«Нас несколько человек пускали к больному Константину Сергеевичу. Мы долго ждали, так как до нас Константин Сергеевич принимал МХАТ – были Москвин, Тарасова, Топорков, Ливанов, еще не помню кто, и нескольких человек из московских театров. Были они очень недолго, потом пустили нас. Константин Сергеевич лежал очень похудевший, но все равно прекрасный, улыбался и был доволен. На нём была пижама розоватая, в чёрную и белую полоску и, конечно, в воротничке рубашки — бабочка. У кровати стоял круглый столик, на нем большая ваза с фруктами, тарелочки, ножи, по-видимому, для гостей, но наверное никто ничего не ел. Константин Сергеевич очень был нам рад и начал угощать: «Берите, берите». Никто не брал, и вдруг я, не знаю как, протянула руку и взяла большую грушу. Это было ужасно. Почему я так сделала? Наверное, хотела доставить Константину Сергеевичу удовольствие, но все как-то зашипели, а я готова была провалиться и не знала, куда мне эту грушу деть?! Мы попрощались и вышли из спальни. Константин Сергеевич, конечно, устал от визитов. В коридоре, через который мы шли, стояли бесконечные шкафы и на каком-то из них я оставила проклятую грушу».

«Расположенные почти без отступлений от хронологического порядка, они (манифесты, эссе) предлагают своеобразный вариант "Моей жизни в искусстве", биографии режиссера, рассказанной и осмысленной им самим. Знакомиться с автокомментариями тем более интересно, что написаны они не "в один присест" и не постфактум, а синхронно событиям, отражают как ход творчества, так и ход мысли. Замысел становится проектом — идея, намеченная одной фразой, иногда требующей разгадок метафорой, на новом витке объясняется подробно и доходчиво. Размышления о предшествующем театре, об учителях — Анатолии Васильеве и Анатолии Эфросе, манифестирование, описание и анализ работ 1980–2000-х годов, выступления в Электротеатре образуют сюжет будто бы парадоксальной, а на деле — самой естественной театральной судьбы»