Кстати, об искусственном интеллекте: наши добрые друзья проводят в эти выходные фестиваль игровой культуры Power Play на площадке Музея Москвы. В программе игры в трехмерной реальности, чемпионаты по дюжине игр (вплоть до "Змейки"), встречи с разработчиками, дискуссии с участием Кирилла Мартынова, Григория Пророкова и проч., диджитал-арт, концерт Pixelord - и это только малая доля всего. Подробности здесь powerplaymoscow.com

Журнал "Сеанс" объявил подписную кампанию; это значит, что четыре раза в год свежие номера вам будут приносить прямо в почтовый ящик. Про "Сеанс" важно понимать несколько вещей: во-первых, это журнал про кино, который всегда был Больше, чем Журнал (и больше, чем про кино); это живое, страстное и умное издание, которое хочется держать на книжной полке. Во-вторых, это институция — со стороны это не всегда видно, но "Сеанс" в последние двадцать лет сильнейшим образом повлиял на кино и все, что происходит вокруг: Балабанов, питерское кино вообще, фестивали и ретроспективы, фильм и фонд "Антон тут рядом", серия прекрасно придуманных и изданных книг, вплоть до недавнего двухтомника Тимофеевского — все это "Сеанс". В-третьих, это журнал, который всегда, так сказать, держит руку на пульсе, но при этом относится к биению этого пульса критически — вот и сейчас, когда прогрессивному медиабизнесу даже сайты кажутся явлением устаревшим, они продолжают делать журнал как вещественную вещь, которую нужно держать в руках, рассматривать на бумаге и даже доставать из почтового ящика. Есть в этом какое-то благородство. Я не помню, когда в последний раз подписывался на журнал, но в случае с "Сеансом" — это не просто красивый жест, это единственный похожий на правду способ выживания. А с нашей, читательской стороны это не благотворительность и не деньги просто на "поддержку хорошего дела" — а честная сделка: вот известная сумма, вот четыре качественных журнала в год с доставкой прямо к дверям: предложение, от которого лично мне сложно отказаться http://shop.seance.ru/subscription

Все знают Прокудина-Горского, но оказывается, в те же 1910-е годы цветной фотографией занимался писатель Леонид Андреев. Подозреваю, что на изготовление этих фото приходилось тратить часы, но смотрится все так, будто у человека просто хороший инстаграм. Россия, которую потеряли - и в которой все было, в сущности, так же http://izbrannoe.com/news/eto-interesno/rossiya-1910-kh-godov-30-izumitelnykh-snimkov-ot-russkogo-pisatelya-vyglyadyat-tak-kak-budto-byli-sd//

Михаил Зыгарь написал книгу "Империя должна умереть", образцовый нон-фикшн про предреволюционные годы, 900 страниц, полдюжины сквозных сюжетных линий, с детства знакомые имена и события заплетены в захватывающее повествование, не оторваться (жаль, что книгу начнут продавать только через месяц, но поверьте на слово). Зыгарь в открытую играет в любимую игру россиян - "исторические параллели": если какая то из историй 1900-х удачно рифмуется с нашими недавними - конфликтами на границах, оскорблениями чувств, мутными интригами АП - автор обязательно подчеркнёт это специальной сноской. Это увлекательная игра, зарифмовать можно все со всем, даже в нынешних эксцессах Поклонской и компании начинаешь видеть не частный психиатрический извив, а последовательный косплей монархистов-охранителей столетней давности. И чем больше рифм, тем больше видна Одна Большая Разница: терпимость к насилию за сто лет снизилась неизмеримо. То, что сейчас кажется проявлением кромешного ада - поджоги машин или там обыски у Серебренникова - сто лет назад просто потерялось бы в в мелких строчках новостей, на фоне тобыденной практики политических убийств и полицейских зверств. Нам часто рассказывают, что ценностью в политике являются традиции, "нужно делать все так, как завещали деды" - но сравнивая тогда и сейчас, начинаешь видеть гораздо большую ценность в этой большой разнице: мы прошли длинный путь, нельзя просто взять и сделать вид, что его не было, беречь и ценить нужно именно отличия, цивилизационные сдвиги, а не практики сколько-то-летней давности, которые нам якобы кто-то завещал https://republic.ru/posts/email/86441

А что касается памятника Калашникову — проблема не в том, что это памятник орудию убийства, и не в том, что он как-то особенно уродлив и безвкусен, и уж тем более не в том, что он уродует ландшафт: этот участок Садового с вечной многоуровневой пробкой и вавилонским зиккуратом трудно испортить. Проблема в том, что это а) памятник в виде человека с руками и ногами и б) их развелось очень много. Не могу найти цифры, но есть ощущение, что в постсоветское время в Москве поставили больше памятников, чем за всю предыдущую историю, и все это, мягко говоря, не скульптор Бернини и даже не скульптор Опекушин, а такой коллективный Клыков-Рукавишников-Щербаков с отклонениями от генеральной линии в лице Церетели. Единственная задача этих памятников — сделать похоже, они не требуют от зрителя никакого (со-)переживания, не удивляют, не поражают, не заставляют задуматься. Они не привязаны к месту — почему Калашников (да и все остальные) стоят там, где стоят? Потому что было несколько свободных квадратных метров. Все это сделано никак, и этого очень много. И главное, непонятна прагматика — от того, что в Москве стоит бронзовый Высоцкий или Плисецкая, их лучше помнят? Если бы их не стояло, они были бы забыты? Кому и что эти статуи сообщают? Как они сохраняют и транслируют культурную память? (подсказка: никак). Все смеются над Мединским, что он назвал АКМ "культурным брендом" — но ведь это правда мощнейший бренд, и фамилия конструктора увековечена в нем так, что никакой памятник к этому не сможет что-либо добавить. Дисклеймер 1: не то чтобы мне не нравился Калашников, а вместо этого хотелось увековечить кого-нибудь хорошего. Проекты памятников Башлачеву или Цою, которые сейчас продвигает общественность, выглядят еще чудовищнее (см.ниже). И если когда-нибудь переменится ветер, не дай бог начать ставить "реалистичных" Немцова или Политковскую. Дисклеймер 2: будущий памятник жертвам сталинских репрессий, при всех к нему претензиях, все же выделяется из череды человекоподобных статуй — хотя бы тем, что скульптор Франгулян пытался передать какой-то смысл через какой-то образ, а не просто изваять зека, чтоб было похоже

Наши читатели сообщают, что памятник Цою уже открыли в Караганде - и вот это, кстати, неплохо

А вот семь проектов "памятников для новой России", сделанных на воркшопе InLiberty и архитектурной школы МАРШ (я значусь там одним из кураторов, хотя и принял в этом совсем уж скромное участие, но вообще, получилось интересно) http://march.inliberty.ru

Мария Степанова: "Как-то даже неловко сказать, что ты зачитался и всю ночь провел над новым романом: это такое бабушкино поведение, так вели себя году в 1960-м. Читают, чтобы умнеть, знать больше и быть лучше; чтение перестало быть эротичным, зоной свободы и удовольствия. Уважение к чтению сохраняется, но наслаждение ищут где-то в других областях: читают зачем-то, с чёткими рабочими целями. Я, как человек старой формации, читаю запоем, сотнями страниц, так устроен мой ежедневный рацион. Но у моих тридцатилетних друзей зона удовольствия находится в каком-то другом месте — точно не там, где покупают и обсуждают книжки. А когда все собираются выпить и поговорить, то начинают с «Игры престолов». Чтение перестало быть территорией общности, как и территорией самоидентификации.
Зато становятся важными книги, вообще никак не связанные с логикой развлечения и зонами интересного. Когда старинные механизмы (саспенс, сопереживание, желание прожить чужую жизнь) используются другими видами искусств, интересным в литературе внезапно оказывается неинтересное" http://www.wonderzine.com/wonderzine/life/bookshelf/229624-maria-stepanova

Захватывающе интересное интервью о древнеримской литературе с петербургским филологом Всеволодом Зельченко; просто лингвистический детектив, Умберто Эко. Как много латинских текстов дошло до наших дней (и почему так мало), как их сохраняли и искали, как исправляют ошибки переписчиков и восстанавливают оригинал, что переводят на русский, а что нет, жив ли латинский язык, и ещё миллион бесполезных, но упоительных сведений. "Я представил себе, как несохранившиеся книги «Истории» Тита Ливия (их было 142, а до нас дошли 35) по волшебству меняются местами с сохранившимися и как от этого трясет и корежит все учебники римской истории на земле, включая те, по которым учат пятиклассников. При этом было бы ошибкой думать, что сохранилось то, что «выдержало испытание временем», а исчез второй сорт. Конечно, решающее слово здесь нередко принадлежало школе: те авторы и те вещи, которые по тем или иным причинам вошли в школьный канон, много переписывались и у них было куда больше шансов уцелеть. Скажем, Вергилия начали проходить в школах еще при его жизни и не переставали благоговейно изучать на протяжении всего Средневековья: в результате до нас дошло даже больше, чем он написал (я имею в виду так называемую Appendix Vergiliana, целый том поэм и мелких стихотворений, которые сохранились под именем Вергилия, но ему не принадлежат), и вдобавок с огромным и часто бесценным сводом позднеантичных комментариев, отразивших исследовательскую работу римских филологов. Полные собрания сочинений есть у Теренция, Горация, еще нескольких авторов — но, например, уже от вполне хрестоматийного Цицерона не дошли книги первостепенной важности вроде диалога «Гортензий», который был чуть не самой популярной в древности его вещью, вдохновлявшей Августина и Боэция. Тут можно было бы много говорить о том, по каким принципам формировался этот школьный канон, как он изменялся в поздней античности и в Средние века и т.п.; но только представьте себе, что, скажем, от Блока до наших потомков сохранится лишь то, что сейчас входит в программу по литературе" http://gefter.ru/archive/22719

"За редчайшими счастливыми исключениями мы получаем тексты древних авторов из рук средневековых монахов-переписчиков (для греческих текстов — византийских, для латинских — западноевропейских). В скрипториях, т.е. особых копировальных мастерских при монастырях, из века в век изготавливались рукописные копии древних текстов — списанные с других, более ранних копий, которые, в свою очередь, были списаны с еще более ранних. При этом одни переписчики уже плохо понимали реалии и язык той эпохи, в которую жили Цицерон и Гораций, а другие, напротив, считали, будто знают все это настолько хорошо, что могут вносить в текст исправления: неспроста теоретики христианской аскезы считали переписывание одним из самых опасных занятий для монаха, так как он ежеминутно рискует впасть в грех гордыни и погубить душу. О масштабах искажений, связанных с переписыванием, пожалуй, лучше всего свидетельствуют слова, которыми мы пользуемся по сию пору, хотя они представляют собой результат однажды сделанной кем-то описки (лексикографы придумали для них эффектный термин «слова-призраки») — таковы, например, базальт, зенит или алконост. Английское слово poetry заимствовано из латинского poetria; однако poetria в античной латыни означает только «поэтесса», а позднее значение «поэзия» (перешедшее к poetry) возникло из-за сложного искажения текста в одной фразе аллегорического писателя V века Марциана Капеллы, бешено популярного в Средние века"

"Мне однажды повезло посетить большую новолатинскую конференцию в Неаполе, и там в числе прочих выступали астрономы, врачи, архитектор. Он, кстати, рассказал в кулуарах, почему решил когда-то выучить этот язык: в детстве жил в Бразилии, где работал по контракту отец, и однажды в доме испортился водопровод, вызвали сантехника, а тот оказался недавним немецким эмигрантом, так что у них никак не получалось объясниться; в конце концов отчаявшийся отец, перебрав все известные ему языки, пробурчал себе под нос: «Tabula rasa!» — и тут сантехник сказал: «О!», потому что кончал гимназию в Германии. В результате они сговорились по-латыни, что произвело впечатление на ребенка"

Как и многим хорошим в жизни, знанием об этом тексте мы обязаны "Ссылкам недели" Льва Оборина на "Горьком"; на них и ориентируйтесь https://gorky.media/context/yubilej-bilbo-ekologiya-literatury-i-samyj-lyutyj-tresh-na-svete/

Философ Михаил Ямпольский о сегодняшней политике (не только в России); мысли не новые, но складывающиеся у МЯ в любопытную картину. Рейтинг Путина или Трампа — это не уровень их политической поддержки, а степень популярности шоу, которое они демонстрируют, как у Малахова. Европейский популизм — это аффективная реакция на чужого: в этой роли может выступать мигрант или транснациональная бюрократия. Партии и парламенты в мировом масштабе утратили, они никого не представляют, кроме партийных чиновников. В России разрушены все институции, политическая жизнь не регулируется ни законом, ни правилами, ни традицией; все, что есть — силовые группы, которые демонстрируют свою силу, мускулы, "голый торс"; их политический вес определяется возможностью кого-либо съесть. Главное в действиях этих групп — показательные аресты, они должен быть максимально демонстративными, театрализованными (как у Серебренникова или Улюкаева), дальнейшие судебные процессы сложны в организации и мало кому интересны, а арест — это показательное выступление, шоу, инструмент демонстрации силы. На этом фоне размывается поле рефлексии, интеллектуальной деятельности вообще; "дискурс сводится к тому, что все друг друга оскорбляют". Интеллигенция, которая по природе должна формировать "мнения", пространство дискуссии, сегодня — просто челядь, деградирующие бюджетники. "Жизнь в России сегодня превратилась в такую русскую рулетку — в кого попадет" http://gefter.ru/archive/22874

И чтоб немного развеять безысходность — Дудь выпустил интервью с Борисом Хлебниковым, теперь миллионы ютьюбовских зрителей Юрия как минимум зарубят на носу, что "Аритмия — лучший русский фильм-2017" (конечно, на этом месте должна быть "Теснота", но так тоже хорошо). И это сразу после отличного фильма про Бодрова-мл — в общем, хоть что-то (вернее, кто-то) движется в правильную сторону https://www.youtube.com/watch?v=hUNU1Quk7T8