Заглянул на философский подкаст к Евгению Цуркану (@telegaseneca) и Севе Ловкачеву (@shylobster), поговорили о том, какая странная штука время

Юрий Сапрыкин: На обложке мы видим картину флорентийского художника Беноццо Гоццоли. Это, возможно, самый знаменитый эпизод из жизнеописания Франциска — здесь он проповедует птицам. Почему именно эта работа?

Ольга Седакова: Вы увидите, что мое вступление начинается как раз с птиц, потому что, когда Франциск умирал, ночью прилетели жаворонки. Жаворонки. Ночью. А жаворонки — утренние птицы. И вот они слетелись, чтобы с ним проститься.

Птицы — это постоянный мотив жизни Франциска. И он сам сравнивал не раз монаха с птицей. Он, как птица, не должен ничего иметь.

Почему эта работа Беноццо мне нравится? Франциск здесь не один, за ним стоит брат, который его слушает. Мне хотелось показать Франциска как неодинокого человека. Его отличие от многих других святых в том, что он не отшельник, не человек, выбравший затворничество и одиночество, а с самого начала окруженный близкими братьями, друзьями.
_________

С большим удовольствием смотрим разговор Ольги Седаковой и Юрия Сапрыкина о книге «Франциск и его братья», который опубликовали в ВК видео.

Время единственное что вне нас не существует. Оно поглощает все существующее вне нас. Тут наступает ночь ума. Время всходит над нами как звезда. Закинем свои мысленные головы, то есть умы. Глядите оно стало видимым. Оно всходит над нами как ноль. Оно все превращает в ноль. (Последняя надежда — Христос Воскрес.) Христос Воскрес — последняя надежда.

Александр Введенский

Необязательное открытие дня: речь Деппа про рыбу в начале Arizona Dream (и трек Игги Попа в финале) Кустурица взял из «Чевенгура» Платонова (пруф). Вот как в оригинале: «Этот рыбак больше всего любил рыбу, не как пищу, а как особое существо, наверное знающее тайну смерти. Он показывал глаза мертвых рыб Захару Павловичу и говорил: «Гляди — премудрость. Рыба между жизнью и смертью стоит, оттого она и немая и глядит без выражения; телок ведь и тот думает, а рыба нет — она все уже знает»

«У Юрия Трифонова есть рассказ «Недолгое пребывание в камере пыток», где он в 1964 году едет корреспондентом на зимнюю Олимпиаду в Инсбрук. И там в начале есть фраза: «Мне казалось, что о спорте можно писать так же серьезно, как о гробнице Лоренцо Медичи во Флоренции». Мне кажется, Вася до конца жизни думал, что о спорте можно говорить так же серьезно, как о гробнице Медичи»

Поговорили со Станиславом Гридасовым (@stg_50) про собранную им «Книгу Уткина» — сборник воспоминаний о выдающемся журналисте и о том, как незаметно уходило его время

Самые небольшие экспонаты выставки «Неполное собрание» могут нести дивные открытия.

«Удивительная кошка» и не менее удивительная история публикации одноименного стихотворения от директора по развитию Музея ОБЭРИУ Юрия Сапрыкина.

Внезапная и редкая версия всем известного произведения Даниила Хармса, напечатанная в 1944 году (уже после второго ареста и смерти автора стихов в блокадном Ленинграде) — из коллекции Музея ОБЭРИУ.

#обэриу_коллекция

Знакомые прислали дискуссию в фб искусствоведа Павла Герасименко, инспирированную предыдущим видео про несчастную кошку — о том, уместно ли говорить об обэриутах как детских писателях, выставлять их детские книжки и т д. Ведь они были вообще не про это, а в журнал «Еж» писали только ради денег. Я скорее согласен с этой постановкой вопроса, но вспомнилась одна история. По воспоминаниям, сочиняя стихотворение про 44 веселых чижа, Хармс держал в голове аллегретто из 7 симфонии Бетховена — и впоследствии не раз напевал «Чиж поломойка, чиж судомойка» на этот патетический мотив. Аллегретто из 7 симфонии — это музыка, которую в моем детстве играли на ТВ в дни траура по умершим генсекам (оркестр Московской филармонии, дирижер Дмитрий Китаенко), музыка, которую взял Абдрашитов для сцены ночного купания в «Параде планет». Траурный марш. Торжественное отпевание. Прощание с жизнью. Не будем говорить за всех чинарей, но Хармс (и, пожалуй, Олейников) одновременно держали в уме то и это, и ни слов, ни музыки из этой песни не выкинешь

Сегодня и в ближайшие дни — в Перми на Дягилевском фестивале

Вчера уже рассказывал про Якова Друскина, атональную жизнь и полифонию у Введенского

Сегодня, 15 июня, в 18.00 — разговор с Татьяной Гринденко и Владимиром Мартыновым

16 июня в 18.00 — рассказываю про Арво Пярта, отца Софрония Сахарова и нетварный свет

17 июня в 14.00 обсуждение книги Алекса Росса «Вагнеризм», а в 18.00 — разговор с Олегом Нестеровым о его книге и сборнике, посвященным киномузыке Шнитке

Все это происходит в фестивальном клубе, в новом здании художественной галереи, совершенно замечательном

В последние дни в памяти почему-то всплывают причудливые поэтические артефакты последних советских лет; буду выкладывать сюда, не пропадать же добру. Может, пригодятся какому-нибудь пытливому исследователю-миллениалу

Андрей Вознесенский «Пародийное» (1986)

Наш завод без наград. Он опять заскучал.
Меня шлет агрегат закупать к фирмачам.
Жру ликер. «Шарп» беру. Я почти как в раю.
Снял игру! Договор не подписываю.

Фирмачи пошли пятнами по щекам.
— Провоцировали?— Да еще как!
Там в витринах виски и ветчина
и прочая антисоветчина.

Он опять без наград заскучал, наш завод.
Закупать агрегат к фирмачам меня шлет.
Как в раю! «Шарп» беру, «Дживиси». Жру ликер.
Снял игру! Не подписываю договор.

Заскучалнашзаводбезнаградонопять
кфирмачамменяшлетагрегатпокупать
жруликерфенвсемыодживисишарпберу
договорнеподписываюснялигру

Заскучал наш завод. Он опять без наград...

P.S. Вообще, сборник Вознесенского «Ров», откуда взято это произведение — настоящий кладезь, мы к нему еще вернемся

Яков Друскин. Дневники

VII.1941
У Островского: я празднолюбец. Это то же, что в Евангелии: «Довлеет дневи злоба его». Я немного пожалел сейчас, что не поехал на окопы. Сейчас бы я лежал в лесу, слушал шум деревьев, видел бы небо, чувствовал природу. По Евангелию, празднолюбие лучше трудолюбия. При этом можно даже много работать, даже копать землю, но не ходить в Техникум, вообще на службу.

02.IV.1944
Говорят: я имею моральное удовлетворение от службы. Я имел моральное удовлетворение от службы один только месяц, когда был сторожем при разрушенных яслях.

14.Х.1943
Главное обвинение: все должны быть деловыми людьми. Я не выношу дел: ходить, узнавать, справляться, хлопотать, а сейчас, и до войны еще, жизнь так устроена, что без этого нельзя. Эта суета возведена в правило и в добродетель даже, и неделовым людям жить нельзя. Я как-то сказал: джентльмен никогда не бывает занят, в крайнем случае он только перебирает бумаги. А здесь какая-то подлая, не джентльменская, конечно, деловая жизнь. Это гос. принцип. Отвращение и омерзение к суете и делам — основание для неравенства. Ведь есть же люди, которые не имеют этого отвращения к делам и которым это нравится. Это природные организаторы и правители. Пусть же они организуют и управляют, но меня оставят в покое.

25.XI.1942
Я помню, как раз на корове я вез дрова из института домой. Оба мы — и корова, и я — были очень унылы и не понимали, откуда вся эта бестолковость, пошлость и глупость и почему мы должны заниматься делами, абсолютно нам не свойственными, ни корове, ни мне.

19.V.1943
Вчера, возвращаясь из техникума, я увидел избыток безобразия и бессмысленности. Это коровы.
Они напоминают лунных коров Уэллса. Вследствие какой-то случайной жестокости природа создала существ, предназначенных только для кормления других существ. Что здесь страшно? Что корова для себя только функция желудка, а для меня — только молока и мяса. Она почти не испытывает радости жизни и не играет, как дикие животные. Я смотрел раз на скворца. Он сидел перед скворечником, махал крыльями, подпрыгивал, кричал, видно было, что ему некуда девать избыток своей радости. Это и есть молитва: радость и благодарность за жизнь. Ведь жизнь — это удивительная случайность.

День памяти блаженного Августина

Задумался, можно ли снять про Августина сериал — благо, герой едва ли не первым в человеческой истории позаботился о том, чтоб создать для такого байопика литературную основу. И в самой биографии все весьма кинематографично — селф-мейд мэн, который вытащил себя за волосы из глухой провинции и еще молодым дослужился до спичрайтера при императорском дворе (и наверняка метил бы выше, когда бы не обращение). Любящая и властная мать (та самая Санта Моника), которая одновременно пытается привести сына ко Господу и отсылает в Африку любовь всей его жизни (она же мать его ребенка), чтоб женить кровиночку на богатой и молоденькой. Вообще, весь поздне-римский антураж — маги, волхвы, гладиаторские бои, заговоры «солдатских императоров», нашествия варваров; отдельно представляю сцену, как Августин, уже будучи епископом в Гиппоне, узнает, что Рим пал и разграблен вестготами. В конце концов, сексуальная необузданность главного героя — видимо, несколько преувеличенная в «Исповеди» в назидание читателям, но продюсеры должны на такое клюнуть. На самом деле, попытки предпринимались — было что-то у Росселини, был итальянский телефильм уже новейшего времени, но все это как-то в полноги. Думаю, главная проблема в фигуре главного персонажа — это одновременно герой-любовник, интеллектуал и мистик, то есть играть его должна некая помесь Боярского, Смоктуновского и Кайдановского. Ну и потом, какие бы ни были коллизии в этом сюжете, кульминация все равно происходит в тех точках, когда герой открывает в себе бесконечную глубину, а в ней встречается с другой бесконечностью — с Богом.

«И войдя в себя, думая и говоря о творениях Твоих и удивляясь им, пришли мы к душе нашей и вышли из нее, чтобы достичь страны неиссякаемой, полноты, где Ты вечно питаешь Израиля пищей истины, где жизнь есть та мудрость, через Которую возникло всё, что есть, что было и что будет. Сама она не возникает, а остается такой, какова есть, какой была и какой всегда будет. Вернее: для нее нет «была» и«будет», а только одно «есть», ибо она вечна, вечность же не знает «было» и «будет». И пока мы говорили о ней и жаждали ее, мы чуть прикоснулись к ней всем трепетом нашего сердца. И вздохнули, и оставили там «начатки духа», и вернулись к скрипу нашего языка, к словам, возникающим и исчезающим»

(Еще одна кинематографическая аллюзия: сцена эта происходит в Остии, где через полторы тащи лет убьют Пазолини)

И кто сейчас это снимет? Тарковский хотя бы пытался.

Нина Искренко

Говорил своей хохлатке
в голубом платке с получки
вдоль по Пироговке

Говорил   Уедем Рита
Заработаю на хату
Будешь ты обута

Будем кушать апельсины
Коврик купим с полосами
Там красиво   Север

Отводил рукою пряди
льнул картофельным медведем
говорил     Уедем

говорил   Ни капли   Баста
Чтоб ей скверной было пусто
Завязал я Рита

Говорил    Последний раз   а
В рот упала папироса
Магазин закрылся

Тронул крепко     одичало
Раздавил в кульке печенье
сплюнул непечатно

Так и шли     законным браком
к задним бедам   кислым брюкам
плыли к боку боком

Эх российские буренки
голубые табуретки
Масловки-Таганки

(1987)

Яков Друскин. Дневники

06.V.1967
Если самый смиренный человек скажет о себе: я смиренный, то он уже не смиренный.
И также скромный не может сказать о себе: я скромный, добрый не может сказать: я добр. Другой пример: положим, я чувствую свое окаянство, ясно вижу, что я хуже моего ближнего. Но вот я осознал это и уже непроизвольно думаю: да, я хуже моего ближнего, но я знаю это, тогда уже лучше. И вот я уже фарисей. Но пусть я сознал, что я фарисей, тогда вдвойне хуже моего ближнего. Но тогда и осознал, что сознал это, и похвалил себя, тогда вдвойне фарисей и втройне хуже.

07.V.1967
Часто, а может и всегда, человек чувствует слабость, недостаток, иногда даже отсутствие именно того, что у него есть в избытке; ему всегда кажется, что мало. Смиренному кажется, что у него мало смирения, доброму, что ему не хватает доброты. Не только кажется, действительно не хватает, потому что смирение, вера бесконечны. Хватает только тому, у которого их нет.

08.II.1968
Вот праведник, по вере которого гора сдвигается. Но какой у него интерес двигать горы? У него большие интересы, чем двигать горы. Но предположим, он захотел сдвинуть гору. Не пропадет ли сила его веры двигать горы, как только он захочет сдвинуть гору — видимую гору, вместо того чтобы двигать невидимые горы?