Поговорили с Леонидом Клейном, Игорем Кириенковым (@slowlearner) и другими коллегами о «московском цикле» Юрия Трифонова — «Обмен», «Долгое прощание», «Предварительные итоги», «Другая жизнь», тексты про глухое остановившееся время, которые садятся на сегодняшний день как влитые. Фан факт: во время записи (ранний вечер 24 июня) нам пришлось отключить телефоны на той отметке в новостных лентах, когда участники известного ЧВК предположительно пересекали Оку; все это создает, скажем так, дополнительную полифонию

Не так давно случился юбилей кризиса 1998 года, а значит, 25 лет назад началось странное и бурное время — от дефолта до отставки Ельцина — когда за кратчайший промежуток появилось более-менее все, что составило московский культурный мейнстрим на следующие 20 лет. Проект ОГИ, «Generation П», «Наше радио», фандоринский цикл, Земфира, журнал «Афиша», фильм «Окраина», русское MTV, Сорокин как живой классик etc. Написал для @weekendunpublished про эту глобальную перезагрузку и связанные с ней амбиции, надежды и слепые пятна. За кадром остались Гришковец, газета «Ведомости», первые опыты «новой драмы», юбилей Пушкина, в конце концов. Знаю, что этот период очень занимает Олега @kashinguru, в каком-то смысле, материал вдохновлен его стримами. Не знаю, насколько хотелось бы «вернуть мой 98-й», но до сих пор удивительно, что все это было https://www.kommersant.ru/doc/6199097

Еще одно видео про книжки: июньский разговор с Иваном Давыдовым в клубе «Клуб» о том, что читали в детстве

Дослушал до конца подкаст Шуры Горбачева о Летове; сильнейшее впечатление, снимаю шляпу. Во-первых, при всем многообразии написанного о нашем герое — включая выдающуюся книгу «Значит, ураган», оказывается, ужасно не хватало подробной, корректной (и не сводящейся к перечислению фактов) биографии. Это, конечно, не только Летова касается, но в его отношении подкаст определенно закрывает тему. Жаль, что он не книга, а может быть, и хорошо, что не книга. Во-вторых, это очень мощно сделано — по фактам, по драматургии, по всему. Казалось бы, чего мы не знаем о Летове, удивить невозможно, но скажем, история про песню «Моя оборона» просто сбивает с ног. Или — это уже относится к тому, как сложена эта история — когда последовательное изложение биографии вдруг сменяется получасовым разбором песни «Все идет по плану», это тоже мощнейше работает. И такого тут много. В-третьих и, наверное, в-главных. У подкаста есть сквозной сюжет, и наверное, его можно сформулировать так. В определенных ситуациях Летов вел себя не так, как принято. «Не как у людей». Попытка вписаться в московское андеграундное сообщество, первый провальный концерт, давление КГБ, отсутствие нормальной техники, внезапно обрушившаяся слава, перспективы политической карьеры —  на каждой стадии он делает совершенно нелогичный выбор, и именно сумма этих странных решений создает его уникальную биографию. Это не значит, что он прав навсегда и во всем; автор не скрывает, что для него какие-то летовские высказывания звучат сегодня дико — но следуя алогичной логике своей судьбы, Летов сам от них уходит и к ним ни в коей мере не сводится. Не знаю, способна ли эта история кого-то чему-либо научить, но хорошо держать ее перед глазами — был человек, который так мог. И последнее. Слушая подкаст, я как-то отчетливо понял, что самое важное в Летове (по крайней мере, для меня) — это не саунд, не мелодии, не тексты, не декларации или объяснения, которые он сам всему этому придавал (при том, что все эти элементы у него совершенно поразительные). А какой-то звук. Тональность. Импульс, волна. Нечто длящееся и в процессе тебя перенастраивающее. Древние, наверное, назвали бы это словом «дух». Это можно не расслышать и еще легче не принять — ну и вообще, все это находится на той стадии, о которой, согласно известной философской максиме, следует молчать. И вот это нечто в прослушанной только что семичасовой аудиоистории отчетливо дышит, за что автору отдельное спасибо.
P.S. Сегодня вышел еще один важный материал, к которому Шура имеет отношения — история женщин, погибших во время октябрьских событий 93-го в Москве. С Летовым этот сюжет тоже рифмуется, но важно даже не это — а само по себе стремление хотя бы частично вернуть из небытия людей, оказавшихся на неправильной стороне истории, а чаще просто случайно проходивших мимо. Их гибель так и осталась статистической погрешностью; тогдашним победителям и проигравшим было удобнее все забыть и начать с чистого листа. Сегодня вроде бы нет никакой памятной даты, но именно в этот день 30 лет назад погибла первая из его героинь: она случайно подошла к окну во время перестрелки на Ленинградском проспекте. Достаточно, чтобы вспомнить.

Подкаст «Он увидел солнце»: здесь ссылка на все платформы; на Apple Music к тому же можно подписаться и сразу послушать все до конца
Материал «Люди, которые смотрели на светлячков»

Для специального номера @weekendunpublished про официальное искусство написал о песнях Пахмутовой-Добронравова

80 лет назад в Швейцарии вышло первое издание «Игры в бисер» Германа Гессе. Написал для @weekendunpublished о том, как читали «Игру» в СССР 1970-х и в России 1990-х, как роман предвосхитил постмодерн и задал правила внутренней эмиграции, и как выглядела мечта о Касталии в 1943-м, посреди мировой войны, когда книга была впервые опубликована

105 лет Галичу сегодня. К одному из предыдущих юбилеев писал о нем для @weekendunpublished: текст не новый, но кажется, ничего за это время не растерявший

Написал для Кинопоиска про «Поход на Бар-Хото» Леонида Юзефовича — книгу, которая очень глубоко меня тронула, повесть о войне из далеких стран и эпох, но волнующую и бередящую, как будто все происходит сейчас. Да впрочем, все и происходит.

Премию «Политпросвет» сегодня получила прекрасная книга Владислава Аксенова «Война патриотизмов» - о том, как проявлялись патриотические чувства в разных российских войнах, от Отечественной до Первой мировой. А вот что о книге писала пресса: https://www.kommersant.ru/amp/5876223

А вот новый большой текст для @weekendunpublished — развернутая ода Саше Соколову, недавнему юбиляру, выбравшему свободу снаружи всех измерений

«Не без умысла положил я книгу рядом с магнитофоном. В какой-то момент Борис открыл-таки роман и показал на обрывок фразы: «...и коты, непременно minouche, кис-кис, мяу-мяу, kitten, katt, chat, cat, gato — серые, и белые, и черные...»

- Это и есть рок,- сказал он»

Альбер Камю получил известность в начале 1940-х как одна из самых заметных фигур европейского экзистенциализма — философского направления, исследовавшего переживания отчаяния, заброшенности, абсурда и бессмыслицы, витавшие тогда над Европой. Он завершил свои первые большие работы в первые месяцы Второй мировой — а впоследствии, сначала в годы оккупации, затем в эпоху холодной войны, оказался вынужден проверить на собственном опыте высказанные тогда тезисы. Может ли интеллектуал оставаться на дистанции от исторических событий — или отказываться от моральных суждений, исходя из того, что все в жизни лишено смысла? По-разному отвечая на эти вопросы, Камю снова и снова оставался в одиночестве — сначала в амплуа отверженного философа, задающего неудобные вопросы, а к концу жизни — в позиции гуманиста, дистанцирующегося от враждующих лагерей и отстаивающего ценность человеческой жизни.

Юрий Сапрыкин — о том, как Камю оттолкнулся от ощущения, что все бессмысленно и бесполезно, и выстроил новую шкалу ценностей.

Первый раз я увидел его году в 95-м, как ни странно, в клубе «Птюч». Было у них такое обыкновение — в перерывах между сетами Зорькина и Компас-Врубеля устраивать поэтические вечера. Лев Семеныч читал что-то с карточек, раздраженным голосом совслужащего, недовольного, что ходят тут и отвлекают. Он умел впускать в свои тексты «голоса из хора» — будто идешь по длинному коридору, и из каждой двери что-то доносится. Потом много лет я каждый день видел один из этих текстов — в «Афише», кажется, Илье Ценциперу пришла в голову мысль нанести на стенах вдоль лестницы, с шестого этажа по первый, его цикл «Лестница существ». «Вот медленная свинка колышется, поёт». Нелепая цитата, как и любая отдельно выдернутая строчка из карточек. Помню, как раздражался даже, когда в фейсбуке, как ни вспомнят Льва Семеныча, вечно пишут — а это я, в трусах и майке, под одеялом с головой. Серьезный же поэт, почему всегда трусы и майка.
Про то, как он всех объединял и всё оживлял, уже много пишут, и всё совершенная правда. Гений места, душа любой компании — и тут совершенно не важно было, слышал ли ты его чтение карточек, как ты видишь его место на карте поэзии, согласен ли ты с его последней колонкой. Одно его появление — инъекция чистой радости, а если еще был стол и начинались разговоры… Лев Семеныч соединял не просто людей, но эпохи, у него всегда можно было спросить — а что говорил этот? и как вам тогда нравился тот? — или слушать без спросу рассказы о том и об этом. Он блестяще владел почти утраченным сейчас искусством застольного остроумия — с молниеносными реакциями и всегда уместными историями, выточенными до состояния коана или хокку. А если рядом была дама — как он умел быть галантен! Сегодня весь день вспоминаю то и это — как он ходит, почему-то одинокий и все же радостный, на открытии выставки про себя, как тихо поет что-то ночью в чистом теплом поле, как мы встречаемся в утреннем «Сапсане» и… Все дальнейшее никак не ложится в некролог. Вот как определить его талант? С ним просто было хорошо. Всегда и везде. И еще, несмотря на возраст и безбрежную память, в нем была какая-то ребячливость — запальчивая, веселая и отчаянная, и слово «смерть» совершенно с этим не вяжется. А это я, в трусах и майке, под одеялом с головой, бегу по солнечной лужайке, и мой сурок со мной.
И мой сурок со мной.
(Уходит)

«Нынешние все недоумевают — как это было возможно? Это было возможно и в силу исторических условий, и в силу общечеловеческих закономерностей поведения социального человека. К основным закономерностям принадлежат: приспособляемость к обстоятельствам; оправдание необходимости (зла в том числе) при невозможности сопротивления; равнодушие человека к тому, что его не касается». 

Написал для @weekendunpublished о «Записных книжках» Лидии Гинзбург — хронике того, как каждая новая советская эпоха меняла людей изнутри, исследованию, как человек приспосабливается к своему времени — или фатально с ним не совпадает. Страшно современная книга

ДК Рассвет, концерт Basso Lamento, ансамбль Novoselie играет Massive Attack

Раз уж вспомнили про Лидию Гинзбург — интервью с ней есть в недавно вышедшей книге Любови Аркус «Помимо и поверх»: 88-летняя Гинзбург комментирует «Митьков» и «Рабыню Изауру»; говорят, примерно в этом же возрасте она ходила на концерты Курехина. Книга Аркус — это сборник её разговоров и воспоминаний об интереснейших людях, которые жили и живут тут рядом: Виктор Шкловский, Майя Туровская, знаменитое уже интервью с Бродским («хотите, я разбужу для вас кота?»). Рустам Хамдамов, Никита Михалков, Петр Луцик — все глубокие, в чем-то трагические и совершенно неожиданные. Как и «Записные книжки» Гинзбург, в каком-то смысле это тоже книга о том, как время переделывает людей. В финале два разговора с Бакуром Бакурадзе и Борисом Хлебниковым, с интервалом в 14 лет, первые — более-менее о тонкостях киноязыка, вторые, сегодняшние — про онемение и потерю смысла. Про то, как перевести вопрос «за что мне это» в вопрос «для чего мне это». А начинается всё со Шкловского и Гинзбург — и сколько даже не лет, а эпох между героями первых и последних глав, а вопросы всё те же.

Василий Уткин, 30 лет

«Этот очень большой и добрый человек сделал со спортивным телевидением одну ужасную вещь. Ностальгию по великому прошлому, воплощенному в крупной фигуре Николая Озерова, он отправил туда, где ей и положено быть, - в архивы. Уткин открыл дверь на ТВ всем влюбленным в спорт мальчикам и девочкам, которые в силу возраста и здоровья не успели или не смогли обзавестись профессиональным спортивным прошлым, зато оказались умны, артистичны и разговорчивы». Журнал GQ, 2002 год.

А я пока ничего не могу сказать, слишком много воспоминаний, нет сил говорить.

В пасмурном парке рисуй на песке мое имя, как при свече,
и доживи до лета, чтобы сплетать венки, которые унесет ручей.
Вот он петляет вдоль мелколесья, рисуя имя мое на песке,
словно высохшей веткой, которую ты держишь сейчас в руке.
Высока здесь трава, и лежат зеркалами спокойных небыстрых небес
голубые озера, качая удвоенный лес,
и вибрируют сонно папиросные крылья стрекоз голубых,
ты идешь вдоль ручья и роняешь цветы, смотришь радужных рыб.
Медоносны цветы, и ручей пишет имя мое,
образуя ландшафты: то мелкую заводь, то плес.

Да, мы здесь пролежим, сквозь меня прорастает, ты слышишь, трава,
я, пришитый к земле, вижу сонных стрекоз, самолет, тихий плес и сплетенье цветов
то пространство души, на котором холмы и озера, вот кони бегут,
и кончается лес, и, роняя цветы, ты идешь вдоль ручья по сырому песку,
вслед тебе дуют флейты, рой бабочек, жизнь тебе вслед,
провожая тебя, все зовут, ты идешь вдоль ручья, никого с тобой нет,
ровный свет надо всем, молодой от соседних озер,
будто там, вдалеке, из осеннего неба построен высокий и светлый
и чистый собор,
если нет его там, то скажи, ради Бога, зачем
мое имя, как ты, мелколесьем петляя, рисует случайный, небыстрый
и мутный ручей,
и читает его пролетающий мимо озер в знойный день самолет.

Может быть, что ручей - не ручей,
только имя мое.
Так смотри на траву по утрам, когда тянется медленный пар,
рядом свет фонарей, зданий свет, и вокруг твой безлиственный парк,
где ты высохшей веткой рисуешь случайный, небыстрый и мутный ручей,
что уносит венки медоносных цветов, и сидят на плече
мотыльки камыша, и полно здесь стрекоз голубых.
Ты идешь вдоль ручья и роняешь цветы, смотришь радужных рыб,
и срывается с нотных листов от руки мной набросанный дождь,
ты рисуешь ручей, вдоль которого после идешь и идешь.

Леонид Аронзон

«Автор, проступающий сквозь эти тексты,— это человек, который то и дело останавливается посреди дороги, запрокидывает голову, улыбается чему-то. Даже рассказывая авантюрную историю, постоянно прерывается на какие-то детали — вот, посмотрите, ну прекрасно же! Вот удивительный алма-атинский собор, ну просто чудо. А вы видели здешние сады, как они зацветают весной? А местные яблоки сорта «апорт» — «как в Москве чемодан с ним раскроете, так все рты поразевают, там и яблок таких сроду не видели!» А девушки, какие тут девушки! Его просто переполняет восторг перед жизнью — и про эту эпоху, в которую ему выпало жить, даже жалко, что она до такой степени заставляет человека заниматься другим, так не совпадает с этой жизненной полнотой»

Новое для @weekendunpublished:
к переизданию романов Юрия Домбровского (в том числе главного, «Факультет ненужных вещей»): обаяние автора, противостояние культу силы, восторг перед жизнью.