«Толстой, живя в Ясной Поляне, никуда не выезжая из нее, проживая размеренную жизнь, день за днем, день за днем переживал бури.
Вообще его жизнь – великий парадокс.
В стране вечно задавленных государством писателей, которые всегда жили в оковах цензуры и помыслить иного состояния не могли... Как там писал Пушкин – «Что впору Лондону, то рано для Москвы»

Толстой сумел стать государством в государстве. И хотя с великим моралистом, глубоко верующим человеком сделали невероятную вещь: в православной религиозной Святой Руси верующего писателя отлучили от церкви – это никак не повлияло на его популярность.
Был рассказ одного из современников о том, как дьякон должен прокричать анафему Толстому. И кричит вдруг: «Многие лета!»

Жизнь писателя, его муки – все тайна, все должно быть за занавесом. Все предмет для литературы – не более. «Все на продажу?» Никогда»

Из интервью журналу «Медведь»

У меня есть теория: когда человек устанет до конца, он не сможет быть злым. У него и сил не хватит для сокращения мускулов в злую гримасу. Настоящая усталость — это ясное тихое лицо.

Из книги «Она в отсутствии любви и смерти»

(Илл. Эдуард Мане, «Бар в “Фоли-Бержер”»)

Из книги «104 страницы про любовь».

Корней Чуковский для взрослых и детей

Удивительная биография Корнея Ивановича Чуковского. «Для того, чтобы писать о детях, нужно быть счастливым». Вся его жизнь - необычайно трудная и иногда страшная. Поэт, литературный критик, переводчик. Его клеймили Ленин и Троцкий, и безгранично любила вся страна.

https://youtu.be/Y2GC7ynayZ4

#чуковский #сталин #радзинский

О любви

«Каждая любовь похожа и одновременно совершенно не похожа на предыдущую. Вы вступаете в эту любовь, как в новый мир, который обещает все и редко дает хоть что-нибудь. Но когда она проходит, вы понимаете, что вам дали все — вы просто этого не поняли»

Эдвард Радзинский

Милые дамы!
Поздравляю вас с праздником!💐

С изумлением описывали иностранцы быт московских Цариц и Царевен. Подданные не смели видеть лиц своих повелительниц. Царицы и Царевны ездили в каретах с плотно завешенными окнами, обычно очень рано утром или поздно вечером. Они проводили жизнь в своих покоях в кругу знатнейших боярынь, и ни один мужчина, за исключением слуг, не мог их видеть или говорить с ними. Когда Царице случалось выходить из кареты, подданные падали ниц на землю. Если ей приходилось пройти пешком, слуги несли суконные полы, заслоняя ими Государыню. Когда Царица Мария Милославская заболела, в комнате плотно завесили все окна, чтобы доктор не видел пациентку. Однако врачу нужно было измерить ее пульс, и для этого руку больной окутали тонкой материей, чтобы медик не коснулся священного тела…
Замуж за августейших иностранных особ русских Царевен не выдавали – нельзя было менять веру. В родной стране им не находилось достойной пары – не могли же они вступать в брак с кем-то из своих рабов. Как писал Григорий Котошихин, «…государства своего за князей и за бояр замуж выдавати их не повелось, потому что князи и бояре их есть холопи. И то поставлено в вечный позор, ежели за раба выдать госпожу. А иных государств за королевичей и за князей давати не повелось для того, что не одной веры и веры своей оставить не захотят, то ставят своей вере в поругание».
Царевен ждали монастыри. Впрочем, как справедливо отмечал историк Семевский, «никакой монастырь не мог быть скромнее и благочестивее царских теремов». Здесь, в окружении женщин-прислужниц, в молитвах, постах, в чтении церковных книг и рукоделии шли молодые годы Царевен. Как тени, проходили они по жизни, обреченные на безбрачие.
Женщину, начавшую разрушение женского бесправия в Московии, звали Софьей...
-
Картина «Посещение царевной женского монастыря», Суриков, 1912

«Здорово, Островский»
…Я был обременен семьей, и строка: «не продается вдохновенье, но можно рукопись продать», – звучала для меня очень насущно. Я очень хотел побыстрее получить деньги, которые театр должен был заплатить за пьесу.

Но в Театре Ленинского комсомола был настоящий директор.

Настоящий директор отличается от просто директора тем, что платить деньги молодому драматургу он физически не может;)
Поэтому каждый раз, когда я подходил к нему с вопросом: «Когда?», 
– он весело спрашивал:
- На хлеб с маслом есть?– Есть! – растерянно отвечал я.
-Ну, вот и хорошо, – и, поощрительно хлопнув меня по плечу, исчезал в кабинете.

Его кабинет был рядом с великолепной мраморной лестницей театра. Здесь, у лестницы, я и караулил его. Он сбегал с лестницы, возвращаясь в кабинет после очередной репетиции. Но я не успевал раскрыть рот…
Весело ударив меня по плечику, с возгласом: «Здорово, Островский!» – он стремительно исчезал в кабинете. В следующий раз было: «Здорово, Грибоедов!» И он также исчезал в кабинете, куда мне дорогу тотчас преграждала секретарша:– 
- У Анатолия Андреевича важное совещание.

Я был Сухово‑Кобылиным, я был Бомарше, я был даже Шекспиром… Но денег он не платил.

Однажды я не выдержал и в гневе бросился за ним, секретарша не успела меня остановить. Я влетел в кабинет, но там… никого не было! Запомните: настоящий директор театра может все – даже исчезнуть!

С прошедшим Днем Театра!