:00 по МСК
Всё — на конкретных примерах, которые вы сможете сразу применить в своих курсах.
Программа вебинара:
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
✍2⚡2
В Vietnam’s EdTech White Paper 2026 одним из факторов успеха edtech-компаний авторы называют способность внедрить продукт, а не просто качество самого продукта. Для образовательных организаций становится недостаточно купить LMS, систему аналитики или решение на базе ИИ. Нужны интеграция с существующими системами, перенос и синхронизация данных, обучение преподавателей и администраторов, техническая поддержка, информационная безопасность — и возможность оценить, что изменилось после внедрения.
На первый взгляд ничего революционного. Корпоративный софт давно живет по этим правилам. Но образовательные технологии долгое время обсуждались через свойства самого продукта. Насколько хорош интерфейс? Есть ли адаптивность? Геймификация? Аналитика? ИИ? Насколько качественный контент?
Получалась довольно простая конструкция:
есть образовательная проблема → появляется более совершенная технология → проблема решается лучше.
На практике между вторым и третьим пунктом находится организация.
Можно купить прекрасную LMS и продолжить использовать ее как хранилище PDF. Можно внедрить образовательную аналитику, но не изменить ни одного управленческого решения на основании полученных данных. Можно дать преподавателям ИИ-инструменты, которыми они не будут пользоваться. Можно автоматизировать обратную связь так, что преподаватели начнут ее игнорировать, а учащиеся — воспринимать как очередной машинный шум.
Технология внедрена. Изменений нет.
Вьетнамский рынок в этом смысле интересен масштабом происходящего. В стране цифровизация образования идет не только на уровне отдельных приложений. Национальная база дошкольного и школьного образования содержит данные 53 979 образовательных организаций, а система высшего образования — данные 470 организаций, более чем 25 тысяч образовательных программ и почти 3 млн учащихся. Параллельно развиваются электронные учебные материалы, цифровые записи, системы управления школами и университетами. И чем больше таких систем появляется, тем меньше ценность отдельного продукта определяется набором его функций. Появляется другой вопрос: насколько хорошо он способен стать частью уже существующей образовательной системы?
💬 Предположим, компания внедряет ИИ для корпоративного обучения. Она может купить систему, которая умеет анализировать запрос сотрудника, рекомендовать материалы и генерировать индивидуальные задания. Но способность организации персонализировать развитие сотрудников от этого автоматически не возникает. Для этого нужно решить, какие данные система получает о сотруднике. Договориться, что считать компетенцией и как ее измерять. Перестроить процессы L&D. Определить роль руководителя. Научить сотрудников пользоваться новой системой. Решить вопросы конфиденциальности. Понять, по каким показателям через полгода будет оцениваться результат. И внезапно выясняется, что большая часть работы происходит не внутри технологии, а вокруг нее.
👉 Чем технологичнее становится edtech, тем больше его реальный эффект зависит от организационного развития.
На первый взгляд ничего революционного. Корпоративный софт давно живет по этим правилам. Но образовательные технологии долгое время обсуждались через свойства самого продукта. Насколько хорош интерфейс? Есть ли адаптивность? Геймификация? Аналитика? ИИ? Насколько качественный контент?
Получалась довольно простая конструкция:
есть образовательная проблема → появляется более совершенная технология → проблема решается лучше.
На практике между вторым и третьим пунктом находится организация.
Можно купить прекрасную LMS и продолжить использовать ее как хранилище PDF. Можно внедрить образовательную аналитику, но не изменить ни одного управленческого решения на основании полученных данных. Можно дать преподавателям ИИ-инструменты, которыми они не будут пользоваться. Можно автоматизировать обратную связь так, что преподаватели начнут ее игнорировать, а учащиеся — воспринимать как очередной машинный шум.
Технология внедрена. Изменений нет.
Вьетнамский рынок в этом смысле интересен масштабом происходящего. В стране цифровизация образования идет не только на уровне отдельных приложений. Национальная база дошкольного и школьного образования содержит данные 53 979 образовательных организаций, а система высшего образования — данные 470 организаций, более чем 25 тысяч образовательных программ и почти 3 млн учащихся. Параллельно развиваются электронные учебные материалы, цифровые записи, системы управления школами и университетами. И чем больше таких систем появляется, тем меньше ценность отдельного продукта определяется набором его функций. Появляется другой вопрос: насколько хорошо он способен стать частью уже существующей образовательной системы?
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
✍1💯1