Еще одно видео про книжки: июньский разговор с Иваном Давыдовым в клубе «Клуб» о том, что читали в детстве

Дослушал до конца подкаст Шуры Горбачева о Летове; сильнейшее впечатление, снимаю шляпу. Во-первых, при всем многообразии написанного о нашем герое — включая выдающуюся книгу «Значит, ураган», оказывается, ужасно не хватало подробной, корректной (и не сводящейся к перечислению фактов) биографии. Это, конечно, не только Летова касается, но в его отношении подкаст определенно закрывает тему. Жаль, что он не книга, а может быть, и хорошо, что не книга. Во-вторых, это очень мощно сделано — по фактам, по драматургии, по всему. Казалось бы, чего мы не знаем о Летове, удивить невозможно, но скажем, история про песню «Моя оборона» просто сбивает с ног. Или — это уже относится к тому, как сложена эта история — когда последовательное изложение биографии вдруг сменяется получасовым разбором песни «Все идет по плану», это тоже мощнейше работает. И такого тут много. В-третьих и, наверное, в-главных. У подкаста есть сквозной сюжет, и наверное, его можно сформулировать так. В определенных ситуациях Летов вел себя не так, как принято. «Не как у людей». Попытка вписаться в московское андеграундное сообщество, первый провальный концерт, давление КГБ, отсутствие нормальной техники, внезапно обрушившаяся слава, перспективы политической карьеры —  на каждой стадии он делает совершенно нелогичный выбор, и именно сумма этих странных решений создает его уникальную биографию. Это не значит, что он прав навсегда и во всем; автор не скрывает, что для него какие-то летовские высказывания звучат сегодня дико — но следуя алогичной логике своей судьбы, Летов сам от них уходит и к ним ни в коей мере не сводится. Не знаю, способна ли эта история кого-то чему-либо научить, но хорошо держать ее перед глазами — был человек, который так мог. И последнее. Слушая подкаст, я как-то отчетливо понял, что самое важное в Летове (по крайней мере, для меня) — это не саунд, не мелодии, не тексты, не декларации или объяснения, которые он сам всему этому придавал (при том, что все эти элементы у него совершенно поразительные). А какой-то звук. Тональность. Импульс, волна. Нечто длящееся и в процессе тебя перенастраивающее. Древние, наверное, назвали бы это словом «дух». Это можно не расслышать и еще легче не принять — ну и вообще, все это находится на той стадии, о которой, согласно известной философской максиме, следует молчать. И вот это нечто в прослушанной только что семичасовой аудиоистории отчетливо дышит, за что автору отдельное спасибо.
P.S. Сегодня вышел еще один важный материал, к которому Шура имеет отношения — история женщин, погибших во время октябрьских событий 93-го в Москве. С Летовым этот сюжет тоже рифмуется, но важно даже не это — а само по себе стремление хотя бы частично вернуть из небытия людей, оказавшихся на неправильной стороне истории, а чаще просто случайно проходивших мимо. Их гибель так и осталась статистической погрешностью; тогдашним победителям и проигравшим было удобнее все забыть и начать с чистого листа. Сегодня вроде бы нет никакой памятной даты, но именно в этот день 30 лет назад погибла первая из его героинь: она случайно подошла к окну во время перестрелки на Ленинградском проспекте. Достаточно, чтобы вспомнить.

Подкаст «Он увидел солнце»: здесь ссылка на все платформы; на Apple Music к тому же можно подписаться и сразу послушать все до конца
Материал «Люди, которые смотрели на светлячков»

Для специального номера @weekendunpublished про официальное искусство написал о песнях Пахмутовой-Добронравова

80 лет назад в Швейцарии вышло первое издание «Игры в бисер» Германа Гессе. Написал для @weekendunpublished о том, как читали «Игру» в СССР 1970-х и в России 1990-х, как роман предвосхитил постмодерн и задал правила внутренней эмиграции, и как выглядела мечта о Касталии в 1943-м, посреди мировой войны, когда книга была впервые опубликована

105 лет Галичу сегодня. К одному из предыдущих юбилеев писал о нем для @weekendunpublished: текст не новый, но кажется, ничего за это время не растерявший

Написал для Кинопоиска про «Поход на Бар-Хото» Леонида Юзефовича — книгу, которая очень глубоко меня тронула, повесть о войне из далеких стран и эпох, но волнующую и бередящую, как будто все происходит сейчас. Да впрочем, все и происходит.

Премию «Политпросвет» сегодня получила прекрасная книга Владислава Аксенова «Война патриотизмов» - о том, как проявлялись патриотические чувства в разных российских войнах, от Отечественной до Первой мировой. А вот что о книге писала пресса: https://www.kommersant.ru/amp/5876223

А вот новый большой текст для @weekendunpublished — развернутая ода Саше Соколову, недавнему юбиляру, выбравшему свободу снаружи всех измерений

«Не без умысла положил я книгу рядом с магнитофоном. В какой-то момент Борис открыл-таки роман и показал на обрывок фразы: «...и коты, непременно minouche, кис-кис, мяу-мяу, kitten, katt, chat, cat, gato — серые, и белые, и черные...»

- Это и есть рок,- сказал он»

Альбер Камю получил известность в начале 1940-х как одна из самых заметных фигур европейского экзистенциализма — философского направления, исследовавшего переживания отчаяния, заброшенности, абсурда и бессмыслицы, витавшие тогда над Европой. Он завершил свои первые большие работы в первые месяцы Второй мировой — а впоследствии, сначала в годы оккупации, затем в эпоху холодной войны, оказался вынужден проверить на собственном опыте высказанные тогда тезисы. Может ли интеллектуал оставаться на дистанции от исторических событий — или отказываться от моральных суждений, исходя из того, что все в жизни лишено смысла? По-разному отвечая на эти вопросы, Камю снова и снова оставался в одиночестве — сначала в амплуа отверженного философа, задающего неудобные вопросы, а к концу жизни — в позиции гуманиста, дистанцирующегося от враждующих лагерей и отстаивающего ценность человеческой жизни.

Юрий Сапрыкин — о том, как Камю оттолкнулся от ощущения, что все бессмысленно и бесполезно, и выстроил новую шкалу ценностей.

Первый раз я увидел его году в 95-м, как ни странно, в клубе «Птюч». Было у них такое обыкновение — в перерывах между сетами Зорькина и Компас-Врубеля устраивать поэтические вечера. Лев Семеныч читал что-то с карточек, раздраженным голосом совслужащего, недовольного, что ходят тут и отвлекают. Он умел впускать в свои тексты «голоса из хора» — будто идешь по длинному коридору, и из каждой двери что-то доносится. Потом много лет я каждый день видел один из этих текстов — в «Афише», кажется, Илье Ценциперу пришла в голову мысль нанести на стенах вдоль лестницы, с шестого этажа по первый, его цикл «Лестница существ». «Вот медленная свинка колышется, поёт». Нелепая цитата, как и любая отдельно выдернутая строчка из карточек. Помню, как раздражался даже, когда в фейсбуке, как ни вспомнят Льва Семеныча, вечно пишут — а это я, в трусах и майке, под одеялом с головой. Серьезный же поэт, почему всегда трусы и майка.
Про то, как он всех объединял и всё оживлял, уже много пишут, и всё совершенная правда. Гений места, душа любой компании — и тут совершенно не важно было, слышал ли ты его чтение карточек, как ты видишь его место на карте поэзии, согласен ли ты с его последней колонкой. Одно его появление — инъекция чистой радости, а если еще был стол и начинались разговоры… Лев Семеныч соединял не просто людей, но эпохи, у него всегда можно было спросить — а что говорил этот? и как вам тогда нравился тот? — или слушать без спросу рассказы о том и об этом. Он блестяще владел почти утраченным сейчас искусством застольного остроумия — с молниеносными реакциями и всегда уместными историями, выточенными до состояния коана или хокку. А если рядом была дама — как он умел быть галантен! Сегодня весь день вспоминаю то и это — как он ходит, почему-то одинокий и все же радостный, на открытии выставки про себя, как тихо поет что-то ночью в чистом теплом поле, как мы встречаемся в утреннем «Сапсане» и… Все дальнейшее никак не ложится в некролог. Вот как определить его талант? С ним просто было хорошо. Всегда и везде. И еще, несмотря на возраст и безбрежную память, в нем была какая-то ребячливость — запальчивая, веселая и отчаянная, и слово «смерть» совершенно с этим не вяжется. А это я, в трусах и майке, под одеялом с головой, бегу по солнечной лужайке, и мой сурок со мной.
И мой сурок со мной.
(Уходит)

«Нынешние все недоумевают — как это было возможно? Это было возможно и в силу исторических условий, и в силу общечеловеческих закономерностей поведения социального человека. К основным закономерностям принадлежат: приспособляемость к обстоятельствам; оправдание необходимости (зла в том числе) при невозможности сопротивления; равнодушие человека к тому, что его не касается». 

Написал для @weekendunpublished о «Записных книжках» Лидии Гинзбург — хронике того, как каждая новая советская эпоха меняла людей изнутри, исследованию, как человек приспосабливается к своему времени — или фатально с ним не совпадает. Страшно современная книга

ДК Рассвет, концерт Basso Lamento, ансамбль Novoselie играет Massive Attack

Раз уж вспомнили про Лидию Гинзбург — интервью с ней есть в недавно вышедшей книге Любови Аркус «Помимо и поверх»: 88-летняя Гинзбург комментирует «Митьков» и «Рабыню Изауру»; говорят, примерно в этом же возрасте она ходила на концерты Курехина. Книга Аркус — это сборник её разговоров и воспоминаний об интереснейших людях, которые жили и живут тут рядом: Виктор Шкловский, Майя Туровская, знаменитое уже интервью с Бродским («хотите, я разбужу для вас кота?»). Рустам Хамдамов, Никита Михалков, Петр Луцик — все глубокие, в чем-то трагические и совершенно неожиданные. Как и «Записные книжки» Гинзбург, в каком-то смысле это тоже книга о том, как время переделывает людей. В финале два разговора с Бакуром Бакурадзе и Борисом Хлебниковым, с интервалом в 14 лет, первые — более-менее о тонкостях киноязыка, вторые, сегодняшние — про онемение и потерю смысла. Про то, как перевести вопрос «за что мне это» в вопрос «для чего мне это». А начинается всё со Шкловского и Гинзбург — и сколько даже не лет, а эпох между героями первых и последних глав, а вопросы всё те же.

Василий Уткин, 30 лет

«Этот очень большой и добрый человек сделал со спортивным телевидением одну ужасную вещь. Ностальгию по великому прошлому, воплощенному в крупной фигуре Николая Озерова, он отправил туда, где ей и положено быть, - в архивы. Уткин открыл дверь на ТВ всем влюбленным в спорт мальчикам и девочкам, которые в силу возраста и здоровья не успели или не смогли обзавестись профессиональным спортивным прошлым, зато оказались умны, артистичны и разговорчивы». Журнал GQ, 2002 год.

А я пока ничего не могу сказать, слишком много воспоминаний, нет сил говорить.

В пасмурном парке рисуй на песке мое имя, как при свече,
и доживи до лета, чтобы сплетать венки, которые унесет ручей.
Вот он петляет вдоль мелколесья, рисуя имя мое на песке,
словно высохшей веткой, которую ты держишь сейчас в руке.
Высока здесь трава, и лежат зеркалами спокойных небыстрых небес
голубые озера, качая удвоенный лес,
и вибрируют сонно папиросные крылья стрекоз голубых,
ты идешь вдоль ручья и роняешь цветы, смотришь радужных рыб.
Медоносны цветы, и ручей пишет имя мое,
образуя ландшафты: то мелкую заводь, то плес.

Да, мы здесь пролежим, сквозь меня прорастает, ты слышишь, трава,
я, пришитый к земле, вижу сонных стрекоз, самолет, тихий плес и сплетенье цветов
то пространство души, на котором холмы и озера, вот кони бегут,
и кончается лес, и, роняя цветы, ты идешь вдоль ручья по сырому песку,
вслед тебе дуют флейты, рой бабочек, жизнь тебе вслед,
провожая тебя, все зовут, ты идешь вдоль ручья, никого с тобой нет,
ровный свет надо всем, молодой от соседних озер,
будто там, вдалеке, из осеннего неба построен высокий и светлый
и чистый собор,
если нет его там, то скажи, ради Бога, зачем
мое имя, как ты, мелколесьем петляя, рисует случайный, небыстрый
и мутный ручей,
и читает его пролетающий мимо озер в знойный день самолет.

Может быть, что ручей - не ручей,
только имя мое.
Так смотри на траву по утрам, когда тянется медленный пар,
рядом свет фонарей, зданий свет, и вокруг твой безлиственный парк,
где ты высохшей веткой рисуешь случайный, небыстрый и мутный ручей,
что уносит венки медоносных цветов, и сидят на плече
мотыльки камыша, и полно здесь стрекоз голубых.
Ты идешь вдоль ручья и роняешь цветы, смотришь радужных рыб,
и срывается с нотных листов от руки мной набросанный дождь,
ты рисуешь ручей, вдоль которого после идешь и идешь.

Леонид Аронзон

«Автор, проступающий сквозь эти тексты,— это человек, который то и дело останавливается посреди дороги, запрокидывает голову, улыбается чему-то. Даже рассказывая авантюрную историю, постоянно прерывается на какие-то детали — вот, посмотрите, ну прекрасно же! Вот удивительный алма-атинский собор, ну просто чудо. А вы видели здешние сады, как они зацветают весной? А местные яблоки сорта «апорт» — «как в Москве чемодан с ним раскроете, так все рты поразевают, там и яблок таких сроду не видели!» А девушки, какие тут девушки! Его просто переполняет восторг перед жизнью — и про эту эпоху, в которую ему выпало жить, даже жалко, что она до такой степени заставляет человека заниматься другим, так не совпадает с этой жизненной полнотой»

Новое для @weekendunpublished:
к переизданию романов Юрия Домбровского (в том числе главного, «Факультет ненужных вещей»): обаяние автора, противостояние культу силы, восторг перед жизнью.

Накануне 125-летия Набокова поговорили для @weekendunpublished с Александром Долининым — литературоведом и автором «Комментария к «Дару» — о берлинских годах писателя В.Сирина и о том, как Набоков пережил разрыв с Россией

Для нового печатного номера @weekendunpublished - короткий мемуар о встречах с музыкантом Трики (под выход на русском его мемуаров) и о том, как иногда нас накрывают тени еще не случившихся бед https://www.kommersant.ru/doc/6611193