Весна
Весна уже не за горами, прилетели нетерпеливые скворцы. Утки ищут растаявшую полынью. Но я люблю осень. Весна меня пугает своим буйством. А главное множеством предстоящих аграрных работ. В деревне иначе никак. Но переборов страх перед предстоящими весенними хлопотами, как приятно осенью пожинать «дела рук своих».
Для практикующих христиан наступает также «духовная весна» – приближается Великий пост, время духовных трудов для встречи Пасхальной радости.
И как это не странно, но начинается все с того, что на этой недели обычный пост, в среду и пятницу, – отменяется, а в храме читают притчу о мытаре и фарисее.
В этой притче рассказывается о двух людях. Мытарь – это славянское слово для обозначения сборщика налогов, профессии, окруженной в древнем мире всеобщим презрением. Фарисей – это название правящей партии, верхушки тогдашнего общества и государства.
На нашем теперешнем языке мы сказали бы, что притча о мытаре и фарисее – это символический рассказ о важном представителе ведущего слоя, с одной стороны, о мелком и малопочтенном «аппаратчике», – с другой.
Христос говорит: «Два человека вошли в храм помолиться, один фарисей, а другой мытарь. Фарисей, став, молился сам в себе так: «Боже! благодарю Тебя, что я не таков, как прочие люди, грабители, обидчики, прелюбодеи или этот мытарь. Пощусь два раза в неделю, даю десятую часть всего, что приобретаю». Мытарь же, стоя вдали, не смел даже поднять глаза на небо, но, ударяя себя в грудь, говорил: «Боже! Милостив буди мне грешному!». Говорю вам, – заканчивает Христос эту притчу, – что мытарь пошел оправданным в дом свой более, нежели тот: ибо всякий, возвышающий сам себя, унижен будет, а унижающий себя возвысится».
Сын русских аристократов, родившийся в эмиграции, протопресвитер Александр Шмеман писал: «Всего три строчки в Евангелии, а сказано в них нечто вечное, такое, что действительно относится ко всем временам и ситуациям.
Но возьмем только наше время, возьмем самих себя. Если что-нибудь лежит в основе нашей государственной, общественной, да, наконец, и частной жизни, так это – не правда ли? – вот это самое безостановочное самопревозношение, самоутверждение, или, говоря более древним, но опять-таки вечным языком – гордыня.
Вслушайтесь в пульс нашей эпохи. Неужели не поразимся мы этой чудовищной саморекламе, хвастовству, бесстыдству самовосхваления, которые так вошли в нашу жизнь, что мы уже почти не замечаем их.
Всякая критика, пересмотр, переоценка, всякое проявление смирения – не стали ли они уже не только недостатком, пороком, а, хуже того, – общественным и даже государственным преступлением. Оказывается, любить родину – это все время бесстыдно восхвалять ее, унижая чужие родины. Оказывается, быть лояльным – это провозглашать все время безгрешность власти.
Оказывается, быть человеком – это унижать, топтать других людей, это возвышать себя путем их унижения. Проанализируйте свою жизнь, жизнь своего общества, самые основы его устройства, и вы должны будете признать, что это именно так.
Тот мир, в котором мы живем, так пронизан оглушительным и грубым бахвальством, что уже сам этого больше не замечает, оно уже стало его природой. Да так и сказал один из самых больших и тонких поэтов нашего времени – Пастернак – в знаменитой своей строчке: «…все тонет в фарисействе».
Самое страшное, конечно, в том, что фарисейство признается добродетелью. Нас так долго, так упорно глушили славой, достижениями, взлетами и полетами, нас так долго держали в атмосфере этого призрачного псевдовеличия, что все это в действительности нам стало казаться хорошим и благим, что в душе целых поколений возник образ мира, в котором только сила, только гордость, только бесстыдное самовосхваление оказываются нормой.

Пора ужаснуться этому, вспомнить слова Евангелия: «всякий, возвышающий себя, унижен будет». Сейчас тех немногих, кто исподволь, шепотом говорят об этом, напоминают об этом, – влекут в суды или заключают в психиатрические лечебницы. И на них науськивают других: смотрите на этих изменников и предателей! Они против величия и силы своей родины! Против ее достижений! Они сомневаются в том, что самая лучшая, самая сильная, самая свободная, самая счастливая страна… и так дальше. И благодарите, что вы не такие, как эти несчастные отщепенцы.
Но поймем, что этот бой, этот спор, ведомый сейчас ничтожным меньшинством, это бой и спор о самих духовных источниках жизни. Ибо фарисейская гордыня – это не только слова. Она рано или поздно оборачивается ненавистью к тем, кто не согласен признать моего величия, моего совершенства. Она оборачивается преследованьем и террором. Она ведет к смерти.
Притча Христа ножом врезается в самую страшную опухоль современного мира, в опухоль фарисейской гордыни. Ибо, пока эта опухоль будет расти, в мире будут царить ненависть, страх и кровь.
И так оно и есть сейчас. Только вернувшись к этой забытой, презираемой, отбрасываемой силе – к смирению, – можно очистить мир. Ибо смирение – это признание другого, это – уважение к другому и это уменье мужественно признать себя несовершенным, раскаяться, и тем самым встать на путь исправления. От бахвальства, лжи и тьмы фарисейства – к свету и целостности подлинной человечности: к правде, к смирению и к любви. Вот призыв этой притчи Христовой, вот зов, первый зов великопостной весны…».

Куролесить
Вот что такое «куролесить»? Выглядит как составное слово из курицы и леса. И сразу на ум приходит какая-нибудь странная история о том, как домашняя птица убежала в лес, нашла там друзей и славно повеселилась. Во всяком случае, воспринимается слово несерьезно, и вот что о нем пишет В.И. Даль: КУРОЛЕСИТЬ - лесначать, дурить, строить шалости, проказить, -зничать; вести себя странно, необычайно, как не в своем уме. Видно не куролесится ныне, пратих молодец. Но при этом в конце Владимир Иванович приводит еще один пример, который выбивается из общего контекста и вызывает вопросы: Поет куролесу (греч. Господи, помилуй), а несет аллилую! бестолочь.
Петь куролесу – это как? Оказывается, слово «куролесить» пришло в нашу речь из церковной лексики. По-гречески kuri eleeson – «Господи, помилуй», часто звучало в русских церквях как часть песнопений. А потом неведомым образом «куролесить» стали сначала связывать с нестройным церковным хором, а затем и вовсе с чудачеством. Исконный смысл и происхождение забылись, но в переносном значении глагол жив до сих пор.
До сих пор в наших храмах иногда звучат песнопения на греческом языке, как дань уважения к стране, откуда пришло к нам православие.
Естественно, погружаясь в мир православия, и мои взоры в юности были обращены в сторону этой страны. Согласно Греческой конституции, православное христианство является государственной религией. Сама конституция начинается словами «Во имя Святой, Единосущной и Нераздельной Троицы». Архиереи участвуют в заседаниях парламента. Сами заседания начинаются с молитвы. Всë духовенство получает зарплату из государственного бюджета. Казалось бы, что может быть лучше для православной страны? Наверное, это и вправду хорошо. Но только если страной управляют православные верующие люди. Но не когда страна – марионетка США, с кучей долгов и никаким политическим весом. Греция – первая страна с преимущественно православным населением, которая легализовала однополые «браки». А как же «Во имя Святой, Единосущной и Нераздельной Троицы»?! А как же мои восхищения юности?!
Оказывается, зарплата священникам из бюджета – это ахиллесова пята Элладской Церкви. Светские власти могут запретить архиерею рукополагать священников: «владыка, ты куда столько нарукополагал? У нас в бюджете столько ставок нет». Или если священник не оправдывает запросы государства, его можно уволить. И он останется совсем без содержания. У них священники не живут от треб. Если вся Церковь начнёт чем-то там возмущаться, то просто чиновники на государственном уровне решат сократить расходы на Церковь. Поэтому духовенство тихонечко сидит и помалкивает. На поверку получается, что наша модель взаимодействия Церкви с государством оказалась куда ближе к принципу синфонии, которую сформулировал ещё святой император Юстиниан. Это когда Церковь и Государство поддерживают друг друга, но не сливаются, не вмешиваются в административные вопросы друг друга.
Хотя модель эта в большинстве случаев только на бумаге. Даже пришлось в нашей республике создали комиссию при Общественной палате ЛНР по реализации Основ государственной политики по сохранению и укреплению традиционных российских духовно-нравственных ценностей. Указам Президента №809 от 9 ноября 2022 года это задача объявлена стратегией национальной безопасности. И хотя в этом документе прописана особая роль в становлении и укреплении традиционных ценностей православия. власть предержащие живут декретом 1917 года, где «церковь отделена от государства»? Церкви не нужна светская власть, мы не Ватикан, у православия нет государственности, она гораздо шире. Господь нам обещал «Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее», и двухтысячелетняя история подтверждает эту непреложную истину. Церковь обойдется и без государственности, а вот сохранится ли государство без Церкви?

Моя прелесть
Сегодня в обыденной речи словом «прелесть» обозначается что-то весьма привлекательное и изящное. Однако в святоотеческом учении под прелестью имеется в виду одна из главных духовных опасностей или бед. И касается она, как обычных людей, так и подвижников, совершающих аскетические подвиги (причем, последних – особенно). Как говорил святитель Игнатий Брянчанинов, «…прелесть есть повреждение естества человеческого ложью. Прелесть есть состояние всех человеков, без исключения… Все мы – в прелести». Причем, «…величайшая прелесть – признавать себя свободным от прелести».
Состояние прелести – следствие незнания и непонимания самого себя, своей греховности и падшести. Человек блуждает в разных мечтаниях, которые льстят его тщеславию и самомнению. Примечательно краткое определение прелести, которое дал тот же Игнатий Брянчанинов: «Прелесть есть усвоение человеком лжи, принятой им за истину».
Прелесть – это зачарованность собой и своими якобы особыми духовными способностями. Прелесть может, например, выражаться в стремлении к благодатным ощущениям при молитве, в мечтательности и воображении священных картин, в видениях и встречах с ангелами, к которым отцы Церкви настоятельно советовали относиться крайне осторожно и не доверять им…
Недаром в начале повествования я обратил внимание, что особенно подвержены этому недугу люди, ведущие аскетический образ жизни. Великий пост, если его соблюдать по уставу, достаточно строг, например рыбу можно вкушать только на праздник Благовещения и Вход Господень в Иерусалим. Так уж случилось, что мой родной брат, так же избрал путь монашеский, но в отличие от меня – намного преуспел в этом делании. Живет довольно давно в скиту, можно даже сказать полу-отшельником, так как их в скиту только двое. Путь в скит от монастыря открыт лишь в сухую погоду. Иногда они отрезаны от «большой земли» по месяцу и более. Случилась однажды так, что пред праздником Благовещения погода совсем расмокропогодилась. Наместник монастыря весьма скорбел по этому поводу, так как имел привычку навещать отшельников и привозил с собой рыбку на трапезу в утешение братии.
Отслужив всенощное бдение, братия поняла, что рыбки к празднику им не видать. Вздохнули и, возложив печаль свою на Господа, отошли ко сну – утро вечера мудренее.
Спустя какое-то время раздался у меня телефонный звонок и встревоженным голосом отец наместник поведал мне о том, что скитская братия явно находятся в прелести. Нужно ещё заметить, что и дозвониться к ним тоже не просто. И когда они очередной раз вышли на связь, отец наместник стал извиняться, что не смог их утешить на светлый праздник Благовещения рыбкой, но постарается приехать до Вербного воскресения. Как только на том конце телефона услышали слово «рыба», всегда спокойная и размеренная речь перешла, чуть ли не в крик, с требованием – никакой им рыбы и даром не надо, не только на Вербное, но и на само Светлое Христово Воскресение! Запостилась братия, и явно возомнила о себе Бог весть что, встревожился наместник.
Оказалось, что встав рано поутру, в сам праздник Благовещения, они увидели перед кельей огромную кучу рыбы и никаких следов. За Благовещением шла в тот год Страстная седмица с долгими службами и строгим постом. Радость братии быстро переросла в тревогу. Ну сколько они съедят вдвоём в один день? И что делать с остальной рыбой, не выкидывать же? Изрядно намаявшись в короткие перерывы между богослужением чисткой и сушкой рыбы, им не то чтобы от вида рыбы и запаха, но даже от упоминания о рыбе, становилось плохо.
Дело это пахло не прелестью, а вполне себе земным запахами. Ночью пограничники с рыбнадзором конфисковали у браконьеров незаконный улов, и решили порадовать братию. Заехали ночью на амфибии и от щедрого сердца вывернули все это богатство во двор, не подумав, что братия будут со всем этим уловом делать...

Прелесть может выражаться в излишней душевной ревности, когда кто-то поучает других в том, что им может быть полезно для их спасения. Снаружи это может выглядеть очень благочестивым, ревностью по Богу и Церкви, но изнутри оно опять-таки исполнено самомнения и гордости. Снова процитируем Игнатий Брянчанинова. Прелестная ревность «заключается в более или менее жестком осуждении и обличении ближних в их нравственных погрешностях и в погрешностях против церковного благочиния и чиноположения. Обманутые ложным понятием о ревности, неблагоразумные ревнители думают, предаваясь ей, подражать святым Отцам и святым мученикам, забыв о себе, что они, ревнители, – не святые, а грешники. Если святые обличали согрешающих и нечестивых, то обличали по велению Божию, по обязанности своей, по внушению Святаго Духа, а не по внушению страстей своих и демонов. Кто же решится самопроизвольно обличать брата или сделать ему замечание, тот ясно обнаруживает и доказывает, что он счел себя благоразумнее и добродетельнее обличаемого им, что он действует по увлечению страсти и по обольщению демонскими помыслами».
Как сказал Исаак Сирин, истинная Божественная ревность будет побуждать не к осуждению ближних, а к молчанию и смирению перед ними, к любви к ним, к милованию их, к соболезнованию о них. «Божественная ревность есть огнь, но не разгорячающий крови».
Попросту говоря, прелесть заключается во мнении, что ты лучше, чем другие люди. Поэтому она и угрожает всем, не только подвижникам и аскетам. Ее главный источник – гордость. Прелестные ощущения льстят человеческому самомнению и тщеславию, прельщают человека. Ведь при желании всегда найдутся веские причины считать себя правым, умным и добрым. Однако, как говорил Феофан Затворник, «сам дрянь дрянью, а все твердит: “Несмь якоже прочии человецы”».
Особенно впадение в прелесть угрожает тем, кто действительно совершил добрые дела и поэтому вроде бы даже и имеет формальные основания считать себя лучше других. Парадоксальным образом христианскому идеалу более соответствует кающийся грешник, чем тот, кто не совершает видимых грехов и поэтому уверен в своей праведности. Иллюстрирует эту мысль известная евангельская притча о мытаре и фарисее, находящимся в прелести. Последний благодарил Бога за то, что он лучше, чем стоящий рядом мытарь.