Однажды Набоков встретил Хармса.
В Ленинграде.
В 1927 году.
Тут все и кончилось.

***

Свежая ЖЗЛ Хармса оказалась такой "качественной", что в ней Хармс встречается за игрой в шахматы с Набоковым, с удивлением обнаружил филолог Виктор Симаков.

Белоногова В.Ю. Хармс. М.: Молодая гвардия, 2026. С. 43.

(Шутку про эту встречу 25 лет назад придумал Валерий Сажин, так что в данном случае перед нами не книга-ИИ, а просто наивный автор).

Upd из комментов:

Ну, ну, ну, ну!
Врешь, врешь, врешь врешь!
Ну, Набоков на Шпалерной, ну, еще туда-сюда,
Но вот чтобы Хармс - и сдался, это просто ерунда!

(листая ленту телеграма)

Галантерейный язык – это высокий стиль обывательской речи. В среде старого мещанства его порождало подражательное отношение к быту выше расположенных социальных прослоек… Галантерейный язык XIX века и галантерейный язык 1920-1930-х годов – это, конечно, разные исторические явления, но их объединяет некий тип сознания. Это сознание не производит ценности, оно их берет, хватает где попало. Поэтому оно не может понять, что ценности требуют ответственности, что они должны быть гарантированы трудом, страданием, пожертвованием низшим высшему. Отсюда непонимание несовместимости разных уровней, разных форм человеческого опыта, воплощенных в слове. Совмещение несовместимого как принцип словоупотребления. Принципиальная стилистическая какофония. Из стилистической какофонии проступает во всем своем великолепии галантерейный персонаж. Он любит красивое и путает словесные ряды.

Лидия Гинзбург «Николай Олейников»

На канале музея AZ выложили наш разговор с Александром Терентьевичем Ивановым о книге Генри Торо "Уолден, или Жизнь в лесу". Я искренне сожалею, что не существует канала или радиоволны, где А.Т. рассказывал бы о чем угодно круглые сутки. Жизнь несовершенна! Но может быть, новое видео хотя бы отчасти закроет эту прореху на ткани бытия

В этом канале время от времени возникает имя Блаженного Августина, внимательный читатель мог уяснить, что я занимался этим автором в университете, потом иногда возвращался к нему, по поводу и без — помню лекцию с претенциозным названием «Музыка и слова Блаженного Августина»; проходила она в галерее на Солянке, а среди слушателей оказался приехавший на велосипеде Олег Кулик. Недавно вот прошла ридинг-группа по «Исповеди» в Страдариуме, и не без успеха. Хочется разобраться, почему меня так тянет к этому отцу церкви, предельно далекому по вектору мысли и жизни. Дать отчет, хотя бы самому себе. Попробую написать об этом в несколько приемов, если про Августина не интересно, сразу проматывайте.

Началось все легко и глупо, как многое в 1990 году. У меня был родственник, не очень близкий и плохо знакомый, однажды родители попросили зайти к нему, что-то отдать или принести. Жил он в маленькой комнате в коммуналке, из мебели — стол, два стула и книжный шкаф. На столе таинственно светился темно синий кристалл, в шкафу стояли Новый Завет, Упанишады и много томов «Философского наследия». Звали родственника Владимир Ильич. В.И. был художник, мудрец и аскет  — нередкое для позднего СССР сочетание, но дело происходило в промышленном райцентре, так что. Говорят, отцы города из горкома-горисполкома втайне ходили к нему за советом и снабжали средствами к существованию, покупая картины. Хотя особых средств не требовалось — из еды на столе были только сушки и особым образом заваренный зеленый чай, самого дешевого сорта; кажется, эту технологию В.И. освоил в колонии. Мы вели долгие беседы о таких материях, о которых мне не доводилось разговаривать ни до, ни после; не было подходящей ситуации и собеседника. Вспоминаю сейчас об этих разговорах, читая дневники Друскина. Однажды я пожаловался, что боюсь загреметь в армию, время было такое — Афган, очерки о дедовщине в перестроечной прессе, повесть «Сто дней до приказа». В.И. спокойно посмотрел на меня: «Сократ сказал однажды — если я не соблюдаю закон, как я могу учить справедливости?». Помню еще, что ему заранее не понравился фильм «Игла», который он не собирался смотреть: зачем тащить на экран, а значит, в человеческие души абсолютное зло? Под впечатлением от этих разговоров я решил идти на философский, мне показалось, что у каждого человека этой профессии сами собой образуются такие же келья и шкаф. Такая же жизнь. Этого, конечно, не произошло.

Когда я засобирался в Москву, В.И. зашел ко мне домой и, не переступая порога, отдал в порядке напутствия три книжки — двухтомный «Круг чтения» Толстого и «Эстетику Аврелия Августина» Виктора Васильевича Бычкова. Выбор меня удивил: Толстой еще понятно, а это что такое. Книжка про Августина была испещрена пометками В.И. на полях, рассматривать их было интересно. Когда пришло время выбирать первую курсовую, я подумал, что Августин, кем бы он ни был, это подходящий вариант: по крайней мере, книга про него уже стоит на полке, не надо мотаться в читальный зал. Можно увидеть в этом легкомыслие и безответственность, и конечно же, это они и были. Но мне нравится думать, что было здесь и другое — то, что называется «предаться Воле Божией»; раз книжка попала мне в руки, тем более, из рук В.И., в этом должен быть смысл, надо ему довериться. Уже после смерти В.И. общие родственники передали мне тетрадки с его стихами и трактатами: посмотри, может, получится где-то издать. Но мы ленивы и нелюбопытны: даже не представляю, где сейчас может быть эта рукопись. Картина В.И. до сих пор висит у меня над столом.

Про Августина продолжим

Про «Исповедь» Августина часто говорят, что это первая в европейской литературе автобиография; это не совсем так. Мемуары встречались и в античности, но касались они внешней стороны дела: полководец идет в поход, а вернувшись, пишет «Анабасис» или «Записки о галльской войне». Августин — первый, у кого действие разворачивается внутри, в эхо-камере собственной души, в области невидимой, а порой несказуемой. «Исповедь» — тоже своего рода хроника опасной экспедиции: герой долго ходит по кривым неторным тропам, чтобы выйти на финише к свету; в этой точке он находит не море, как греки у Ксенофонта, а Бога. Это путь от невинности к невежеству, раздробленности и запутанности («я заблудился в сумрачном лесу»), а от них к обретению себя в Боге. «Исповедь» закончена где-то к 400 году, в это время Августин — епископ в Северной Африке, он управляет обширной и беспокойной епархией, решает споры прихожан, сражается с ересиархами, пишет полемические трактаты и обличительные письма, да и просто живет , как сейчас принято говорить, в довольно-таки «турбулентное время»; ничего этого, однако, в «Исповеди» нет. Отчет о прожитой жизни заканчивается обращением и крещением в 386 году, остальное — несущественные подробности, оставленные за скобками.

Обращение — очевидная кульминация «Исповеди», та точка, в которой Августин растерянный и бессильный становится собранным и цельным. Вся предшествующая «Исповеди» — это рефлексия, помноженная на интеллектуальные поиски; Августин ищет истину и там, и сям, одновременно поражаясь, как слаба и немощна его душа. Две этих линии входят в мучительное противоречие: умом ты можешь понять и мир, и Бога, и суть добра и зла, но когда друзья побегут воровать в соседском саду груши, побежишь вместе с ними как миленький. Напряжение ума и бессилие воли нарастают, воздух становится все более наэлектризованным; что-то должно случиться, и ничего не происходит – герой «Исповеди» бьется головой об стенку, но истина все равно «где-то там», а воля занята черт знает чем. А дальше что-то щелкает — и Августин оказывается за периметром.

Это самое поразительное, самое необъяснимое — как происходит этот прыжок веры? Ты уже прочитал все книжки, послушал все подкасты, посмотрел всех батюшек на ютьюбе, все, казалось бы, все для себя разъяснил и доказал, раз два три — ничего не произошло. «Контент», который мы в себя вбираем — это аргументы и факты, слова и слова, но в точке обращения от тебя требуется мгновенно перепрыгнуть в другую плоскость. А как? В «Исповеди» это как-то описано: уединившись в саду (и рыдая в отчаянии) Августин вдруг слышит детский голос, который говорит: «Tolle lege, возьми и читай». Он открывает послания апостолов и видит слова: «Не в пирах и в пьянстве, не в спальнях и не в распутстве, не в ссорах и в зависти: облекитесь в Господа Иисуса Христа и попечение о плоти не превращайте в похоти». «Я не захотел читать дальше, да и не нужно было: после этого текста сердце мое залили свет и покой». Удивительный эпизод, сам по себе залитый каким-то сюрреальным светом: не отчет и не инструкция, которой можно последовать, а какой-то сон во сне.

Прекрасный религиовед (и когда-то мой однокурсник) Константин Антонов говорит здесь, что Августин в момент обращения открывает внутри себя особый мир, находящийся вне пространственных координат — и Бога как свет над этим миром. Можем продолжить мысль: это мир за пределами рассуждений, доказательств и объяснений; мир вне-словесного опыта. Наверное, что то такое имел в виду философ, сформулировавший максиму — о чем нельзя говорить, о том следует молчать.

Продолжим