Альбер Камю получил известность в начале 1940-х как одна из самых заметных фигур европейского экзистенциализма — философского направления, исследовавшего переживания отчаяния, заброшенности, абсурда и бессмыслицы, витавшие тогда над Европой. Он завершил свои первые большие работы в первые месяцы Второй мировой — а впоследствии, сначала в годы оккупации, затем в эпоху холодной войны, оказался вынужден проверить на собственном опыте высказанные тогда тезисы. Может ли интеллектуал оставаться на дистанции от исторических событий — или отказываться от моральных суждений, исходя из того, что все в жизни лишено смысла? По-разному отвечая на эти вопросы, Камю снова и снова оставался в одиночестве — сначала в амплуа отверженного философа, задающего неудобные вопросы, а к концу жизни — в позиции гуманиста, дистанцирующегося от враждующих лагерей и отстаивающего ценность человеческой жизни.

Юрий Сапрыкин — о том, как Камю оттолкнулся от ощущения, что все бессмысленно и бесполезно, и выстроил новую шкалу ценностей.

Первый раз я увидел его году в 95-м, как ни странно, в клубе «Птюч». Было у них такое обыкновение — в перерывах между сетами Зорькина и Компас-Врубеля устраивать поэтические вечера. Лев Семеныч читал что-то с карточек, раздраженным голосом совслужащего, недовольного, что ходят тут и отвлекают. Он умел впускать в свои тексты «голоса из хора» — будто идешь по длинному коридору, и из каждой двери что-то доносится. Потом много лет я каждый день видел один из этих текстов — в «Афише», кажется, Илье Ценциперу пришла в голову мысль нанести на стенах вдоль лестницы, с шестого этажа по первый, его цикл «Лестница существ». «Вот медленная свинка колышется, поёт». Нелепая цитата, как и любая отдельно выдернутая строчка из карточек. Помню, как раздражался даже, когда в фейсбуке, как ни вспомнят Льва Семеныча, вечно пишут — а это я, в трусах и майке, под одеялом с головой. Серьезный же поэт, почему всегда трусы и майка.
Про то, как он всех объединял и всё оживлял, уже много пишут, и всё совершенная правда. Гений места, душа любой компании — и тут совершенно не важно было, слышал ли ты его чтение карточек, как ты видишь его место на карте поэзии, согласен ли ты с его последней колонкой. Одно его появление — инъекция чистой радости, а если еще был стол и начинались разговоры… Лев Семеныч соединял не просто людей, но эпохи, у него всегда можно было спросить — а что говорил этот? и как вам тогда нравился тот? — или слушать без спросу рассказы о том и об этом. Он блестяще владел почти утраченным сейчас искусством застольного остроумия — с молниеносными реакциями и всегда уместными историями, выточенными до состояния коана или хокку. А если рядом была дама — как он умел быть галантен! Сегодня весь день вспоминаю то и это — как он ходит, почему-то одинокий и все же радостный, на открытии выставки про себя, как тихо поет что-то ночью в чистом теплом поле, как мы встречаемся в утреннем «Сапсане» и… Все дальнейшее никак не ложится в некролог. Вот как определить его талант? С ним просто было хорошо. Всегда и везде. И еще, несмотря на возраст и безбрежную память, в нем была какая-то ребячливость — запальчивая, веселая и отчаянная, и слово «смерть» совершенно с этим не вяжется. А это я, в трусах и майке, под одеялом с головой, бегу по солнечной лужайке, и мой сурок со мной.
И мой сурок со мной.
(Уходит)

«Нынешние все недоумевают — как это было возможно? Это было возможно и в силу исторических условий, и в силу общечеловеческих закономерностей поведения социального человека. К основным закономерностям принадлежат: приспособляемость к обстоятельствам; оправдание необходимости (зла в том числе) при невозможности сопротивления; равнодушие человека к тому, что его не касается». 

Написал для @weekendunpublished о «Записных книжках» Лидии Гинзбург — хронике того, как каждая новая советская эпоха меняла людей изнутри, исследованию, как человек приспосабливается к своему времени — или фатально с ним не совпадает. Страшно современная книга

ДК Рассвет, концерт Basso Lamento, ансамбль Novoselie играет Massive Attack

Раз уж вспомнили про Лидию Гинзбург — интервью с ней есть в недавно вышедшей книге Любови Аркус «Помимо и поверх»: 88-летняя Гинзбург комментирует «Митьков» и «Рабыню Изауру»; говорят, примерно в этом же возрасте она ходила на концерты Курехина. Книга Аркус — это сборник её разговоров и воспоминаний об интереснейших людях, которые жили и живут тут рядом: Виктор Шкловский, Майя Туровская, знаменитое уже интервью с Бродским («хотите, я разбужу для вас кота?»). Рустам Хамдамов, Никита Михалков, Петр Луцик — все глубокие, в чем-то трагические и совершенно неожиданные. Как и «Записные книжки» Гинзбург, в каком-то смысле это тоже книга о том, как время переделывает людей. В финале два разговора с Бакуром Бакурадзе и Борисом Хлебниковым, с интервалом в 14 лет, первые — более-менее о тонкостях киноязыка, вторые, сегодняшние — про онемение и потерю смысла. Про то, как перевести вопрос «за что мне это» в вопрос «для чего мне это». А начинается всё со Шкловского и Гинзбург — и сколько даже не лет, а эпох между героями первых и последних глав, а вопросы всё те же.

Василий Уткин, 30 лет

«Этот очень большой и добрый человек сделал со спортивным телевидением одну ужасную вещь. Ностальгию по великому прошлому, воплощенному в крупной фигуре Николая Озерова, он отправил туда, где ей и положено быть, - в архивы. Уткин открыл дверь на ТВ всем влюбленным в спорт мальчикам и девочкам, которые в силу возраста и здоровья не успели или не смогли обзавестись профессиональным спортивным прошлым, зато оказались умны, артистичны и разговорчивы». Журнал GQ, 2002 год.

А я пока ничего не могу сказать, слишком много воспоминаний, нет сил говорить.

В пасмурном парке рисуй на песке мое имя, как при свече,
и доживи до лета, чтобы сплетать венки, которые унесет ручей.
Вот он петляет вдоль мелколесья, рисуя имя мое на песке,
словно высохшей веткой, которую ты держишь сейчас в руке.
Высока здесь трава, и лежат зеркалами спокойных небыстрых небес
голубые озера, качая удвоенный лес,
и вибрируют сонно папиросные крылья стрекоз голубых,
ты идешь вдоль ручья и роняешь цветы, смотришь радужных рыб.
Медоносны цветы, и ручей пишет имя мое,
образуя ландшафты: то мелкую заводь, то плес.

Да, мы здесь пролежим, сквозь меня прорастает, ты слышишь, трава,
я, пришитый к земле, вижу сонных стрекоз, самолет, тихий плес и сплетенье цветов
то пространство души, на котором холмы и озера, вот кони бегут,
и кончается лес, и, роняя цветы, ты идешь вдоль ручья по сырому песку,
вслед тебе дуют флейты, рой бабочек, жизнь тебе вслед,
провожая тебя, все зовут, ты идешь вдоль ручья, никого с тобой нет,
ровный свет надо всем, молодой от соседних озер,
будто там, вдалеке, из осеннего неба построен высокий и светлый
и чистый собор,
если нет его там, то скажи, ради Бога, зачем
мое имя, как ты, мелколесьем петляя, рисует случайный, небыстрый
и мутный ручей,
и читает его пролетающий мимо озер в знойный день самолет.

Может быть, что ручей - не ручей,
только имя мое.
Так смотри на траву по утрам, когда тянется медленный пар,
рядом свет фонарей, зданий свет, и вокруг твой безлиственный парк,
где ты высохшей веткой рисуешь случайный, небыстрый и мутный ручей,
что уносит венки медоносных цветов, и сидят на плече
мотыльки камыша, и полно здесь стрекоз голубых.
Ты идешь вдоль ручья и роняешь цветы, смотришь радужных рыб,
и срывается с нотных листов от руки мной набросанный дождь,
ты рисуешь ручей, вдоль которого после идешь и идешь.

Леонид Аронзон

«Автор, проступающий сквозь эти тексты,— это человек, который то и дело останавливается посреди дороги, запрокидывает голову, улыбается чему-то. Даже рассказывая авантюрную историю, постоянно прерывается на какие-то детали — вот, посмотрите, ну прекрасно же! Вот удивительный алма-атинский собор, ну просто чудо. А вы видели здешние сады, как они зацветают весной? А местные яблоки сорта «апорт» — «как в Москве чемодан с ним раскроете, так все рты поразевают, там и яблок таких сроду не видели!» А девушки, какие тут девушки! Его просто переполняет восторг перед жизнью — и про эту эпоху, в которую ему выпало жить, даже жалко, что она до такой степени заставляет человека заниматься другим, так не совпадает с этой жизненной полнотой»

Новое для @weekendunpublished:
к переизданию романов Юрия Домбровского (в том числе главного, «Факультет ненужных вещей»): обаяние автора, противостояние культу силы, восторг перед жизнью.

Накануне 125-летия Набокова поговорили для @weekendunpublished с Александром Долининым — литературоведом и автором «Комментария к «Дару» — о берлинских годах писателя В.Сирина и о том, как Набоков пережил разрыв с Россией

Для нового печатного номера @weekendunpublished - короткий мемуар о встречах с музыкантом Трики (под выход на русском его мемуаров) и о том, как иногда нас накрывают тени еще не случившихся бед https://www.kommersant.ru/doc/6611193

И еще о книжных новостях: в издательстве Fortis Press вышла книга Роберта Пирси — настоящий философский трактат о природе чтения, или о чтении как процессе, в который уже встроено некоторое философствование. И для этой книги под названием «Чтение как философская практика» меня попросили написать предисловие, что, конечно, большая честь https://t.me/fortispress/23

Издательство «Сеанс» незаметно выпускает важнейшую, по-моему, хронику прошедшего времени — пятитомник «Кино и контекст», краткую комментированную историю кино, культуры и вообще страны с 1986 по 2000 год, от прихода Горбачева до прихода Путина. Уже вышли три тома из пяти, теперь их можно полистать и в электронном виде — на сервисе «Букмейт», и по этому поводу мы поговорили с Любовью Аркус о давно ушедшем и все еще не отпускающем времени, о том, что случилось тогда с кино, с родиной и с нами

Поговорили с Андреем Леонидовичем Зориным о судьбе понятия «народ» в России — для свежего бумажного номера @weekendunpublished

Умерла Франсуаза Арди https://youtu.be/cKVka46k_sY?si=X8rZFXgWwFVRvtLd

Написал для @weekendunpublished про «Декалог» Кшиштофа Кесьлевского — сериал о поисках отсутствующего бога в окраинном панельном районе среди остановившегося времени

написал для @weekendunpublished про суды над Андреем Синявским — и про то, как Пушкин и Гоголь помогли ему получить освобождение, безусловное и бессрочное

Написал для @weekendunpublished про «Крейцерову сонату» — самую беспощадную повесть Толстого. Так получилось, что текст сам собой сложился в пару с эссе Ольги Федяниной о «Маскараде» Лермонтова, которое вроде бы завершает ее прекраснейший уикендовский цикл о русской драме (Островский, «Ревизор», «Три сестры» etc) — но хочется, чтобы он продолжался

Для Кинопоиск-медиа — про новый роман чилийца Бенхамена Лабатута «MANIAC»: биография забытого гения, поучаствовавшего в создании самых зловещих изобретений XX века — и медитация о том, куда мы катимся. Вообще, Лабатут очень крут, на русском есть еще книжка «Когда мы перестали понимать мир», примерно о том же самом — и оба романа, пожалуй, из лучшего, что читал за последнее время

80 лет Соловьеву Сергею Александровичу - человеку и режиссеру, которого бесконечно люблю. Кажется, все с ним связанное было в какой то прошлой жизни, можно только надеяться, что для его фильмов и рассказов, веселья и нежности еще настанет свой черед, что в ком-то когда-нибудь они отзовутся. По просьбе Кинопоиск медиа попробовал еще раз сформулировать, что это все было такое https://www.kinopoisk.ru/news/4009828/