Человек всегда относился ко Времени враждебно. Пространство, материю — этих удавалось как-то приручить. Время оставалось тем же дикопервобытным. С тех пор как человек заглянул в дали Вселенной, услышал тиканье мировых часов, отсчитывающих миллиарды лет, увидел, как рушатся галактики, — Время, пожалуй, стало еще страшней.

Меня поражала у Любищева смелость, с какой он обращался с плотью Времени. Он умел ее осязать. Он научился обращаться с пульсирующим, ускользающим «теперь». Он не боялся измерять тающий остаток жизни в днях и часах. Осторожно он растягивал Время, сжимал его, стараясь не уронить, не потерять ни крошки. Он обращался с ним почтительно, как с хлебом насущным; ему и в голову не могло прийти — «убивать время». Любое время было для него благом. Оно было временем творения, временем познания, временем наслаждения жизнью. Он испытывал благоговение перед Временем.

Оказалось, «что жизнь вовсе не так коротка, как это считается. Дело тут не в возрасте и не в насыщенности трудом. Урок Любищева состоит в том, что можно жить каждой минутой часа и каждым часом дня, с постоянным напором отдачи. Жизнь — долгая-предолгая штука. В ней можно наработаться всласть и успеть многое прочитать, изучить языки, путешествовать, наслушаться музыки, воспитать детей, жить в деревне и жить в городе, вырастить сад, выучить молодых…

Жизнь спешит, если мы сами медлим.
Ведь мы живем какими-то избранными моментами и запоминаем лишь сгустки жизни. Полчаса — для нас это не время. Мы признаем только целые моря Времени, его расчищенные, свободные от обстоятельств и случайностей площади. Там мы готовы развернуться. Меньшее нас не устраивает, мы сразу же ссылаемся на помехи, на обстоятельства. О, могущество независимых от нас обстоятельств, властных, оправданных! На них так удобно переложить ответственность…

Даниил Гранин
Эта странная жизнь

Если вдруг так случилось, что вы думаете, что вы самый умный (или самый сильный, это часто путают), то важно понять, кто вы.

Варианта тут два: либо вы учитель/проводник, либо хулиган/террорист. Главные отличия между ними — в отношении к времени, труду и людям.

Учитель помнит, что его роль — помощь, наставление, воспитание. Ученик для него важнее результата; ученик и есть результат. Если ученик не справляется, учитель берёт на себя часть ноши: важнее дойти. Это приводит нас к ответственности. Учитель знает, что перед ним расстилается сад жизни, главный элемент в котором — отношения между людьми. Как писала Токарчук, цель каждого паломника — другой паломник.

Труд, таким образом, становится способом культивирования человеческого в человеке. Время — ресурс, необходимый для совершенствования. Кому-то надо больше времени, кому-то меньше, но всех нас время объединяет, позволяя встречаться и проводить время хорошо.

Ум или сила без ответственности ведут к нигилизму, террору и временщичеству. Когда цель становится важнее пути, всё видится тобой как ресурс и оценивается в категории выгодно/невыгодно. Эти же критерии применяются к другому человеку, и он становится инструментом, хорошим или плохим — вторично. Сад становится гектарами земли, которая будет означена рынком: ресурс ли это древесины, вишни или дач здесь понастроим.

Террорист не свободен: у него есть иная цель кроме человека. У него есть надсмотрщики: цель и время. Он спешит и нервничает. Он лукавит. Он выходит из себя от невозможности управлять другими: он не понимает, что другие люди живы, он забыл, что сам живой.

Он думает, что смысл деятельности лежит за её пределами.

Эта разница, кстати, выражена в сказках: мать и мачеха — садовник и менеджер соответственно.

Или в притче о стадах, где хозяин отличается от наёмного рабочего тем, что в случае прихода волков рабочий убежит, оставив овец на съедение, а хозяин будет их защищать до своей смерти.

Вспоминается ещё единственный признак взрослого: нежность. Ребёнок не нежен и не терпелив. Только взрослый

Таковы уроки, которые преподали нам наши товарищи. Величие всякого ремесла, быть может, прежде всего в том и состоит, что оно объединяет людей: ибо ничего нет в мире драгоценнее уз, соединяющих человека с человеком.

Работая только ради материальных благ, мы сами себе строим тюрьму. И запираемся в одиночестве, и все наши богатства — прах и пепел, они бессильны доставить нам то, ради чего стоит жить.

Антуан де Сент-Экзюпери
Планета людей

Читаю у Иллиеса: центробежная сила города слишком велика. Он расщепляет всё, что не спаяно на самом глубинном уровне.

Это сказано про Берлин 1913-го, но время и география мало что значит — город он и есть город.

Всё, что не спаяно, расщепится. Скорость передачи — она же скорость размытия — растёт, ветер сдувает плодородную почву, не скрепленную корнями.

Единственный способ выращивать сад — ухаживать за ним, подкармливать, помогать ему. Помнить, что этими плодами он кормит меня, а этими корнями держит землю, на которой стоит мой дом. Сад выращивает меня, спаивая с землёй и временем. Это я прорастаю.

Городу не нужны сады, городу нужны дрова и фрукты. Город не терпит засухи и болезни. Город даже сон не жалует. Не поддавайтесь, помните о своём саде. Помните себя

Девушка шепчет
Деду Морозу
В ватное ушко
Дедушка миленький
Забери меня отсюда

В страшное старое чёрное ухо
В темное детство
Лучше которого не было и нет

В тугую воронку
Прямиком на небо
Сыплющее камешками и пеплом
Бедами и несчастьями
Страданиями и страстями
Любовью

Мортимер Адлер в своём труде с подзаголовком «Руководство по чтению великих произведений» выделяет три вида чтения (для развлечения/информации/понимания) и два типа великих книг — теоретические и практические. Первые описывают какое-то явление мира и стараются его понять, вторые — грубо говоря, инструкции.

Это неплохая классификация, но она оставляет за бортом важнейшую, на мой взгляд, характеристику книги, которая и делает её великой (причём речь не о каноне, а о персональном опыте прочтения). Я говорю о способности книги давать жизнь — создавать особое ментальное пространство, в котором легче дышится, яснее думается, легче переносится жизнь со всеми её тяготами, скукой, пустотой и необязательностью.

Такие книги влюбляют в себя — именно в них мы находим те сокровенные части самих себя, о которых до прочтения могли и не догадываться. Я бы назвал это в книгах человеческим. То, что заставляет нас плакать, думать, возвращаться в мыслях к прочитанному; то, что замедляет или ускоряет, то, что воздействует на нас, ранит и мучает. То, от чего так легко сбежать в рациональное, то, о чём мы плачем психотерапевту, думая, что одиноки.

Это человеческое неописуемо, как и сам человек, оно низачем, это нельзя продать. Человеческое — самое болезненное для человека состояние, потому что, по словам потрясающего Малапарте (о нём я напишу отдельно), мы все — проститутки, которые только и делают, что пытаются понравится всем вокруг.

Книги, несущие в себе человеческое, пронзительны. Как красота несёт в себе вызов, который мы не можем проигнорировать и остаться собой, так и они горячим лезвием отпарывают омертвевшую кожу, жир, мышцы, анестезируя прекрасным и личным. Они делают тебя адресатом, ответственным за сообщение.

На заборе плохого не напишут

И про баскетбол https://m.sports.ru/tribuna/blogs/basket_reflection/2684853.html

Хочешь ли ты создать себе прекрасную жизнь?
О прошлом вовсе ты не должен заботиться,
Как можно меньше сердиться,
Настоящему беспрестанно ты должен радоваться,
Никакого человека не ненавидеть,
А будущее оставить Богу.

Гёте
Правило жизни

Влюбленность — восхитительное состояние, во многих отношениях оно полезно для нас. Любовь помогает нам быть великодушными и мужественными, раскрывает перед нами не только красоту любимого существа, но и красоту, разлитую во всем, и, наконец, контролирует (особенно вначале) наши животные половые инстинкты. В этом смысле любовь — великая победа над похотью. Никто в здравом уме не станет отрицать, что влюбленность лучше обычной чувственности или холодной самовлюбленности. Но, как я сказал прежде, опаснее всего следовать какому-то из импульсов нашей природы любой ценой, ни перед чем не останавливаясь. Быть влюбленным — вещь хорошая, но не лучшая.

Есть много вещей, которые меркнут перед влюбленностью; но есть и такие, которые выше ее. Вы не можете класть это чувство в основание всей своей жизни. Да, оно благородно, но оно всего лишь чувство, и нельзя рассчитывать, что оно с одинаковой интенсивностью будет длиться всю жизнь. Знание, принципы, привычки могут быть долговечны; чувство приходит и уходит. И в самом деле, что бы люди ни говорили, состояние влюбленности преходяще. Да и то сказать: если бы люди пятьдесят лет испытывали друг к другу точно то же, что в день перед свадьбой, их положение было бы не слишком завидным. Кто смог бы вынести постоянное возбуждение и пять лет? Что сталось бы с нашей работой, аппетитом, сном, с нашими дружескими связями? Но конец влюбленности, конечно — не конец любви.

«Просто христианство»

1/3

оля снимает мой портрет

в светлой студии на профсоюзной играет фрэнк оушен

давай попробуем на стуле, говорит она

садись так, как тебе удобно

но просто сидеть мне неудобно

забираюсь с ногами, обхватываю колени

почему я всегда залезаю с ногами

почему так правильно

меня будит володя

вставай, я накопал червей, взял комбикорм

володя — мой дядя, поздний ребенок

мне шесть, ему шестнадцать, у меня последнее лето перед школой, у него последнее школьное лето

на следующий год он уедет учиться в киев

в пять утра светло и прохладно

бабушка алла выгоняет худобу на двор

корова и телица уходят на день в череду

рыжий пёс на привязи лениво чешется и огрызается на сонных курок

в хливу нетерпеливо ревёт голодное порося

грецкие орехи во дворе в несколько обхватов

виноград плетется по жердям от дома к лёху и крэныце

такие яркие зеленые листья

южная буйная природа

мы пока не голодны

надеваем сапоги и куртки

берем удочки из лещины

грузила сами отлили из свинца

наш дом на лисовой вулице, и за воротами правда начинается лес

мальчишки: я, володя, смуглые и бритые братья сашко и богдан, кудрявый андрей гладущик, коренастый вова кабанчик

идём ватагой вдоль лесного ручья

храпанева пересохла, из леса мы направимся в сторону берегелей

бэ-рэ-хэ-ли — произносится певуче, не как на севере

берегели, сковородки, круглики, гнатовцы, новоселица, весёлое, миролюбное

тихие сёла со сказочными названиями где-то на западе украины

бери попутку из райцентра до мотрунок, а там десять километров пешком через поля по грунтовке

меня привозят в сковородки на лето из петербурга, андрея — из москвы. остальные — местные

этим селам по пятьсот лет

раньше здесь жили евреи и поляки

евреев убили, поляки стали украинцами

в лесу осыпавшиеся окопы и лисьи норы

вчора лэсиця знову вкрала курчатко, ругалась бабушка

бабушка — учительница в школе

иногда по советскому букварю она учит меня читать и писать

ручей выходит на опушку

круглые золотые поля, бесконечное синее небо

мы рыбачим на озере в ложбине меж полей

ивы, осоки, рогоз в человеческий рост

заходим по пояс в воду

караси в пакетах

припекает, и к полудню мы возвращаемся на обед

господарь вернулся, весело приветствует меня дедушка цезарь

цезарь — головный агроном колгоспу

(продакт-менеджер стартапа в области органического земледелия)

на нём и в жару поношенный костюм и кепка

карасей чистят, солят и отправляют сушиться на гори

осы любят солёную таранку, нужно закрыть покрепче дверь

дома говорят на смеси: немного украинского, русского, польского

к концу лета я розмовляю суржиком

бабушка приготовила для меня яичницу с тремя глазками

можно есть прямо с патэльни

слишком оранжевые желтки

рядом обжаренные вчерашние вареники с картоплей и сыром

самое вкусное — румяная корочка

бабушка алла — строгая и аккуратная, дедушка цезарь — мягкий и весёлый

если баловаться, бабушка позовёт ликаря тихоооновича

загадочный тихонович — самый страшный человек в селе

он живёт в большом белом доме у лесничества

у него растет самая сладкая шелковица

только не зовите тихоновича, я больше не буду

2/3

после обеда мы пережидаем жару дома

светлые комнаты, белёные стены, минимум мебели

не минимализм, а простота и бедность

на шкафу в володиной комнате сотни наклеек с трансформерами

у володи есть кассета какой-то новой группы иванушки

вечером он пойдет на дискотеку в сельский клуб

там иногда играют джангл (но мы ещё не знаем таких слов)

на кухне большая печь с чумазыми от сажи баняками

много банок с молоком

из сливок бабушка взбивает масло, из молока варит сыр

из оставшейся сыворотки можно печь хлеб и готовить для поросят

безотходное производство, правда сельской жизни

дедушка вспоминает старые истории

после войны по лесам прятались повстанцы

мужчин в сёлах почти не осталось

был страшный голод, в хлеб добавляли солому

однажды повстанцы пришли к ним домой

всех вывели во двор: его, маму, старших сестер

поставили на колени

забрали последнее из хаты и ушли

как-то выжили

уже юношей он хотел стать хирургом

на каникулах зернодробилка чуть не отрезала пару пальцев

пришлось оставить учебу в ленинграде

дедушка говорит, что не нужно загадывать

никогда не знаешь, юрчик, что произойдет дальше

но можно быть хорошим уже сейчас

улыбается

наш дом стоит в огромном садку

белый налив, черешни, сливы, персики, алыча

между деревьями сушится сено на зиму

ульи

лениво срываю огромное гладкое душистое жёлтое яблоко, кусаю один раз, насаживаю на палку, размахиваюсь и забрасываю далеко-далеко

здесь тысячи яблок, можно быть расточительным

дом стоит на вершине холма, и с опушки сада открывается вид на все сковородки

огороды с буряками, кукурузой и подсолнухами

большой луг на склоне

на высотах белёные хаты с угловатыми шиферными крышами утопают в яблонях

нужно кричать гай-гай, если увидел в небе шуляка

вечером володя уходит на дискотеку, а мы с ребятами помладше снова собираемся ватагой

идём на лесничество за чередой, вдоль покрытой лужами улицы, вниз в овраг, снова на холм

перелезь через забор лесничества — там запретная сладкая черноплодка

с местными детьми мы играем в хованки и пятнашки

прячемся за лесопилкой

бегаем по садку лесничего

отдыхаем в покосившейся беседке

случайно натыкаемся на тихоновича

настоящий тихонович совсем не страшный

просто серьёзный взрослый — как бабушка и дедушка

говорит, что мы можем есть его шелковицу

только с дерева не упадите

чёрная, сладкая, красящая губы шелковица — лучшая ягода

(через много лет я узнаю, что ботанически правильно этот плод называется многокостянка)

на закате идёт череда

десятки коров возвращаются из леса по грунтовой дороге

шумно: мычат, сталкиваются

наши коровы ходят этим маршрутом каждый день и знают, что на перекрестке у шелковицы нужно свернуть направо

3/3

на юге темнеет быстро, и к дому мы приходим уже в ночи

во дворе на костре дедушка греет воду и варит кашу для поросят

в хливу бабушка доит корову

поправляет сбившуюся косынку

корова живая и теплая, жуёт яблоки и траву из стойла, сопит, отбивается хвостом от мух

зупенысь, манько

в её больших глазах нет тупого равнодушия

на жердях толкаются птицы

утыкают головы под крылья

поросята с визгом едят готовую кашу

пса барсика на ночь отпускают с привязи — днём бы он задирал курок

к летней веранде приходит чёрная кэцька

шерсть и кости

бабушка гонит её, дедушка наливает ей в миску вчерашнего молока

бабушка алла — строгая, дедушка цезарь — мягкий, но правило есть правило: домой зверям нельзя

дедушка гладит мурулю и относит её на лёх ловить щурив

я пью молоко — теплое, процеженное через марлю, пахнущее сеном и коровой

смотрю в бесконечное черное небо с очень яркими звездами

когда-нибудь в серебристой ракете я полечу туда

с дискотеки возвращается володя, и пора в дом

жду на кухне, пока взрослые заняты приготовлениями на улице

монотонно о чём-то говорит радио

продолжается забастовка шахтёров на донбассе

после выборов президента россия вновь наносит авиаудары в чечне

идёт расследование причин катастрофы боинга-747 рядом с нью-йорком

начинаются летние олимпийские игры в атланте

стул деревянный и жесткий — на нём трудно долго сидеть

забираюсь с ногами, обхватываю колени, смотрю в одну точку

это был хороший день, и дальше будет только лучше

пойдем ловить шмелей в лесу

нарвём черешни в дальнем садку

поедем на велосипеде к водохранилищам

увидим старый замок в райцентре

это лето никогда не кончится

володя обещал, так и будет

я раскачиваюсь на стуле из стороны в сторону

почти засыпаю

мы спешно ужинаем

по очереди купаемся в большой круглой балии

сперва очень горячо, потом нормально

отправляемся спать

твердая кровать, твердая подушка; очень тяжёлое, очень теплое одеяло

потом правда было лучше

мы поймали шмелей и принесли их домой

мы гнали с дедушкой мёд и горилку

мы ходили на деревенскую свадьбу

мы ездили на велосипеде к большой воде

лето было навсегда, а потом приехали родители

помню мою маму: молодая весёлая девушка с ярко-зелеными глазами

когда я смотрю в зеркало, то удивляюсь, как же я похож на своего отца в те годы

но этих сковородок больше не существует

из села все давно разъехались, лисова вулиця опустела, в череду не отправляют коров

есть только моя память

истории, образы, фразы, предложения без начала и конца

они ускользают от меня

истираются, выгорают

и разве можно им теперь доверять

я не узнаю тех мальчишек в лицо

совсем разучился произносить те слова

могу только собрать эти ошметки в ладную историю

удобную для себя полуправду

но что-то сильнее забвения

как будто тело помнит и любит само без меня

те вкусы и запахи

ту яркость цветов

то ощущение пространства

тот быстрый темп ходьбы

те странные позы

поэтому я забираюсь на стулья с ногами, обхватываю колени и молча смотрю в одну точку

в светлой студии на профсоюзной играет фрэнк оушен

за окном простор и зимнее солнце

оля просит: на пленку выдержка длинная, посиди так ещё

Ты не видишь лица
Но знаешь, откуда он смотрит.
Самое сложное —
Повиноваться и отвернуться,
Зная, что за спиной
Стоит Он

Четверг — срединный день недели, в котором многое раззеркаливается или фокусируется.

Сейчас, например, подъезжаю к Казанскому, читаю Пятигорского о давлении исторического времени на наше сознание, а на соседнем пути блещущий новой зелёной краской паровоз разгоняет пары, а тендер, полный угля, маслянисто чернеет в этом уравнивающем тумане.