Меня попросили поделиться, делюсь. Независимые книжные — это хорошо. Но помните: философия опасна.

Сегодня открылся первый в России философский книжный магазин «Даль» в Петербурге.

Магазин сделали три философских издательства: «Умозрение», «Владимир Даль» и «Гнозис». Там можно будет найти все новые философские издания и букинистику на разных языках. Книги будут поступать напрямую от издательств, поэтому по сниженным ценам. Обычно философскую литературу приходится искать в разных магазинах, теперь все будет в одном месте. Онлайн-продажа со временем тоже появится.

Сразу после открытия начнется постоянная программа лекций, семинаров, курсов по философии. Сейчас запланирована программа «Пайдейя», которая раньше проходила в Доме радио, курсы по древним языкам и презентация третьего тома лекций Евгения Линькова.

Дочитываю тексты об искусстве Иллиеса, и что-то, как всегда при чтении его книг, бьётся на заднем плане сознания, туманное и пронзительное.

Вот он пишет в небольшом эссе, посвящённом открытию дома-музея Рихарда Демеля, что, к своему стыду, почти ничего не знал о нём даже в ту пору, когда закончил работать над своей великолепной книгой «1913. Лето целого века». Я не слышал о Дёмеле тем более, но я почти ни о ком из героев этой книжки эссе не слышал. И это есть главный его приём — Иллиес сам, рассказывая историю, знакомится с ней и теми, кто её ткал. А Дёмель, меж тем, — одна из главных фигур немецкой культуры 1913 года. Этот дом, в котором музей, ему подарили те, кто ценил его очень высоко — назову лишь тех, о ком что-то слышал: Стефан Цвейг, Томас Манн, Вальтер Ратенау, Макс Либерман и многие другие. При этом стихи Дёмеля, по мнению автора, кажутся нам, современным (интересно, чьими современниками окажемся мы через сотню лет), тяжеловесными, пафосными и малоинтересными.

Так живёт культура — слепая на один глаз, тот, что обращён в прошлое — думает о себе как об объективной и, более того, очевидной. То, что, затвердевая в диссертациях, становится каноном, — суть пена, которую смывает следующей волной. В книге пример про это — когда мы читаем сегодня список представленных на какой-то там великой выставке 1913 года художников, мы выделяем одних и не замечаем других, а в искусствоведческой работе 60х о той же выставке подсвечены совсем другие имена. Поэтому разговор о прошлом невозможен без учёта того, кто говорит и откуда. Везде-всегда-сущий наблюдатель Пятигорского, без которого любой нарратив разваливается на бессмыслицу и свальный грех фактов.

Да и любой разговор невозможен без тех, кто говорит. Без я-ты обращённости, без человека.

Когда я читаю Иллиеса, я обнаруживаю, что, сталкиваясь с незнакомым, знакомство оказывается неважным. Гораздо важнее — чувства, автора и мои. Я читаю описания картин немецких художников XIX века, и мне не надо их гуглить, не надо запоминать имена, — всё в них от Иллиеса, и взгляд-узнавание ничего к этому не добавит, кроме тавтологии «о, это то, о чём писал Иллиес» или обратной ей. То же — и при чтении его «Любови во время ненависти. Хроника одного чувства 1929-1939». Все эти бесконечные любовные многоугольники гораздо важнее и интереснее, чем вершины, их образующие. Но не сами по себе, а преломлённые личным отношением автора, причём не сим- или анти-патией, а внимательностью, чуткостью и нежностью. Почти синонимы. Почтением — но не снизу вверх, а перед делом, которому каждый из героев с его страниц, он сам, да и каждый из нас, так или иначе, но порой служит.

Везде, где существует полноценная традиция, должны присутствовать четыре вещи, а именно: источник вдохновения или, если воспользоваться более конкретным термином, Откровения; поток влияния, или Благодать, исходящая из этого источника и непрерывно передаваемая по различным каналам; способ «верификации», который при его правильном применении последовательно приводит человека в состояния, наделяющие его способностью «актуализировать» истины, сообщаемые Откровением; и, наконец, существует формальное воплощение традиции в доктринах, искусстве и других элементах, совокупно создающих характер нормальной цивилизации.

Вполне очевидно, что первые два из этих четырёх элементов не поддаются искажению; третий элемент, хотя также не подверженный искажению в принципе, может всё же исчезнуть из поля зрения в результате человеческого пренебрежения возможностями и средствами, которые он предоставляет; что касается четвёртого элемента — традиционной формы, то он с необходимостью подвержен превратностям, оказывающим влияние на все формы как таковые, поскольку если манифестация имеет форму, значит она также является ограниченной и обусловленной, и это в свою очередь предполагает подвластность тройной фатальности — непостоянству, старению и, в итоге, смерти. Только Божественная Таковость не рождена и потому также бессмертна; она безгранична и потому не ограничивает, она свободна и потому служит средоточием Освобождения. Голос традиции приглашает к этой свободе, нашёптывая на ухо экзистенциальному рабству; всё, что откликается на этот зов в любой степени и на любом расстоянии, можно безошибочно назвать традиционным; с другой стороны, всё, что не способно на отклик, является нетрадиционным и человеческим, и этот упрёк справедлив независимо от характера очевидных, в мирском понимании, достижений, получивших от него импульс.

Марко Паллис
Путь и гора. Тибет, буддизм и традиция

В расхождении между утилитарным и смысловым — иначе говоря, в угасании ощущения символизма — иногда усматривается даже «прогресс», тогда как для нормального человечества, для человека, постоянно чувствующего воплощение сказки в жизнь, такое «раскладывание по полочкам» немыслимо, и каждая его жизненная функция есть не что иное, как исполнение очередного акта символической пьесы, которая и есть бытие.

Марко Паллис
Путь и гора. Тибет, буддизм и традиция

Друзья, готов взять несколько человек в терапию онлайн. Я работаю в гештальт-подходе.

Гештальт-Терапия работает с осознаванием чувств и потребностей клиента на границе контакта здесь и сейчас. Поэтому она затрагивает не только разум и представления о себе и других, но и чувства, ощущения, желания. Каждый из нас — сложная целостная система, постоянно присутствующая в реальности (как бы нам не хотелось расщепиться). Поэтому работать будем всем собой)

Коллеги говорят про меня, что в работе я опорный, устойчивый, чуткий терапевт. Работаю только со взрослыми. Предрассудков гендерного или сексуального характера не имею.

Стоимость — 2000 рублей в час.
Для студентов МГИ (вдруг и такие здесь есть) — после моей сертификации в следующем году часы терапии пойдут в зачётку.

Готовлюсь к группе, перечитываю «Понимание медиа» Маклюэна, в биографической справке о нём прекрасное: «Незнакомые люди чаще всего считали, что Маклюэн просто «несёт какую-то чушь». Томас Вулф сказал как-то, что Маклюэн — это «Льюис Кэррол с серьёзным лицом». Не знаю, отличный комплимент по-моему.

А ещё из введения: «мой редактор в смятении заметил, что материал в вашей книге нов на 75 процентов. Книга, рассчитанная на успех, не может осмеливаться более чем на 10 процентов новизны».

Не знаю, что там с редактором, а книга, выпущенная в 1964 до сих пор взрывается новизной с первых страниц. Медленно перевариваем.

Всё внешне похоже, а сознание есть отличие как таковое, то есть нечто, выделяющее вещь; так же как «истина, похожая на ложь», выделена лишь сознанием истины, и когда она похожа на ложь, то нужно молчать, потому что любое выражение имеет уже готовые свои эквиваленты, в которых мы не способны узнать нашего сознания. Эквиваленты кривляются — так же, как кривляются наши образы у других людей или образы других людей у нас. Люди распяты на своих образах, и то, что они есть, есть сознание их отличия от этого образа.

Значит, в длящемся, где нигде заранее не записано и далеко, — должно только стать, и я говорил, что это — пространство держания времени, которое предполагает мужество невозможного, потому что в этом пространстве приходится ждать, чтобы другие люди что-то сделали, хотя мы знаем, что это почти невозможно. Но мы должны давать им шанс и верить — без веры и любви держать время нельзя, — верить абсурдно и любить бескорыстно. Верить — потому что абсурдно, и любить — потому что не за что.

Мераб Мамардашвили
Психологическая топология пути
Лекция 32

🔥Хорошая статья Григория Ревзина в Коммерсантъ. Читать нужно целиком. А в завершении - такое (с небольшими купюрами):

Аудитория, занятая единомыслием или антиединомыслием,— это ведь и есть твое время. Оно предлагает тебе свою повестку, свои проблемы, оно организует прессинг среды и прессинг власти. И это означает, что из времени стоит выпасть. Нужно жить во времени большем, чем твое, большем, чем длина твоей жизни. Нужно удерживать большую перспективу — в ней претензии сегодняшнего дня приобретут правильный масштаб.

Твое время — это то, откуда ты видишь, это твоя оптика. Твое время — это не камера. Это инструмент для того, чтобы искать свой вопрос к жизни, довольно капризный, плохо отлаженный, опасный в использовании, но в принципе могущий быть полезным инструмент.

https://www.kommersant.ru/doc/5436672