Пушкин и святой Ефрем Сирин
Память обоих – 10 февраля. Сирийский подвижник IV века написал молитву особенной важности, которую мы слышим и сами, мысленно, произносим в храме на протяжении всего Великого поста. Согласно богослужебному уставу молитва Ефрема Сирина не может совершаться ни чтецом, ни даже дьяконом (которому дозволяется богослужебное чтение Евангелия), но только лишь священником:
Господи и Владыко живота моего!
Дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь ми.
Дух же целомудрия, смиренномудрия, терпения и любви даруй ми, рабу Твоему.
Ей, Господи Царю, даруй ми зрети моя прегрешения, и не осуждати брата моего, яко благословен еси во веки веков. Аминь.
Летом 1836 г. Александр Сергеевич сделал переложение этой молитвы:
Отцы пустынники и жены непорочны,
Чтоб сердцем возлетать во области заочны,
Чтоб укреплять его средь дольних бурь и битв,
Сложили множество божественных молитв;
Но ни одна из них меня не умиляет,
Как та, которую священник повторяет
Во дни печальные Великого поста;
Всех чаще мне она приходит на уста
И падшего крепит неведомою силой:
Владыко дней моих! Дух праздности унылой,
Любоначалия, змеи сокрытой сей,
И празднословия не дай душе моей.
Но дай мне зреть мои, о Боже, прегрешенья,
Да брат мой от меня не примет осужденья,
И дух смирения, терпения, любви
И целомудрия мне в сердце оживи.
Стихотворение входит в незавершенный «Каменноостровский цикл», свидетельствующий о духовном самоуглублении поэта, понимавшего, что скоро ему суждено предстать пред Судиёй всяческих. Отсюда и великопостные – покаянные и прощальные – мотивы. И действительно, услышать на земле молитву Ефрема Сирина рабу Божию Александру уже не довелось. Пасха 1837 г. была поздняя. Выстрел у Черной Речки прозвучал до наступления Сырной Седмицы... это было последняя из тридцати дуэлей, в которой, по горячности своей, участвовал поэт. Благодаря друзьям, большинство из них не состоялись. А в день святого Ефрема душа поэта возлетела в горнии дали. Надеемся на его прощение, так как он успел простить врага, горячо поисповедовать свой грех и принять Причастие.
Когда доктор Спасский спросил, кому он хочет исповедаться в грехах, Пушкин ответил: «Возьмите первого ближайшего священника». Священник был поражен глубоким благоговением, с каким Пушкин исповедовался и приобщался Святых Таинств. «Я стар, мне уже недолго жить, на что мне обманывать, – сказал он княгине Екатерине Мещерской. – Вы можете мне не поверить, но я скажу, что я самому себе желаю такого конца, какой он имел».
Страдания Пушкина по временам превосходили меру человеческого терпения, но он переносил их по свидетельству Вяземского, «с духом бодрости», укрепленный Таинством Тела и Крови Христовых. Он действительно «хотел умереть христианином», отпустив вину своему убийце. «Требую, чтобы ты не мстил за мою смерть. Прощаю ему и хочу умереть христианином».
Память обоих – 10 февраля. Сирийский подвижник IV века написал молитву особенной важности, которую мы слышим и сами, мысленно, произносим в храме на протяжении всего Великого поста. Согласно богослужебному уставу молитва Ефрема Сирина не может совершаться ни чтецом, ни даже дьяконом (которому дозволяется богослужебное чтение Евангелия), но только лишь священником:
Господи и Владыко живота моего!
Дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь ми.
Дух же целомудрия, смиренномудрия, терпения и любви даруй ми, рабу Твоему.
Ей, Господи Царю, даруй ми зрети моя прегрешения, и не осуждати брата моего, яко благословен еси во веки веков. Аминь.
Летом 1836 г. Александр Сергеевич сделал переложение этой молитвы:
Отцы пустынники и жены непорочны,
Чтоб сердцем возлетать во области заочны,
Чтоб укреплять его средь дольних бурь и битв,
Сложили множество божественных молитв;
Но ни одна из них меня не умиляет,
Как та, которую священник повторяет
Во дни печальные Великого поста;
Всех чаще мне она приходит на уста
И падшего крепит неведомою силой:
Владыко дней моих! Дух праздности унылой,
Любоначалия, змеи сокрытой сей,
И празднословия не дай душе моей.
Но дай мне зреть мои, о Боже, прегрешенья,
Да брат мой от меня не примет осужденья,
И дух смирения, терпения, любви
И целомудрия мне в сердце оживи.
Стихотворение входит в незавершенный «Каменноостровский цикл», свидетельствующий о духовном самоуглублении поэта, понимавшего, что скоро ему суждено предстать пред Судиёй всяческих. Отсюда и великопостные – покаянные и прощальные – мотивы. И действительно, услышать на земле молитву Ефрема Сирина рабу Божию Александру уже не довелось. Пасха 1837 г. была поздняя. Выстрел у Черной Речки прозвучал до наступления Сырной Седмицы... это было последняя из тридцати дуэлей, в которой, по горячности своей, участвовал поэт. Благодаря друзьям, большинство из них не состоялись. А в день святого Ефрема душа поэта возлетела в горнии дали. Надеемся на его прощение, так как он успел простить врага, горячо поисповедовать свой грех и принять Причастие.
Когда доктор Спасский спросил, кому он хочет исповедаться в грехах, Пушкин ответил: «Возьмите первого ближайшего священника». Священник был поражен глубоким благоговением, с каким Пушкин исповедовался и приобщался Святых Таинств. «Я стар, мне уже недолго жить, на что мне обманывать, – сказал он княгине Екатерине Мещерской. – Вы можете мне не поверить, но я скажу, что я самому себе желаю такого конца, какой он имел».
Страдания Пушкина по временам превосходили меру человеческого терпения, но он переносил их по свидетельству Вяземского, «с духом бодрости», укрепленный Таинством Тела и Крови Христовых. Он действительно «хотел умереть христианином», отпустив вину своему убийце. «Требую, чтобы ты не мстил за мою смерть. Прощаю ему и хочу умереть христианином».
Большой Сион Московского успенского собра 1486 года. "В лето 694 сделан бысть си Иерусалим повелением благоверного и Христолюбивого великого князя ивана васильевича господаря всея руси в 25 лето господарьства его в церков успения чистыя и ко гробу чудотворца Петра на Москве".
Россия, последняя четверть 19 века. Медный сплав, золочение, чернь. Гальванокопия Сиона Успенского собора Московского Кремля, по преданию, уцелевшего от рук воров, ограбивших Патриаршую ризницу.
Москва,1486 г.; нижний ярус и ажурные пластины с пророками – Западная Европа (?), XII в. Серебро Чеканка, резьба, чернь, золочение Высота 94 см. Диаметр 44 см. Высота фигур апостолов 27 см.
Большой сион - одна из двух дарохранительниц, заказанных Иваном III в 1486 году для Московского Успенского собора, собран из разновременных деталей. Его нижняя часть в форме чеканной ротонды, под полукруглыми арками которой помещены двенадцать горельефных фигур апостолов, выполнена, скорее всего, западноевропейским мастером во второй половине XII века. Московским ювелирам, переделавшим сион, согласно имеющейся на нем надписи, в 1486 году, принадлежит оформление его верхней части с луковичной главкой на барабане.
Россия, последняя четверть 19 века. Медный сплав, золочение, чернь. Гальванокопия Сиона Успенского собора Московского Кремля, по преданию, уцелевшего от рук воров, ограбивших Патриаршую ризницу.
Москва,1486 г.; нижний ярус и ажурные пластины с пророками – Западная Европа (?), XII в. Серебро Чеканка, резьба, чернь, золочение Высота 94 см. Диаметр 44 см. Высота фигур апостолов 27 см.
Большой сион - одна из двух дарохранительниц, заказанных Иваном III в 1486 году для Московского Успенского собора, собран из разновременных деталей. Его нижняя часть в форме чеканной ротонды, под полукруглыми арками которой помещены двенадцать горельефных фигур апостолов, выполнена, скорее всего, западноевропейским мастером во второй половине XII века. Московским ювелирам, переделавшим сион, согласно имеющейся на нем надписи, в 1486 году, принадлежит оформление его верхней части с луковичной главкой на барабане.
Букет
Так звали дедушкину собаку, с которой он вернулся с фронта. Когда моей маме был годик, она незаметно выползла из дома и пропала, искали полдня. И только к вечеру заметили, что дедовская грозная боевая овчарка не вылезает целый день из будки, пригляделись…торчит детская нога. Нашлась пропажа, цела и невредима…
Из воспоминаний Елены Пузановой: «Предчувствуя свой конец и неминуемый момент расплаты, фашисты начали интенсивно заметать следы зверств. Каждый день в концлагере собиралась колонна узников, которую вели в ту сторону, откуда никто не возвращался.
Я с моими старшими братьями оказалась в такой колонне. У нас не было сил ни на то, чтобы сопротивляться, не было сил даже идти, пусть и навстречу своей смерти. По дороге я увидела собачью будку, возле которой сидела овчарка. Возле будки мне померещилась миска с едой. Я впилась глазами в это видение и поняла, что миска стоит на самом деле. Я не выдержала и бросилась к ней.
Представляю, как мои старшие братишки замерли от страха, понимая, что через какое-то мгновение я буду разорвана на куски этой зверюгой. Мне же было все равно. Но злющая на вид овчарка даже не шелохнулась, продолжая сидеть и спокойно наблюдать, как я ем её еду. К этому времени колонна, где находились и мои близкие, уже прошла, и охранники просто вернули меня в барак.
Назавтра немцы, видимо, решили, с одной стороны, провести эксперимент над поведением служебной собаки, с другой – еще раз потешиться необычной картиной. Я снова оказалась в колонне, и когда мы приблизились к будке, эсэсовец дал мне в руки кость для собаки. Я подошла к ней, положила кость рядом, а сама накинулась на ее еду. За спиной слышался хруст, собака грызла кость.
Сегодня, вспоминая тот момент, понимаю: ожидаемого охранниками представления не получилось. Меня снова вернули в барак. На четвертый день утром, когда я уже стояла в колонне, какой-то дядька из оцепления ткнул в мою сторону пальцем и сказал по-русски, что из-за меня «псина совсем не жрет». Меня вытащили из колонны и повели к будке. Возле нее стояла уже знакомая мне миска с едой. Я, недолго думая, накинулась на нее. Собака медленно вылезла из будки и наблюдала за моими действиями. Когда миска оказалась пустой и вылизанной мной чуть ли не до блеска, овчарка ухватила меня, семилетнего заморыша, который на тот момент представлял из себя скорее скелет, чем нормального ребенка, за шкирку и запихнула в будку. А потом я увидела, как через то же отверстие вовнутрь пролезает она сама. Не знаю почему, но я совершенно без страха прижалась к своей спасительнице. Пригревшись, я заснула. Когда открыла глаза и спать больше ничуточки не хотелось, собаки возле меня не было. На ее месте лежала краюха хлеба. Я моментально спрятала подарок за пазуху и, на четвереньках выбравшись из будки, стала оглядываться. Меня подхватили красноармейцы, освободившие наш концлагерь, пока я спала. Для меня незабываемо, что выжила я только благодаря собаке, у которой, в отличие от ее хозяев, оказалось человеческое сердце».
Так звали дедушкину собаку, с которой он вернулся с фронта. Когда моей маме был годик, она незаметно выползла из дома и пропала, искали полдня. И только к вечеру заметили, что дедовская грозная боевая овчарка не вылезает целый день из будки, пригляделись…торчит детская нога. Нашлась пропажа, цела и невредима…
Из воспоминаний Елены Пузановой: «Предчувствуя свой конец и неминуемый момент расплаты, фашисты начали интенсивно заметать следы зверств. Каждый день в концлагере собиралась колонна узников, которую вели в ту сторону, откуда никто не возвращался.
Я с моими старшими братьями оказалась в такой колонне. У нас не было сил ни на то, чтобы сопротивляться, не было сил даже идти, пусть и навстречу своей смерти. По дороге я увидела собачью будку, возле которой сидела овчарка. Возле будки мне померещилась миска с едой. Я впилась глазами в это видение и поняла, что миска стоит на самом деле. Я не выдержала и бросилась к ней.
Представляю, как мои старшие братишки замерли от страха, понимая, что через какое-то мгновение я буду разорвана на куски этой зверюгой. Мне же было все равно. Но злющая на вид овчарка даже не шелохнулась, продолжая сидеть и спокойно наблюдать, как я ем её еду. К этому времени колонна, где находились и мои близкие, уже прошла, и охранники просто вернули меня в барак.
Назавтра немцы, видимо, решили, с одной стороны, провести эксперимент над поведением служебной собаки, с другой – еще раз потешиться необычной картиной. Я снова оказалась в колонне, и когда мы приблизились к будке, эсэсовец дал мне в руки кость для собаки. Я подошла к ней, положила кость рядом, а сама накинулась на ее еду. За спиной слышался хруст, собака грызла кость.
Сегодня, вспоминая тот момент, понимаю: ожидаемого охранниками представления не получилось. Меня снова вернули в барак. На четвертый день утром, когда я уже стояла в колонне, какой-то дядька из оцепления ткнул в мою сторону пальцем и сказал по-русски, что из-за меня «псина совсем не жрет». Меня вытащили из колонны и повели к будке. Возле нее стояла уже знакомая мне миска с едой. Я, недолго думая, накинулась на нее. Собака медленно вылезла из будки и наблюдала за моими действиями. Когда миска оказалась пустой и вылизанной мной чуть ли не до блеска, овчарка ухватила меня, семилетнего заморыша, который на тот момент представлял из себя скорее скелет, чем нормального ребенка, за шкирку и запихнула в будку. А потом я увидела, как через то же отверстие вовнутрь пролезает она сама. Не знаю почему, но я совершенно без страха прижалась к своей спасительнице. Пригревшись, я заснула. Когда открыла глаза и спать больше ничуточки не хотелось, собаки возле меня не было. На ее месте лежала краюха хлеба. Я моментально спрятала подарок за пазуху и, на четвереньках выбравшись из будки, стала оглядываться. Меня подхватили красноармейцы, освободившие наш концлагерь, пока я спала. Для меня незабываемо, что выжила я только благодаря собаке, у которой, в отличие от ее хозяев, оказалось человеческое сердце».