Беда русской философии не только в том, что она всегда культуризировалась, еще не став сама собой, но и в том, что она всегда безумно историзировалась. При этом немедленно русская история проецируется на мировую, что абсурдно. Утрачивается ощущение нормальности твоей собственной жизни. Если твоя история такая исключительная, если ты уж совсем несчастен и осознаешь это, то теряет смысл вообще любая нормальная история. Отсюда безумное историческое высокомерие. Скажем, беседуя с историком из Уругвая, советский историк не может все-таки сдержать улыбку: да что там у вас могло быть в Уругвае. Между тем реальная человеческая история Уругвая была такой же, как и во всякой другой стране.

А русский историк не хочет понять, что история России прошла мимо Уругвая, как история Уругвая прошла Мимо России. Потому что историческое мышление это одно из самых субъективных и нефилософских форм мышления. И хороший историк этот тот, который осознает субъективность своей ситуации в отношении к истории. Осознает свою концептуальность, свою методологичность, место своего исторического наблюдения. В каком-то смысле каждая история уникальна. Но русский историзм ориентирован на русскую историю как на абсолютно уникальную, по сравнению с которой все остальные истории как бы нормальны. Нормальны в уничижительном смысле.

То, что происходит сейчас, ставит человека перед выбором исторической точки зрения: а что ты вообще хочешь? Быть участником великой, уникальной истории или нормальной, «банальной» истории, где, скажем, тебя не будут бить лопатой по голове. А если будут, то только в порядке исключения. Русский исторически мыслящий человек обычно хочет одновременно того и другого, хочет быть и уникальным, и жить нормально. А вот этого, по-моему, в мировой истории ни у кого еще не получалось.

Александр Пятигорский

— Илья Митрич, а из каких народов Ленин будет? Словом, где он родился и произрастал?
— Ленин-то? Русский.
— Хо?!
— Верно, русский.
— Нет, браток! Ты, видать, плохо об нем знаешь, — с оттенком собственного превосходства проба-
сил Чикамасов. — Знаешь, каких он кровей? Наших. Сам он из донских казаков, родом из Сальского округа, станицы Великокняжеской, — понял? Служил батарейцем, гутарют. И личность у него подходящая, — как у низовских казаков: скулья здоровые и опять же глаза.
— Откуда ты слышал?
— Гутарили промеж собой казаки, довелось слыхать.
— Нет, Чикамасов! Он — русский, Симбирской губернии рожак.
— Нет, не поверю. А очень даже просто не поверю! Пугач из казаков? А Степан Разин? А Ермак Тимофеевич? То-то и оно! Все, какие беднеюшчий народ на царей подымали, — все из казаков. А ты вот говоришь — Сибирской губернии. Даже обидно, Митрич, слухать такое...
Улыбаясь, Бунчук спросил:
— Так говорят, что — казак?
— Он и есть казак, тольки зараз не объявляется.
Я, как на личность глазами кину, — доразу опознаю.—
Чикамасов закурил и, дыша в лицо Бунчуку густым махорочным запахом, задумчиво кашлянул.— Диву я даюсь, и мы тут до драки спорили: ежели он, Владимир Ильгич — нашинский казак, батареец, то откель он мог такую огромную науку почерпнуть? Гутарют, будто спервоначалу войны попал он к немцам в плен, обучался там, а потом все науки прошел, да как начал ихних рабочих бунтовать да ученым очки вставлять, — они и перепужались до смерти. «Иди, говорят, лобастый, восвоясы, Христос с тобою, а то ты нам таких делов напутляешь, что и в жисть не расхлебать!» — и проводили его в Россию, забоялись, как бы он рабочих не настропалил. Ого! Он, брат, зубец! - не без хвастливости произнес Чикамасов последнюю фразу и радостно засмеялся в темноту.— Ты, Митрич, не видал его? Нет? Жалко. Гутарют, у него башка агромадная. — Покашлял, выпустил через ноздрину рыжий сноп дыма и, докуривая цигарку, продолжал: — Во каких бабы побольше бы родили. Зубец, пра! Он ишо не одному царю перекрут сделает...— И вздохнул: — Нет, Митрич, ты не спорий со мной: Ильгич-то — казак...
Чего уж там тень наводить! В Сибирской губернии таких и на кореню не бывает.

Михаил Шолохов
Тихий Дон

Вчера после эфира по Дэвиду Линча к нам на улице подошел бариста из кофейни возле Маяка и дал стакан с горячим глинтвейном. А по дороге к метро всадник на белом коне попросил зажигалку.

Какое имя у панды, которая убивает людей?

Прочитал в январе:

1. Мятежный ангел», Эмир Кустурица, 187 страниц +++
На удивление хорошая проза от великого режиссера. Думал, будет автобиография, а это скорее художественное размышление о любви автора к Петеру Хандке и его прозе.

2. «Наивный и сентиментальный писатель», Орхан Памук, 222 страницы +
Турецкий живой классик читает курс по чтению великих романов XIX века. Слабовато.

3. «Как мы жили в СССР», Дмитрий Травин, 511 страниц
Книга, в предисловии которой автор заявляет, что не хочет чернить память о стране своей молодости, но по итогу получается довольно беспросветная картина экономики и политики, приведшая к распаду страны.

4. «Тихий Дон. Том 1», Михаил Шолохов, 414 страниц +++
Невероятный по живости и языку роман. Рад, что читаю его только сейчас, а не в школе.

5. «Ночная смена», Алексей Поляринов, 284 страницы ++
Поляринов умеет соблазнять на чтение. После этого сборника скачал себе десяток романов. Не факт, что прочитаю, но талант к эссеистике замечательный.

Вот до таких шести критериев плохой поэзии мы сегодня договорились:

• Тавтологичность
• Вторичность
• Банальность
• Избыточность
• Ясность или оглядка (автор боится быть не понятым)
• Безопасность

Так вот, то, что бытие говорит через человека, есть выражение в конечной философской форме, или в завершенной философской форме, вернее, в итоговой философской форме, другого пафоса, который возник в культуре XX века. Я бы назвал его пафосом скромности интеллектуала, то есть что, в общем‑то будучи интеллектуалами, мы такие же кретины, как и все остальные, и что если мы что‑нибудь знаем, то только максимально себя устраняя и просто до конца доводя свое дело, которое тогда скажется через нас. Что там учить других, когда я сам мало что понимаю. Давай по‑мастеровому, на полную катушку, до конца сделаем то, к чему есть призвание, и если что‑нибудь скажется, то оно скажется через меня, и я по отношению к сказанному буду в таком же положении, как и читатель, то есть мы оба одинаково будем понимать и не понимать сказанное. Отсюда отказ от авторства, то есть отказ от собственности на произведение как на что‑то, являющееся моим продуктом, которым я полностью владею и который я полностью понимаю. За словами расшифровываются крупные культурные пласты и их сцепления: одно сцепление — предположение, что я владею знанием (учительство), другое — дать через себя сказаться чему‑то. Хайдеггер скажет: дать через себя сказаться бытию, и то, что выскажется, для меня, в общем, тоже будет не очень понятно. Я не помню, цитировал ли прекрасные слова Борхеса; он сказал очень интересную вещь (которую можно сказать только в контексте культуры XX века, уже умудренной своей собственной историей, в том числе и умудренной экзистенциализмом, феноменологией и так далее): в каком‑то смысле всякая поэзия таинственна. Всякая поэзия таинственна, никому не дано знать то, что повезло написать поэту, — это то же самое, что сказать, что я что‑то сделал, полностью следуя законам своего мастерства или ремесла; дай бог, если что‑то высказалось само: ведь не я сказал, и это высказанное таинственно и для меня тоже. Я еще должен понять. Аналогичную вещь говорили, кстати, и символисты. Я говорил, по‑моему, ссылаясь на Малларме, что стихи не пишутся идеями, они пишутся словами. Это означает простую вещь: я пишу не понятое мною, то есть не выражаю идею, которой я владею и которую знаю, а я пишу, чтобы понять. Словесная конструкция потом для меня есть предмет возможного понимания, а не наоборот, что у меня в голове есть готовые мысли и я их сейчас выражу в стихах, найду для данных мыслей подобающую форму. Да нет. Малларме полушутя говорил: стихи не пишутся идеями, они пишутся словами. Но это не просто бутада, острота Малларме, имеющая какое‑то чисто обыденное значение, а выражение нерва современного поэтического творчества, в котором очень живо сознание того, что произведение не есть что‑то, что есть собственность автора, и, соответственно, не есть орудие учительства.

Мераб Мамардашвили
Очерк современной европейской философии
Лекция 14

Задача права вовсе не в том, чтобы лежащий во зле мир обратился в Царство Божие, а только в том, чтобы он — до времени не превратился в ад.

Владимир Соловьев

Кто дальше от совершенства: тот, кто любит Бога, или тот, кто Бога ненавидит?

Тому, кто любит Бога, нужны семь перерождений, чтобы достигнуть совершенства, а тому, кто ненавидит Бога, нужны только три, ибо тот, кто ненавидит Его, будет думать о нём больше, чем тот, кто любит.

Индийский афоризм

Позади всех плетется мужик, не похожий на других. У него бритый подбородок, седые усы и какой-то непонятный клапан позади на сермяге; под мышками две скрипки, завернутые в платки. Не нужно спрашивать, кто он и откуда у него эти скрипки. Непутевый, не степенный, хворый, чувствительный к холоду, неравнодушный к водочке, робкий, всю свою жизнь прожил он лишним, ненужным человеком сначала у отца, потом у брата. Его не отделяли, не женили… Нестоящий человек! На работе он зябнул, хмелел от двух рюмок, болтал зря и умел только играть на скрипке да возиться с ребятами на печке. Играл он и в кабаке, и на свадьбах, и в поле, и ах как играл! Но вот брат продал избу, скот и все хозяйство и идет с семьей в далекую Сибирь. И бобыль тоже идет – деваться некуда. Берет он с собой и обе скрипки… А когда придет на место, станет он зябнуть от сибирского холода, зачахнет и умрет тихо, молча, так что никто не заметит, а его скрипки, заставлявшие когда-то родную деревню и веселиться и грустить, пойдут за двугривенный чужаку-писарю или ссыльному, ребята чужака оборвут струны, сломают кобылки, нальют в нутро воды… Вернись, дядя!

Антон Чехов
Из Сибири

— Я вот что хочу вам объяснить... — говорит он вполголоса, чтобы хозяин не услышал. — Народ здесь в Сибири темный, бесталанный. Из России везут ему сюда и полушубки, и ситец, и посуду, и гвозди, а сам он ничего не умеет. Только землю пашет да вольных возит, а больше ничего... Даже рыбы ловить не умеет. Скучный народ, не дай бог, какой скучный! Живешь с ними и только жиреешь без меры, а чтоб для души и для ума — ничего, как есть! Жалко смотреть, господин! Человек-то ведь здесь стоящий, сердце у него мягкое, он и не украдет, и не обидит, и не очень чтоб пьяница. Золото, а не человек, но, гляди, пропадает ни за грош, без всякой пользы, как муха или, скажем, комар. Спросите его: для чего он живет?
— Человек работает, сыт, одет, — говорю я. — Что же ему еще нужно?
— Все-таки он должен понимать, для какой надобности он живет. В России небось понимают!
— Нет, не понимают.
— Это никак невозможно, — говорит Петр Петрович, подумав. — Человек не лошадь. Примерно, у нас по всей Сибири нет правды. Ежели и была какая, то уж давно замерзла. Вот и должен человек эту правду искать. Я мужик богатый, сильный, у заседателя руку имею и могу вот этого самого хозяина завтра же обидеть: он у меня в тюрьме сгниет, и дети его по миру пойдут. И нет на меня никакой управы, а ему защиты, потому без правды живем... Значит, в метрике только записано, что мы люди, Петры да Андреи, а на деле выходим — волки. Или вот в рассуждении бога... Дело нешуточное, страшное, а хозяин ложился и только три раза лоб перекрестил, как будто это и всё; наживает и прячет деньги, небось, гляди, уж сот восемь скопил, всё новых лошадей прикупает, а спросил бы себя, для чего это? Ведь на тот свет не возьмешь! Он и спросил бы, да не понимает: ума мало.
Долго говорит Петр Петрович... Но вот и он кончил; вот уж и светает, и поют петухи.

Антон Чехов
Из Сибири

Не просто вкусно, а

Знак — не есть примета сущего, а есть примета не сущего. Знак — ответ не сущего из мира не сущего. В этом знак противоположен символу, который всегда — от Сущего. Сущее хочет не подчинения необходимости, а знания свободы.

Александр Пятигорский
Философия одного переулка

Страдание есть комплексная реакция чувствилища на не-принятие реальности: «она меня не любит, и я страдаю». Как только приму, что не любит, страдание утихнет и придет грусть от невозможности или ещё какое чувство.

Вопрос — как принять?

В пятницу пройдет вот такое мероприятие, коллеги из Альпины попросили распространить.

И Максим Калинин, и Екатерина Давыдова — отличные спикеры, глубокие люди и талантливые авторы, очень рекомендую!
А если не слушали наши разговоры с ними в рамках ПСЕС, то еще успеете насладиться до личной встречи.

Разговор о сирийских мистиках с Максимом Калининым

Разговор о Юнге с Екатериной Давыдовой

Но самая идея вечных адских мук, безобразная и садичная, но представляющая сложную философскую проблему, в сущности, лишает ценности духовную и моральную жизнь человека. Она превращает жизнь в судебный процесс, грозящий пожизненной каторгой. Эта идея обнаруживает самое мрачное подсознательное в человеке. Ад существует как человеческий опыт, как человеческий путь. Но безобразна всякая онтология ада. В моем отношении к христианству я делил людей на сторонников и противников ада. Этим определялась моя оценка христиан. Я убежден, что сторонниками ада являются люди, которые его хотят, для других, конечно. Христиане часто бывали утонченными садистами.

Николай Бердяев
Самопознание

У нас совсем не было такого чувства, что мы провалились, наоборот, настроение у нас было победное, нам казалось, что начинается новая эра в освободительном движении, что повсюду, и даже в Западной Европе, будет резонанс на наш арест. Без преувеличения могу сказать, что чувствовал себя в тюрьме очень приятно. Первые дни в огромном общем помещении я прочел ряд докладов. На следующий день после ареста к нам приехал киевский генерал-губернатор генерал-адъютант Драгомиров, с которым у моих родителей были довольно близкие отношения. Генерал Драгомиров вошел с жандармским генералом и прокурором. Он сказал нам целую речь, из которой мне запомнились слова: «Ваша ошибка в том, что вы не видите, что общественный процесс есть процесс органический, а не логический, и ребенок не может родиться раньше, чем на девятом месяце».

Николай Бердяев
Самопознание

Положение Декарта - что каждый может мыслить и познать и что поэтому можно установить правила познания общие, в принципе хотя бы, для всех, — хотя и было типичной истиной семнадцатого века, не нуждается в опровержении в двадцатом. Но двадцатый век принес с собой догадку (а точнее, вынудил нас начать догадываться), что "может" не значит "хочет". Любая эпистемология, любая методология познания, по определению, неприложима к интенции познания. Да, разумеется, правила познания вчерашнего дня могут сегодня и устареть. Но и устаревая, они продолжают фигурировать как аргументы. Однако желание или не-желание знать не подчиняется силе аргумента вчерашнего дня: оно нуждается в другой силе и, более того, в другом, особом способе знания себя. Способе, который часто оказывается непригодным уже на другой день и тем паче — в другом сезоне. То есть ни сила, ни способ здесь — не сохраняются! Георгий Иванович любил повторять: "Знатоки времени знают свое время и оттого не зависят от времени вообще". А когда мы видим, как что-то, что раньше работало, теперь
"вдруг" перестало работать, то твой Третий говорит:
"Оно перестало хотеть работать". Но могущие знать
не могут силой принуждаться к знанию, если они не хотят знать, и уже менее всего — к желанию знать. Оттого, вероятно, знающие нашего времени прибегли к намеку как к способу наведения могущего и хотящего знать на знание. Но намек крайне опасен для идиота, ибо тот постарается увидеть в нем подтверждение, положение, правило или, что страшнее всего, руководство к действию. В то время как реальная цель намека — изменить направление твоей интенции к знанию. И уж конечно, он, идиот, никогда не будет в состоянии увидеть намек в том, что является по форме полной противоположностью намеку, то есть в откровеннейшем, до грубости, высказывании или в чрезмерно прямом, почти парадоксальном утверждении. Этим, возможно, объясняются неудачи и провалы на Западе тех восточных религиозных учений, где намек играет важную роль, ну, таких, скажем, как суфизм, согчен или дзен-буддизм. Для понимания намека недостаточно быть созерцательным — надо уметь быть еще и пластичным.

Намек - одновременно и замечательное средство отбора. Заметь — ведь именно этого и не смогли понять все философы-романтики, включая Гегеля, Ницше и экзистенциалистов.
А может быть, и могли, но — стыдились. Поэтому им не удалось исключить из своего мышления идею противопоставления личности обществу или индивида — среде. Вне зависимости от того, были ли они крайними коллективистами или предельными индивидуалистами. Георгий Иванович, а за ним и Джон пытались — один намеком, а другой разъяснением — показать феноменальную пошлость и неуместность этой идеи. Ведь могущие и желающие знать не составляют сообщества. Поэтому ни один из них не может говорить о себе объединительно — "мы". Он всегда только — "я", и другие знающие для него всегда — "они", а не "мы". Отождествление себя с другим так же убивает потенцию знания, как и идиотские попытки самоотождествления. Весь современный набор отождествлений — национальных, классовых, возрастных, политических, сексуальных, религиозных — является набором способов, посредством которых "объективные идиоты всех стран" утверждают себя в своем идиотизме. Поэтому знающий всегда говорит объективному идиоту — "ты" , пытаясь оторвать того от его группы отождествления (если такой шанс имеется, конечно).

Александр Пятигорский
Философия одного переулка

Моя дорогая подруга Катя возит людей на встречи с дельфинами. Сейчас собирает очередную экспедицию и зовёт людей в путешествие. Рекомендую и желаю!