Ждал с трепетом, когда выкатят первый драфт закона про суверенный ИИ. Ожидания меня не обманули.

Двадцать одна статья, в основном про делегирование Правительству. И законодательное закрепление пространства под один совершенно замечательный орган, который будет сертифицировать нейросети на соответствие традиционным российским духовно-нравственным ценностям.

Был в советской системе один незаслуженно забытый плюс. Дидактический марксизм при всех своих патологиях был совместим с наукой на уровне базовых установок. Диалектический материализм всё-таки материализм. Энгельс писал «Диалектику природы» как апологию естествознания. Дарвин был канонизирован, потому что вписывался в нарратив: объективная реальность существует, познаваема, прогресс неизбежен. Физика, химия, медицина – области, в которых влияние идеологии ограничивалось.

Лысенко скорее аномалия и был в итоге побеждён, потому что противоречил базовому постулату марксизма: факты существуют независимо от желания начальника. Ссылка на Энгельса закрывала политический вопрос в любой научной статье, потому что Энгельс принципиально не конфликтовал с молекулярной биологией.

Советский идеолог мог сказать: эволюция истинна, потому что материалистична. Квантовая механика истинна, потому что познаваема. Нынешняя ценностная рамка устроена иначе. Она апеллирует к традиции, духовному над материальным, исторической преемственности, служению, семье. Это не позитивизм — это его культурная противоположность. И когда эту рамку пытаются превратить в сертификационный критерий для нейросети, возникает коллизия, с которой не очень понятно что делать.

Модель, прошедшая ценностную сертификацию, будет вести себя рационально: уходить от риска. А зона риска при неопределённом стандарте - все, где возможна интерпретация. Политическая история - риск. Поведенческая генетика - риск. Репродуктивная медицина - риск. Эволюционная психология - риск вдвойне.

Получается парадокс: закон, написанный для обеспечения технологического суверенитета, создаёт ИИ, непригодный для тех областей, где ИИ даёт наибольшую ценность. Фактически везде, где есть сложные аналитические и научные запросы возникают риски "несоответствия".

Воображаемый пользователь суверенного ИИ из закона - условный гражданин, которому нужно написать заявление, узнать расписание или сгенерировать смешную картинку. Для него ценностная сертификация не проблема.

Но реальный пользователь, для которого ИИ создаёт максимальную ценность - врач, исследователь, аналитик, юрист. Тот, кто работает со сложными, противоречивыми, неудобными вопросами профессионально. Закон оптимизирован под первого и делает российский инструмент непригодным для второго.

Суверенный ИИ для тех, кому ИИ особо не нужен. И вот парадокс. Получается, что СССР был эпистемологически совместим с языковыми моделями лучше, чем нынешняя идеологическая конфигурация - с собственным суверенным ИИ.

Советский академик мог бы пользоваться современной моделью без трений. Она отвечала бы про физику, биологию, диалектику природы. Политически опасное - да, обходила бы. Но научное ядро было бы цело. Примерно это происходит сегодня в Китае, где набор «тем умолчания» закрыт и предельно понятен. Красные линии видны и они именно что "линии", а не система умолчаний, непониманий и двойных и тройных интерпретаций слова "преемственность поколений".

Ценностная сертификация создаёт модель, которая политически управляема и научно кастрирована одновременно. Это новое сочетание. И, к сожалению, оригинальное. Кто будет выносить вердикты? Профессиональные производители текстов соответствия. Они уже работают - писали экспертизы об экстремизме в учебниках, о несовместимости отдельных научных текстов с российским законодательством, про то что такое ЛГБТ а что нет. Теперь новые широкие горизонты.

Заключение будет выглядеть примерно так: «Модель демонстрирует недостаточную укоренённость в концепте исторической преемственности при обработке запросов, касающихся периода 1917–1922 годов, что не соответствует критерию п. 6 ст. 4 Федерального закона». Подпись. Печать. Реестр закрыт.

Ящур: болезнь, опыт, система

Ящур существует. РНК-вирус, чрезвычайно контагиозный, передающийся контактом, воздухом, через корма и т.д. Для молочного хозяйства вспышка - потеря продуктивности на месяцы вперёд. Болезнь настоящая, страдание настоящее, экономический ущерб тоже.

Это важно сказать, т.к. дальнейший разговор не об отрицании биологии. Человечество знало ящур тысячелетия. Первое клиническое описание датируется 1514 г. Ящур был фактором существования животноводства как засуха или волки. Животные болели, большинство выздоравливало, приобретало иммунитет, стадо продолжалось. Выработались практики: изоляция больных, выбраковка хроников, избегание ярмарок в неблагополучный сезон. Система не оптимальная, но устойчивая. Потери - локальные и распределённые во времени, а не единовременные и тотальные.

Но изменилась система. Индустриализация животноводства создала плотность поголовья, делающую контагиозность ящура экономически невыносимой: один заражённый и тысячи животных поражены за дни. Железные дороги создали международную торговлю живым скотом и мясом в промышленных объёмах, и "болезнь где-то там" впервые начала означать "потери здесь". Национальные государства с ветеринарными бюрократиями получили инструмент и стимул контролировать здоровье животных как торгового ресурса.

В 1924 году основано первое международное сертификационное агентство. Буквально в ответ на то, что болезни животных нарушают потоки индустриального капитализма. "Болезнь" и "сертификат" образовали пару. Болезнь - реальность. Сертификат - её политическая репрезентация. И они могут расходиться.

После Второй мировой Европа провела кампании эрадикации – уничтожения скота, чтобы создать "популяцию свободную от ящура" (честнее: получить об этом сертификат). Успешно. К 1990-м Западная Европа была формально чиста. И в этот момент произошло решающее: эрадикация из "радикального решения" превратилась в норму и требование к остальным. То, что было исключением, переопределено как естественное состояние. Регионы, живущие с ящуром - Африка, Ближний Восток, большая часть Азии – объявили "отсталыми".

Система устроена так. Есть три статуса:
1️⃣"свободен от ящура без вакцинации" - высший, открывающий все рынки;
2️⃣"свободен от ящура с вакцинацией" — ниже, с частичными ограничениями;
3️⃣всё остальное - торговля закрыта.

Статус "без вакцинации" означает: страна избавилась не только от вируса, но и от прививок, т.е. её поголовье иммунологически наивно. Германия не видела ящура 37 лет до 2025-го, и тогда распространение было стремительным из-за отсутствия иммунной прослойки в популяции.

‼️ Система наказывает за вакцинацию. Страна, начавшая вакцинировать, теряет высший статус и восстанавливает его только через годы после последней прививки. То есть рациональный ответ на вспышку в стране "высшего уровня" не вакцинировать, а уничтожать. Миллионы животных убиваются не потому, что они больны или лечить\вакцинировать нечем, а потому, что это единственная стратегия, совместимая с сохранением торгового статуса.

Торговая премия за статус реальна и значительна. Но она существует только потому, что система её назначает. Не природа, не биология, не реальный риск для потребителя. В основании всей конструкции - защита торговой позиции производителя.

Победа над болезнью создала уязвимость. Эрадикация как стратегия производит хрупкость: исчезает популяционный иммунитет, исчезают адаптированные практики сосуществования. Для болезни, которая вообще-то свободно распространяется в природе – у оленей, кабанов, маралов по всей Евразии – это сознательное создание зоны охоты для вируса. Каждая новая вспышка встречает систему без какой-либо защиты, кроме забоя.

Тысячи лет фермер и ящур сосуществовали. Сто лет назад регулятор решил, что ящур — проблема, требующая "окончательного решения". Недостижимого даже теоретически. Решение оказалось выгодным крупным экспортёрам с политресурсом и ветеринарной инфраструктурой. Теперь при каждой вспышке приходят и уничтожают стада маленьких хозяйств во имя системы, которую они не создавали, от которой не выигрывают, и выйти из которой не могут.

Освоение новых территорий

Мишель де Серто, иезуит, мистик и теоретик повседневности, объяснял устройство власти через пространство.

Стратегия — у того, у кого есть место. Собственное, укреплённое, с периметром. Институт. Редакция. Министерство. Платформа. Стратег действует из своего пространства — картографирует чужое, планирует, накапливает.

Тактика — у того, кто места не имеет. Кто действует на территории противника, в зазорах, во временно незанятых углах. Тактик не захватывает пространство — он использует время. Удобный момент. Случай. Щель в расписании господ.
"La tactique n'a pour lieu que celui de l'autre" — тактика существует только в пространстве другого.

Де Серто приводил пример la perruque — буквально "парик", так французские рабочие называли работу на себя в рабочее время, с инструментами хозяина. Формально — на месте, формально — при деле. Фактически — своё. Начальство понимает, что его обманывают, но не может запретить: всё выглядит как труд.

Чтение — тоже тактика, писал де Серто. Читатель не производит текст. Но он его присваивает. Бракует. Перетолковывает. Уходит с книгой куда хочет — автор за ним не угонится. "Браконьерство" - его слово. Высший пилотаж тактики: освоить чужое пространство настолько, что оно начинает работать на тебя. Не сломать порядок — использовать его логику против него самого.

Чего это я?

Жизнь распорядились осваивать MAX. Мы люди подневольные — будем тактически обживать выделенные квадратные метры новой платформы.

Подписывайтесь. https://max.ru/id771812772630_biz

В 1729 году Свифт опубликовал "Скромное предложение" - методически обоснованный проект поедания ирландских младенцев как решения продовольственной проблемы. Текст написан с безупречной серьёзностью: расчёт питательной ценности, предложения по кулинарной обработке, экономическая модель. Часть читателей восприняла его буквально и возмутилась бесчеловечностью автора.

Свифт был потрясён. Ему казалось, что пишет в мире, где читатель ещё помнит, каково нормальное политическое предложение, и именно это расстояние между нормой и пародией создаёт комический эффект. Как говорит моя многомудрая сотрудница "хрен там плавал".

Канал "Кипящий МИФИ" публикует очевидно саркастический текст по внедрению суверенной математики. "Нет Тьюрингу, да Лобачевскому" буквально. Давайте добиваться истинной цифровой независимости, а не все эти полумеры с запретами сервисов.

Текст написан людьми с хорошим математическим образованием, которые прекрасно знают: нормальные алгоритмы Маркова эквивалентны машине Тьюринга. Это не конкурирующие системы, а одно и то же разными буквами. Авторы сделали блестящий ход: взяли реальную логику ("западное = враждебное") и применили её последовательно — что для людей образованных идеально иллюстрирует идиотизм момента.

Однако, судя по перепостам, это, мягко говоря, не так. И есть ненулевая вероятность, что уже кипят мозги депутатов, которые захотят применить это дело на практике. "Спасибо, товарищи математики, за подсказку. Дальше мы сами". Не потому, что они так уж и глупы. А потому что расстояние исчезло. Сатира сработала как мимикрия. Хищник запросто примет её за пищу.

Другой случай касается меня лично.
На прошлой неделе я написал "пересказ" несуществующего текста Борхеса - именно стилизацию: с псевдоссылкой на утраченный фрагмент Кассиодора, с вымышленным германским племенем, с нарастающей системой запретов, которая шаг за шагом воспроизводит историю российского интернета в терминах этого самого Кассиодора.

Вроде бы параллель считывается с первого абзаца - если ты знаешь контекст. Но нет. Это перепащивается зачастую без комментариев. А несколько коллег попросили меня скинуть ссылку на рассказ целиком – "пусть даже на испанском, если его не перевели".

Текст звучал как тот, который должен существовать, и в условиях информационного потока мозг не выделяет ресурсы на верификацию. Борхес мог бы это написать — значит, написал.

Оба случая описывают один сбой, но разными путями.
МИФИ написали сатиру — её приняли за норму. Я написал аллегорию — её приняли за первоисточник. В обоих случаях читатель получил текст, который занял правильное место, не вызвав тревоги.

Сатира предполагает дистанцию: между нормой и карикатурой должно быть видимое расстояние. Читатель должен помнить, как выглядит оригинал, чтобы узнать пародию — или подделку.

Мир абсурда убивает эту дистанцию двумя способами:
1️⃣ СЖАТИЕ. Реальность движется в сторону своей пародии быстрее, чем пародия успевает её опережать. МИФИ написали текст про суверенную математику — а завтра кто-нибудь внесёт похожий законопроект всерьёз.

2️⃣ ИНФОРМЭКОЛОГИЯ. В мире, где каждый день появляются тысячи текстов без верификации, мозг перестаёт проверять статус источника. Ирония - маркер, который требует когнитивных ресурсов для считывания. В условиях информационного перегруза эти ресурсы не выделяются. Текст, который выглядит как факт, обрабатывается как факт.

Пример Свифта показывает, что вообще-то все не новость. Чем точнее сатира, тем выше вероятность, что она будет принята буквально. Точность — это не дистанция. Это слияние.

Остаётся один выход: сатира должна работать через содержание, которое нельзя принять буквально не потому, что оно неправдоподобно, а потому что явно саморазрушительно.

Ждём предложения от филологического сообщества о запрете кириллицы как глубоко антироссийского продукта, созданного гражданами государств, ныне входящих в НАТО и Евросоюз, и навязанного народам в обход их исконных традиций. Переходный период 5 лет.

Возможно, доведение абсурда до эпилепсии - единственный способ борьбы с ним.

🗓💊😌Сегодня отмечается день осведомлённости об антидепрессантах. Праздник, существование которого само по себе диагноз.

Есть люди, для которых СИОЗС - базовые антидепрессанты "блокаторы обратного захвата серотонина" буквально спасители. Они вернули им способность вставать по утрам, работать, любить, не думать о смерти как о логистическом решении. Это факт.

Есть другие, которые видят в СИОЗС квинтэссенцию большого мошенничества: фармкорпорации изобрели болезнь - "химический дисбаланс серотонина" - которой никогда не существовало в том виде, как её продавали; продали лечение от несуществующего патогена; и теперь западная цивилизация сидит на таблетках от нормальной человеческой грусти, называя её расстройством.

Правы и те и другие.
Тяжёлые антипсихотики лечат психоз — то есть человека, которого общество уже вынесло за скобки. Галоперидол существует на границе нормы и не-нормы, и эту границу он охраняет, не пересекая.

СИОЗС сделали другое: они отменили границу.
Это препараты для людей, которые ходят на работу, платят ипотеку и в целом справляются. Именно поэтому Крамер назвал это "косметической психофармакологией", не лечение болезни, а апгрейд личности. СИОЗС не вытащили психиатрию из больницы в общество. Они вытащили её в офис, в спортзал, в средний класс. Их можно принимать и оставаться продуктивным. Именно для этого их и принимают.

Тут культурный сдвиг: депрессия перестала быть болезнью сломленных и стала состоянием функционирующих. Т.е. потенциально всех. Рынок расширился до размеров нормальности.

Что реально произошло
В 1987-м вышел прозак. К 2000-м сертралин стал самым продаваемым препаратом в истории США.

Гипотеза о "серотониновом дефиците" как причине депрессии была маркетинговым нарративом, а не научным консенсусом - это признали сами психиатры, когда мета-анализ Монкрифф (2022) обрушил её окончательно. Фармкомпании знали о побочных эффектах раньше, чем говорили. Клинические испытания с нейтральным результатом клались в ящик.

Одновременно: СИОЗС работают. Не потому что "восстанавливают баланс серотонина", этот механизм оказался мифом. По каким-то другим, не до конца понятым причинам они работают для значительной части пациентов с тяжёлой депрессией.

Критики говорят: вы превратили нормальную человеческую реакцию на плохую жизнь — бедность, одиночество, бессмысленность — в химическую неисправность индивида. Вместо того чтобы менять условия, вы регулируете восприятие. И делает это капитал, который продаёт лекарство от болезни, которую сам же производит через отчуждение труда, атомизацию, уничтожение сообществ. Антидепрессант — это политический транквилизатор.

Это правда, но игнорируют одно: человек с депрессией не может ждать, пока общество починит структурные противоречия. Ему нужна помощь сейчас. И если таблетка даёт ему возможность встать с кровати и начать менять свою жизнь - это не капитуляция перед системой. Это выживание.

Что СИОЗС говорит о нас
Около 8% взрослого населения западных стран принимают антидепрессанты. В некоторых возрастных группах — 20%+.
Это индикатор. Общество, в котором пятая часть людей нуждается в химической коррекции базового аффекта — это общество, у которого что-то структурно не так с тем, как оно организовано. СИОЗС не создали проблему. Они её измерили.

Разница между "лечить симптом" и "лечить причину" — не медицинская. Она политическая.

День осведомлённости об антидепрессантах — это, если угодно, праздник эпистемологической честности. Мы не знаем точно, почему они работают. Мы знаем, что нарратив, который их продавал, был ложью. Мы знаем, что миллионы людей были бы в кризисе без них, а многие бы физически умерли. Ложная теория. Реальный эффект. Мошеннический нарратив. Спасённые жизни.
Жить в этом противоречии не очень комфортно.

Вытерпеть это противоречие хорошо поможет сертралин. 😉

Посмотрел интервью Дженсена Хуанга у Фридмана. Два с лишним часа. Умный человек, реальные достижения, искренняя убеждённость. И один забавный паттерн сознания.

Каждый тезис про устройство мира: про Китай, про природу инноваций, про AGI, про будущее медицины подаётся в одной и той же рамке. Не "я думаю", не "данные показывают" или "есть разные сценарии, но я склоняюсь…". А "я гений, посмотрите на мою капитализацию, так что и про это дело я тоже прав".

Про CUDA
CUDA - штука, которая позволяет использовать графические процессоры NVIDIA не только для игр, но для любых вычислений: научных расчётов, обучения нейросетей, симуляций. В начале двухтысячных это было неочевидной идеей, видеокарты считались узким инструментом. Решение поставить CUDA на потребительские GeForce чуть не уничтожило NVIDIA. 📉Капитализация упала в 6 раз. Хуанг рассказывает об этом как о героическом эпизоде, и это справедливо, решение в итоге оказалось гениальным. Но исчезает то, что это могло закончиться банкротством. Остаётся только неизбежность: "я знал, что так и будет".
Ретроспективная непогрешимость в полный рост.

Про управление
У него около 60 прямых подчинённых. Индивидуальных встреч нет, только групповые разборы, где все слышат всё. Хуанг подаёт это как радикальную прозрачность и эффективность. Но если бы мы читали у какого-нибудь Прокопия что "сатрап Киликии держал при себе шестьдесят ближних соратников, но никогда не встречался ни с одним из них наедине", мы бы не подумали, что сатрап был особенно эффективен.
Мы бы подумали, что сатрап боялся. Групповой формат, где все видят всех не про синергию. Это про невозможность сепаратного разговора. И создания рисков для "человека в центре сети". Про то, что никто не может сказать тебе что-то, что не услышат остальные. Про то, что лояльность публична и измерима постоянно. Это не горизонтальная структура, это максимальная концентрация власти наверху при видимости коллективно стиля.

Про AGI
Фридман спрашивает: "как далеко мы от AGI". Хуанг: "Я думаю — прямо сейчас. Мы достигли AGI".

❗️AGI как концепт имеет тридцатилетнюю историю. Это идея о машине, которая понимает в смысле обладает общим интеллектом, переносит знание между областями, рассуждает о незнакомом, осознаёт себя. Философская, когнитивная, метафизическая категория.

Хуанг переопределяет: AGI теперь, это не про понимание. Это про бабки. Критерий истины - рыночная капитализация результата. Раньше вопрос был: "понимает ли машина?" Теперь: "генерирует ли машина достаточно задач на достаточном количестве процессоров, чтобы один из них случайно превратился в миллиардный бизнес?". Хуанг проговаривает логику: не исключено, что Claude создаст веб-сервис, которым воспользуются миллиарды людей. Потом он закроется. По его определению – это и есть "сверхинтеллект". Хотя это автомат для беспроигрышной игры в рулетку при достаточном числе попыток.

Ну и как обычно. "Вылечим рак" за три года. Реальная онкология - это десятилетия клинических испытаний, скучная биохимия, регуляторные циклы. Плохо масштабируется, плохо твитится. Зачем лечить настоящий рак, если строишь AGI, который сам всё вылечит. Причём AGI уже достигнут, просто пока исследователи не купили столько процессоров NVIDIA, чтобы все "решить".

Хуанг не злодей и не шарлатан. Он искренний, умнейший, много сделавший человек. В этом и состоит паттерн.

Самая устойчивая форма эпистемологического самообмана, это та в которой человек действительно прав в одном месте, и это право распространяется на всё остальное как лицензия. NVIDIA выиграла. CUDA победила. Из этого не следует что AGI достигнуто, что Китай понят, что рак будет вылечен.

Но система обратной связи этого не покажет. Интервьюер не спросит. Шестьдесят соратников смолчат. Все просто смотрят на капитализацию и восхищаются. 😍

Реестр государственных усилий по борьбе с интернетом

▪️Уголовная ответственность за VPN. Введут с 1 апреля. Потом - нет, не введут. Потом - ну, не исключено. Потом депутат сказал "не планируется и даже не обсуждается". Потом министр сказал "не исключаю, но надеюсь, не дойдёт". Статус: квантовая мера - существует и не существует одновременно.

▪️Административные штрафы за использование VPN. Пока нет. Есть штраф за рекламу VPN (до 500 тыс. для юрлиц), за поиск экстремистских материалов через VPN (3–5 тыс. руб.), и - отдельный шедевр - за передачу логина и пароля третьим лицам. Теоретически – чтобы наказывать оболтуса за установку бабушке. Статус: штрафуем за разговоры о VPN, но не за сам VPN. Хотя.

▪️Платный порог в 15 ГБ международного трафика для мобильных пользователей. Должно заработать до 1 мая. Статус: очень вероятно, дата условная.

▪️Платформы из белого списка обязаны не пускать пользователей с VPN  иначе вылетят из белого списка. Уже не просьба, вроде как письменное требование. Статус: реально.

▪️Блокировка 469 VPN-сервисов Роскомнадзором. Уже случилось. Тихо, без объявлений. Статус: свершилось, никто особо не заметил, скачали другие.

▪️Запрет оплаты сервисов Apple с мобильного счёта. Действует с сегодняшнего дня. МТС и Билайн уже разослали инструкции "как теперь платить". Статус: это прямо сейчас.

▪️Запросы россиян на слово "VPN" в марте 2026 года достигли рекорда за 5 лет. Статус: единственный бесспорный результат всей кампании.

Всё это принято читать как историю про закручивание гаек🔧 Мне кажется, там про другое.

🏳Это не эскалация. Это капитуляция, оформленная как инициатива.
Потому что, если бы технический инструмент работал, не нужно было бы просить операторов делать трафик платным. Не нужно было бы просить платформы самим проверять пользователей на входе. Всё это делается именно тогда, когда на уровне технологий задача не решается.

Мы это все видели многократно. В ковид, когда вакцинацию не смогли организовать как государственную кампанию её передали работодателям. Явка обеспечена, показатель достигнут, государство ни при чём. Раздражение граждан осело на HR-отделах, а не на ведомстве. Примеров такой логики тьма и до и после ковида.

В системе, где главное не решить задачу, а сохранить отношения с тем, кто задачу поставил, "передать поручение вниз" это навык. Ты остаёшься инициативным, умеренным и незаменимым. Провал институализируется как "работа продолжается". Ответственность растворяется по цепочке туда, где живут реальные люди с реальным раздражением.

Система не наказывает за это. Система это воспроизводит. И попутно производит эффект, которого никто не планировал.

🐟Буквально на днях вышло исследование бразильских учёных из Университета Сан-Паулу. Они обнаружили, что в реке Пиракикаба обычная речная рыбёшка ламбари в сезон засухи накапливает в тканях антибиотики. В засуху река мелеет, всё, что было растворено и рассеяно, концентрируется, и рыба, просто живя в своей среде, впитывает то, до чего в нормальных условиях никогда бы не добралась.
Вот мы - эта рыба и есть.

Школьники арендуют сервер, делятся доступом с учителями — и, что совсем хорошо, с офицером из службы по делам несовершеннолетних. Люди 70+ осваивают VPN быстрее, чем когда-то осваивали смартфон. Человек, который в нормальной жизни интересовался только рецептами и прогнозом погоды, идёт в свободную сеть за тиктоком с  и там, совершенно неизбежно, встречает то, от чего его так старательно берегли. Реальные истории из жизни.

Блокировки это засуха. Они концентрируют среду. И те, кто никогда сам не пошёл бы искать свободный интернет, теперь в нём живут, просто потому что другого не осталось. Это не тяжелое "кафкианское государство", это наш привычный легкий и веселый Салтыков-Щедрин.

Была такая книжка, меня перепахавшая в советском босоногом детстве «Волшебник Земноморья» Урсулы Ле Гуин. Сегодня золотая суперклассика фантастики, которую в силу этого статуса никто не читает. И внезапно мне про неё напомнил, не поверите кто, сенатор Клишас в огромном интервью РБК.

Там его спросили: из магазинов изымают Ле Гуин и Мураками, часть из них издавалась ещё в советское время и никого не смущала, как так? Клишас ответил мудро: разберитесь, это государство требует или магазин сам перестраховывается. Может это не престолотечество виновато, а товаровед Пиписькин. Не поспоришь.

Само интервью - реальное удовольствие. Умный человек, настоящий юрист, явно видит абсурд и с редкостным мастерством объясняет, почему это не абсурд, а сложность. А если абсурд, то временный. А если не временный, то надо подождать правоприменительную практику. Клишас умерен. Про иноагентов: «делить граждан на категории не совсем правильно» и тут же три абзаца о том, почему делят правильно. Про культурные запреты: «да, ограничений много, ну, с этим какое-то время придётся мириться». Это впрочем и Тургенев писал: «Ко всему привыкает человек, привык и Герасим к городской жизни».

Катарсис - про домашнее насилие. Почему нет закона? Если муж ударил жену и заплатил штраф, штраф достанут из семейного бюджета, то есть она – дура - сама себя оштрафует. Если посадить, кто семью кормить будет? Традиционные ценности говорят, что дом место защищённости, но закон о защите этой защищённости защищённость разрушит. Пока изучаем казахский опыт. Женщина со сломанной скулой в этой конструкции функция семейного бюджета. Именно он пострадает от штрафа. Скула то зарастет, не впервой.

Теперь про канон. СССР издавал Ле Гуин совершенно сознательно. Советская цензура была онтологически состоятельной системой. (Хочется написать "в отличие от...", но сдержусь из чувства опаски). Чтобы западный автор попал в тираж нужно было быть гуманистичным, интересным, хотя бы не прокапиталистическим. Достаточно было похмельного критика с предисловием про то, что «молодые писатели США смело обличают язвы буржуазного общества» и вперёд. Система понимала, кого пускает и почему.

Сейчас канона нет. Есть «традиционные ценности» - попробуйте операционализировать. Женщина в книге правильная или нет? Семья та или не та? Непонятно. Поэтому магазин убирает Ле Гуин. Не потому что понимает, что в ней не так. А потому что не понимает, и это одновременно страшнее и смешнее.
Это, кстати, объясняет почему российские языковые модели такие, какие они есть. Не потому что технологии хуже. Обучать модель, значит объяснять ей что можно, что нельзя, и почему. У Anthropic это понятно. В Китае тоже понятно. В Яндексе или Сбере туман. Что такое «духовно-нравственное» как машиночитаемый критерий? Значит, запрещаем шире.

Теперь собственно про книжку. Юный маг Гед из гордости выпускает из себя тёмную тварь — свою собственную изнанку, ту часть себя которую не хотел признавать. Полкниги бежит от неё. Потом разворачивается, называет тень своим именем, и выясняется что это он сам и есть. И она перестаёт им управлять.

Клишас в этой книге был бы мудрецом с острова под условным названием Сэфэ. Который перехватил бы Геда где-то в середине пути и объяснил бы ему спокойно, с хорошей юридической аргументацией: тень это и есть настоящий Гед. Тень - это зрелость, традиция, сложность бытия. А сам Гед просто недостаточно крепкий в вере подросток, который ещё не понял, как всё устроено. Подожди правоприменительной практики. Изучи казахский опыт.

И Гед бы, пожалуй, почти поверил. Потому что мудрец умный. И говорит убедительно. А потом поплыл бы дальше. Хорошая была бы глава.

Вышел подкаст с Алексом Карпом — CEO Palantir. Полтора часа поучительного зрелища.

Palantir -  политическая философия, упакованная в акционерный капитал. Карп давно стал идеологом. Смысл книжки его, если без воды:  Big Tech формально исполняет государственный заказ, но фактически сам решает, что государство должно хотеть. Карп позиционирует себя как единственного честного и смелого человека в техе. Посмотрим, что за смелость.

1⃣ Про войну: "Очень многие люди, которые хотят причинить Америке вред на поле боя, в итоге оказываются мёртвыми именно потому, что мы умеем агрегировать данные". Бизнес-модель – мы убиваем людей и гордимся этим.

2⃣ Про работу. Базовый доход, который предлагают некоторые в Кремниевой долине как компенсацию за уничтоженные профессии: платить людям просто за то, что они существуют. Карп издевательски пересказывает: "Мы будем вас так сильно любить, а вы будете бедными. И, кстати, раз в месяц маленькое пособие". Его альтернатива — переучивайтесь, слушайте правильные подкасты, идите в профтехучилища. Ответственность за адаптацию к возможной катастрофе полностью на человеке. Система, производящая безработицу, за неё не отвечает.

3⃣ Идеологическое ядро. "Бог спустился с небес и сказал: я сделаю мир идеально подходящим для дислексика". "Нейроотличные" - люди с нестандартной психикой, СДВГ, дислексией, аутизмом – по Карпу теперь победители эволюции. Все остальные, со "стандартными навыками" новые аутсайдеры. Провиденциальный аргумент высшей пробы: технологические изменения представлены не как результат решений, а как судьба. Бог спустился. Так устроен мир. Буквально: "Вы понимаете, что он убивает людей и гордится этим?" — "Ну что вы, у него дислексия. Он такой необычный".

4⃣ Самое политически интересное — про национализацию. Карп прямо говорит: если AI-компании не будут поддерживать армию, последует движение за национализацию технологий. Прямой кивок в сторону Антропик и их скандала с Пентагоном. Произносит он это не как угрозу, а как объяснение собственной логики. Военные контракты Palantir не патриотизм. Это страховой полис. Встроиться в государство, чтобы государство не смогло тебя забрать.

5⃣ Критиков он разбирает коротко: "Вы атакуете человека, который вас защищает, идиоты". И тут же про себя: "Подождите, это я здесь взрослый?" Несогласие для него не аргумент, требующий ответа. Симптом, требующий снисхождения. Если ты против - просто не понял. Или тупой. Понял бы - согласился.

Конструкция законченная. Убийства легитимны через военный аргумент. Разрушение занятости легитимно через неизбежность технологий. Монополия на власть легитимна через интеллектуальное превосходство. Несогласие нелегитимно через диагноз тупости.

Но есть один изъян в этой честности. Карп говорит: нейроотличные победят, потому что мир теперь создан для них. Мир дислексиков. Он знает это по себе.

Только нейроотличность не бренд. Это спектр. На одном конце — Карп с дислексией (по его словам) и состоянием в несколько миллиардов. На другом — люди, которым эта же нейроотличность не даёт удержать работу, выстроить отношения, выйти из дома. Они тоже нейроотличные. В нарратив Карпа они не помещаются - победителей технологической революции там нет, есть те, кого она сломает первыми.

Человек, который говорит "я честен с вами", одновременно использует чужой диагноз как личный герб - это не честность. Это брать то, что называется по-английски "glamorous end" – "гламурная витрина" что ли - чужого страдания.

"Я говорю вам правду" при этом прячась за некий диагноз и с помощью этой уловки выбирая, какую часть правды считать своей и безопасной.

Актуальная, но, к сожалению, полузабытая сегодня тема. Политэкономия войн. Если бы к ней относились внимательнее…

"Бухгалтерия суверенитета" в журнале "Монокль"

McKinsey выпустил материал о будущем ресторанов в эпоху ИИ. Пять старших консультантов конторы из отдела ритейла, пять видео, шесть страниц PDF, рассуждают крупными мазками на заданную тему: "будущее отрасли до 2040 года".

Я прочитал. И понял, что материал интересен не тем, что там что-то про рестораны. Там почти ничего про рестораны. Там исчерпывающий, буквально учебниковый образец того, как устроен современный консалтинговый псевдоанализ.

Продукт, бесполезный чуть менее чем полностью для всего, кроме медийного вау-эффекта. Созданный людьми, которые в анализируемой ими индустрии не работали ни дня, которые не знают и не понимают ее. И не хотят знать и понимать. Зато глубоко в трендах.

Про рестораны, если коротко: роботы будут готовить, ИИ будет угадывать настроение, дроны в Шэньчжэне уже возят кофе на 40-й этаж, GLP-1 (оземпик и аналоги) меняет размер порций, данные решают всё. Ни одной цифры, которую можно проверить. Ни одной компании, которая уже проиграла. Ни одного человека, который знает, сколько стоит аренда  кафе или почему закрылся ресторан на соседней улице.

Зато паттерн — идеальный. Он воспроизводится в любой индустрии без изменений. Подставьте вместо "ресторан" — больница, университет, логистика, туалет, расстрельная камера. Структура не меняется. Потому что она не про предмет. Она про жанр.

В этом жанре пять обязательных ролей.

1⃣ Оракул-тамада. Открывает материал пророчеством без обязательств. "Следующие десять лет дадут больше изменений, чем предыдущие пятьдесят". Тезис создаёт ощущение масштаба, ни к чему не обязывает. Обязателен.

2⃣Китаец с дроном. Поставляет экзотический кейс из какого-нибудь Шэньчжэня, который работает в условиях специфической плотности, регуляторного вакуума и субсидированной инфраструктуры. Подаётся как универсальный тренд. Неопровержим, потому что далеко. И никто не знает толком.

2⃣ Капитал(н) очевидность. Объясняет, что потребители хотят хорошее и недорогое одновременно. Что данные важны. Что технологии меняют бизнес. Говорит это с интонацией открытия. "И тут мы окончательно убедились и не поверили своим глазам…"

4⃣ Эмпат-профессионал. Рассуждает о том, что после роботизации сотрудники смогут сосредоточиться на "эмоциональном контакте с гостем". Никогда не работал на кассе. Никогда не считал косты и не занимался закупками. Убеждён, что главная проблема отрасли — недостаток эмпатии, а не аренда.

5⃣ Адвокат данных. В любом месте разговора вставляет: "Игроки, которые правильно организуют сбор и обработку данных, окажутся впереди тех, кто это игнорирует". Это его единственная реплика, подходящая к любой индустрии — от мишленовских ресторанов до похоронных бюро.

Большие консалтинговые фирмы — в первых рядах евангелистов ИИ. Они вложились в него операционно: сокращают аналитиков, автоматизируют производство контента, продают клиентам "AI transformation" как главный продукт десятилетия. Все они одновременно пророки и бенефициары.

Но судя по качеству того, что выходит проповедовать ИИ, они доверяют самому ИИ. Интонация, структура, словарь - это уже не живая мысль. Это текст, собранный из паттернов, обученных на предыдущих текстах, которые сами были собраны из паттернов.

И здесь ровно то, о чём давно предупреждают скептики: каждый новый цикл контента создаётся моделями, обученными на материале, который создали предыдущие модели. Содержательное качество не накапливается, оно тратится. Остаётся форма без вещества. Жанр без мысли.

Будет очень смешно и показательно, если первыми, кто рухнет под тяжестью постИИ идиотизма, окажутся его главные провозвестники. Консалтинг, который продавал клиентам будущее, сам стал его жертвой -  и не заметил момента, когда перестал производить знание и начал производить его симуляцию.

Рестораны же как-нибудь переживут без ИИ – анализирующего эмоции клиента в режиме онлайн.

За почти тридцать лет работы в политконсалтинге я вижу один и тот же момент снова и снова.

Сложные переговоры или заковыристая развилка. Человек получает всё, что просил, или по крайней мере четкий путь. Условия приняты. Электоральная математика бьется. И говорит нет. Не потому, что плохая сделка. А потому что "важные для меня люди меня неправильно поймут".

Это не политическая позиция. Это детский регистр. Буквально: не что правильно, а что скажут.

Политик - профессия субъекта. Человека, который принимает решения сам, несёт за них ответственность сам и не нуждается в одобрении ближнего круга как условии этих решений.

Субъектность - это качество взрослого.

Аденауэр продавил перевооружение Германии в стране, где живая память о войне была в каждом доме. Половина его собственной партии была против. Церковь была против. Улица была против. Его "важные люди" говорили: это невозможно, слишком рано, тебя не поймут. Он выдержал. Потому что видел логику холодной войны иначе, чем его окружение. Его горизонт был длиннее горизонта тех, кто его поддерживал.

Шарль де Голль в 1962 году предоставил Алжиру независимость. Человек, которого военные и французские поселенцы Алжира вернули к власти в 1958 году именно для того, чтобы Алжир остался французским. "Важные люди" - те, кто его создал, поднял, защищал - ждали ровно противоположного. Его собственная каста – военные – называли его предателем. Покушений было больше десяти. Он выдержал. Это самый жёсткий тип субъектности: когда говоришь нет тем, кому обязан всем.

"Грузинская мечта" в 2024 году - давление тотальное и одновременное. Западные партнёры, собственный президент, улица, международные структуры. Требование переигрывать электоральную победу пока она не превратиться в поражение. "Важные люди" мира одновременно говорили: сдайся. Не сдались.

Три примера, три типа давления. Свои снизу. Те, кто тебя создал. Извне.

Карл Шмитт определял суверена – читай "политика 80 уровня" - просто: тот, кто принимает решение в исключительной ситуации. Тот, кто решает когда все вокруг говорят "нельзя".

Вебер в "Политике как призвании и профессии":
- Политик этики убеждения делает, что должен и умывает руки. Последствия не его проблема, репутация чиста.
- Политик этики ответственности берёт последствия на себя, даже когда они неудобны, даже когда окружение не понимает.
Вебер говорил прямо: только второй является зрелым субъектом.
"Важные люди меня не поймут" это этика убеждения в её самой прозаичной форме. Я сохраняю чистоту. Последствия - чужая забота.

Ортега-и-Гассет различал человека элиты и человека массы по одному критерию. Человек элиты предъявляет требования к себе. Человек массы - к обстоятельствам. Политик, который не может выдержать непонимания своего окружения, - это человек масс с властью.

Общее во всех случаях — и исторических, и теоретических — одно. В каждом есть момент, когда субъект мог выбрать комфорт одобрения. Но выбирает собственное суждение.

"Важные для меня люди" в политике – всегда маркер ловушки. Когда политик говорит "меня не поймут" — он сообщает: я управляюсь окружением сильнее, чем собственным суждением. Это можно простить начинающему. Для зрелого - диагноз.

Политика - постоянный выбор между тем, что нужно сделать, и тем, за что тебя поддерживают.  Кто не научился с этим жить, тот не политик. Он представитель интересов своего ближнего круга с полномочиями.

Взросление – и в политике, и в жизни, это момент, когда ты впервые делаешь что считаешь нужным, зная, что важные для тебя люди будут недовольны. И выдерживаешь это. Без этого момента нет субъекта. Есть хороший человек. Хорошие люди в политике не побеждают. Они служат тем, кто побеждает.

12 апреля

Юрий Гагарин вырос в Клушино рядом с Гжатском, ныне Гагариным Смоленской области. Семья крайне нуждалась при оккупации, немцы выселили их в землянку. Он был невысок потому, что в детстве голодал. Этот человек навсегда останется более значимой фигурой в истории, чем все члены последней британской королевской семьи начиная с Георга Первого.

Это стало возможным только потому, что система отбирала по способностям, а не по происхождению. Эгалитаризм был не лозунгом, он был механизмом производства величия. Советский проект вложил ресурсы в мальчика из Клушино и получил человека, чьё имя знает вся планета. Не без пользы для своей репутации безусловно. Но всяко лучше чем когда новый владелец советского химкомбината покупает сынку команду формулы 1.

Именно этот эгалитарный проект современный мир отверг. Не Россия даже, весь элитоориентированный порядок, частью которого Россия является. Наглядней всего это видно в том, во что превратился сам космос.

Фантастика 1960-х спорила о двух версиях будущего. В одной космос - экспансия человечества, преодоление земных границ, новый фронтир свободы. В другой - пространство войны, добычи, конкурентного преимущества. Вторые победили полностью. Орбита - военная инфраструктура и интернет Маска, ставший ключевой частью именно военной инфраструктуры а не обещанной свободы. Луна, Марс - редкоземельные металлы. Плюс обещание страхового полиса для богатых на случай если здесь они все сломают окончательно.

И венец этой победы над самой идеей Гагарина — космический турист. Представитель господствующего класса покупает билет на орбиту. Чтобы совсем не выглядеть неприлично — берёт с собой инвалида, "представителя уязвимой группы" или ветерана "настоящего космоса", человека с историей, который по возвращению плачет, кланяется и благодарит, что начальство из доброты своей дало возможность еще раз испытать то что он уже один раз заслужил. Благотворительный жест поверх классовой привилегии. Буквально, Гагарин как реквизит.

В 1961-м система спросила: кто лучший? В 2026-м система спрашивает: кто богатейший?

Гагарин - теорема. Она доказывает, что эгалитарная система способна производить величие, недостижимое для систем основанных на происхождении и капитале. Вы не можете взять теорему и выбросить доказательство. Но именно это и делают. Каждый год, 12 апреля.

1. Западные медиа описывают венгерские выборы как «победу демократии над авторитаризмом», «триумф проевропейских сил». У нас – наоборот. «Брюссельский обком навязал» и так далее. Удобные нарративы, но неточные. Победившая партия «Тиса» поддерживает жёсткий миграционный контроль. Она выступает против поставок оружия Украине и против ускоренного вступления Украины в ЕС. Она строится вокруг харизматичного лидера, апеллирует к венгерскому национальному чувству и принципиально избегает либеральной повестки. Электоральная база «Тисы» - бывший электорат Орбана. Те же люди, те же ценности, тот же культурный код.
Это не победа либерализма над консерватизмом. Это победа национал-консерватизма нового образца над его предыдущей версией.

Внешнеполитическое кредо «Тиссы» - лояльность ЕС и НАТО, добрые отношения с соседями, ответственность за венгров за рубежом - доктрина Орбана начала 10х годов. Старые принципы выглядят революционными только потому, что сам Орбан от них отошёл очень далеко.

2 Что именно отвергли венгры? Они отвергли рентную надстройку - систему, при которой государственные институты превращаются в инструмент извлечения дохода для правящей группы. Орбанизм (как и трампизм, кстати) - идеология плюс надстройка. Надстройка включает медиамонополию и "семейное" перераспределение активов. Всё это не вытекает из национал-консервативной идеологии, оно вытекает из логики удержания власти и обогащения.

Когда избиратель обнаруживает, что его ценности продаются ему же в обмен на молчаливое согласие с «надстройкой», он рано или поздно ищет того, кто продаст их дешевле. Именно это и произошло. «Тиса» выиграла не потому, что предложила что-то принципиально новое, а потому что предложила то же самое без наценки.

3. Победившая «лайт-версия» - не компромисс между правыми и либералами. Это конкуренция внутри право-консервативного поля: между версией, которая умеет удерживать государство как инструмент, и версией, которая превращает государство в личный бизнес. Электоральное преимущество конструкции очевидно: она бьёт одновременно и левых, и классических правых. У неё нет уязвимости коррупционных обвинений. Атаковать её можно только по содержанию — а содержание разделяет большинство.

4 Поражение Орбана было бы менее тяжелым, если бы не один дополнительный фактор. Орбанизм строился на суверенистской риторике: Венгрия против Брюсселя, национальный интерес против глобалистского диктата, право народов самим определять свою судьбу. Это был бренд. Это была идентичность. И именно здесь система подорвала себя изнутри. Суверенистская риторика требует последовательности. Нельзя апеллировать к национальному суверенитету и при этом допускать, чтобы твой министр иностранных дел оказывал услуги иностранному коллеге по его просьбе. Нельзя позиционировать себя как защитника народного суверенитета и при этом строить внешнеполитическую орбиту вокруг Трампа, чья внешняя политика последовательно разрушает суверенитет других государств.
Вице-президент США трижды прилетал в Венгрию в течение избирательного цикла. Риторика была прозрачной: «Орбан — это правильно, Орбан — это модель, Орбан — ваши наш выбор». Суверенист, оказывается, нуждается в том, чтобы иностранный политик объяснял венграм, как правильно голосовать.

5. Либеральные политологи десять лет объясняли успех правых тревогой, ресентиментом, информационными пузырями, манипуляциями - чем угодно, кроме содержания. Венгрия только что провела им мастер-класс: содержание остаётся, меняется управляющая компания. Побить «национал-консерватизм лайт» либеральными аргументами невозможно – он эффективен. Атакует коррупцию, зависимость, геополитическую несамостоятельность. Не трогает защиту от миграции, семью, суверенитет как концепцию. Именно это сделал Мадьяр. Именно поэтому он выиграл сверхбольшинство. Именно поэтому правый популизм не пройдёт как болезнь.
Он научится не болеть.

Московское здравоохранение прошло точку "цифрового невозврата". С 2025 года ни один врач в городе не подписывает бумажную форму вручную. Безбумажная медицина – не лозунг, а буквально смена операционной логики: система, которая не может работать без данных, наконец-то, едва ли не впервые в мире построена на данных.

Важно понимать, что именно произошло. Речь не о цифровизации старого здравоохранения, т.е. не о переносе привычных процессов в электронный вид. Речь о реинжиниринге. Разница принципиальная. Автоматизация ускоряет то, что есть. Реинжиниринг ставит вопрос, нужно ли это вообще. Вместо ускорения записи на приём  вопрос, нужен ли приём. Вместо быстрого заполнения бумаг их полная ликвидация.

За этим стоит философия, которую легко не заметить за цифрами внедрений. Главный актив системы не платформа и не алгоритм. Главный актив накопленный цифровой след пациента. Любое касание человека с московским здравоохранением: визит в поликлинику, вызов скорой, сдача анализов, госпитализация немедленно фиксируется в единой среде. Это не база данных. Это операционная система для клинического ИИ.

Результаты совсем не абстрактные. Опрос 2 миллионов пациентов перед записью в поликлинику выявил 48,5 тысячи человек с высокой вероятностью ишемической болезни сердца. Диагноз подтвердился у более чем 10 тысяч. Плановая госпитализация на стентирование и шунтирование выросла вдвое за три месяца. Пациент с условной болью в колене может не приходить к врачу: система сама назначает рентген, анализирует снимок и определяет маршрут. Это не пилот. Это текущий режим работы.

По международным меркам — там, где вообще есть сравнимые ориентиры — Москва находится в числе городов, которые реально изменили логику, а не интерфейс. UK Biobank строили двадцать лет и вложили миллиарды, чтобы получить то, что ЕМИАС накопил де-факто. Это значит, что стартовая позиция для следующего шага — исключительная.

Здесь, на пороге следующего шага, возникают вопросы, на которые пока ни у кого нет готовых ответов:

1⃣ Система умеет находить. Но не умеет не лечить, а это важнейшее умение настоящего врача. Алгоритм, оптимизированный на выявление рисков, структурно смещён в сторону действия. Воздержание от вмешательства алгоритмически трудно обосновать и управленчески рискованно. Опытный врач делает "сортировку" интуитивно: этому достаточно, этот подождёт, этот не нуждается в дополнительных исследованиях. Как встроить клиническую дисциплину воздержания в архитектуру системы, оптимизированной на охват?

2⃣ ЕМИАС - уникальный актив. Но актив, которым мы пока не умеем пользоваться в полную силу. Пятнадцать лет клинических данных по двенадцати миллионам человек — это не просто большая таблица. Это материал для принципиально другой медицинской науки. Предиктивные модели, обнаружение паттернов, которые невозможно увидеть в любом другом городе мира. Вопрос не в том, есть ли данные. Вопрос в том, кто, на каких условиях и с какой целью получает к ним доступ и как превратить накопленное в знание? Просто лепить "модельки" помощи врачу на базе этих данных – детский сад.

3⃣ Самый неудобный. Захарьин построил российскую клиническую школу на идее, что врач должен знать пациента как целостного человека. Его характер, его страхи, его образ жизни, его отношения. Именно из этого знания рождался диагноз. Захарьинская традиция — это предельно индивидуализированная медицина задолго до того, как слово "персонализированная" стало маркетинговым термином. Цифровая система делает пациента видимым, но видимым как совокупность параметров. Это не то же самое, что знать человека. Как сохранить в архитектуре платформенной медицины то, что Захарьин считал сутью профессии — и что, возможно, является главным конкурентным преимуществом российской медицинской школы перед алгоритмом?

Мне кажется, что именно ответы на эти вопросы определят, чем в итоге окажется московская модель – мировым прорывом или просто хорошо документированным успехом.

ИИ: технология, которую все используют и почти все ненавидят
Стэнфорд (чья деятельность в Росссии нежелательна) на днях выпустил ежегодный индекс ИИ - 423 страницы, десятки замеров, куча графиков. Самый интересный результат не технический.

73% американских ИИ-экспертов уверены, что ИИ хорошо скажется на рынке труда. 23% обычных граждан разделяют эту уверенность. Разрыв 50 % По медицине похожая история: 84% vs 44%. И по экономике тоже.

Официальная интерпретация разрыва: "Люди просто не понимают технологию. Надо больше объяснять".

Люди всё прекрасно понимают. Просто эксперты смотрят на абстрактную кривую совокупной производительности. А обычный человек смотрит на конкретное: выпускники не находят работу, доходы "белых воротничков" снижаются три года подряд, из каждого утюга объясняют, что "это не твоя работа исчезла, просто мир меняется".
 
Отдельная история — молодёжь. Гэллап в марте 2026, 14–29 лет. За год "позитивные ожидания" от ИИ упали в группе с 36% до 22%. Гнев вырос с 22% до 31%. При этом фактическое использование не изменилось: половина поколения Z пользуется ИИ постоянно. Гэллоп назвал тенденцию "нехотящее принятие": не отказ от технологии, а её использование из-под палки буквально.

Параллельно с выходом всех этих исследований кто-то бросил коктейль Молотова в дом Сэма Альтмана в Сан-Франциско. В Индианаполисе выпустили 13 пуль в дом члена городского совета, поддержавшего строительство центра обработки данных, оставив записку "Никаких дата-центров". В Инстаграме под новостями об атаке на Альтмана комментарии шли в одном направлении: "Наконец-то хорошие новости в ленте".

Это не позиция "Стоп ИИ" - группы, которая легко помещается в один микроавтобус. Это настроение людей, у которых нет организации, нет языка, нет программы - только гнев. В такой конфигурации гнев бьёт в случайных направлениях.

США занимают последнее место среди исследованных стран по уровню доверия к собственному правительству в регулировании ИИ - 31%. Сингапур для сравнения 81%. Европа 50 на 50 примерно. Страна с наибольшими инвестициями в ИИ (285 миллиардов долларов в 2025 году) меньше всего доверяет собственному регулятору. Это не парадокс. Это диагноз.

Сэм Альтман, кстати, на прошлой неделе опубликовал 13-страничный документ с предложением ввести налог на роботов, создать суверенный фонд и перейти на четырёхдневную рабочую неделю. Компания с оценкой в 852 миллиарда долларов публично заявляет, что её продукт уничтожит налоговую базу социального государства. Это называется захватом регуляторной повестки: предложить левые инструменты раньше, чем их предложат левые, и оказаться тем, кто регулирует доступ к столу переговоров.

Всё вместе это означает: технологический вопрос стал политическим. Когда восприятие ИИ как уничтожителя рабочих мест эмпирически снижает доверие к институтам вне зависимости от реальной статистики занятости это не экономика. Это политическая психология. Кто первым получит язык для этой злости и конвертирует её в организацию, тот выиграет в ближайшие 10 лет.

А что в России?
В России социологи традиционно фиксируют, что мнение народа колеблется вместе с линией партии. По данным ВЦИОМ (декабрь 2025, 3239 человек): 73% россиян использовали нейросети за последний год, 56% относятся к ним скорее положительно, 64% ожидают от ИИ "скорее больше пользы" в ближайшие 3–5 лет.

Начальству ИИ нравится. Значит, и люди не отстают.
Разрыв эксперт/публика в 50 пунктов, гнев молодого поколения, коктейль Молотова в окно генерального директора - все это, конечно, интересно. Но это там, где люди могут злиться публично и это как-то замеряется. У нас другая методология: нужно замерять то, что можно замерять, результат получается тот, который ожидается, и все довольны.

Вчера в честь дня рождения начитался очередной порции претензий к Ильичу. Коктейльный набор перестроечной классики не меняется много лет: жестокий, русофоб, склочный, как философ пустое место, немецкий шпион. Это может быть правдой. Частично правдой. Неправдой. Не важно. Ленин интересен не как человек. Он интересен как тип. Крупный политик, который знал зачем, буквально смотрел за горизонт.

Не в смысле тактики - зачем брать Зимний, зачем подписывать Брест или отдавать Арарат. В смысле онтологии. Зачем вообще. Куда в конечном счёте. Что будет когда всё получится.

"Государство и революция" написано в августе 1917-го за несколько недель до того, как взять власть. Текст почти анархистский и абсолютно уверенный. Государство есть "продукт и проявление непримиримости классовых противоречий". Оно не арбитр, оно орудие. Буржуазное государство нельзя взять и использовать в своих целях: его нужно сломать, потому что машина воспроизводит логику тех, кто её построил. Г осударство должно отмереть. Не быть уничтожено, а именно отмереть, когда исчезнет его основание.

Это не политическая психология. Это религиозная структура сознания.

В русской истории она имеет имя и прецедент - целый тип и целая традиция. Абсолютная истина явлена. Настоящий мир - падший, временный, подлежащий преодолению. Компромисс с ним не нежелателен, но невозможен. Организация строится не как институт, а как орден с железной дисциплиной, закалённой не уставом а общей верой, общими жертвами и общим ритуалом. Это старообрядческая матрица.

Морозовы, Рябушинские - старообрядческий капитал финансировал революционное движение. Это обычно читают как парадокс или глупость. Ни то, ни другое как по мне. Старообрядческая буржуазия выросла из среды, которая три века существовала в состоянии неразрешимого конфликта с официальным государством. Государство для них было не своим и даже не могло быть своим. Когда появился проект, который обещал это государство сломать партнерство оказалось не тактическим, а структурным. С полным пониманием, что сломать этот проект может не только «сатанинское царство», но и общину.

Онтология выше капитала. Ленинская партия строилась в стране, где существовало многомиллионное сообщество людей с уже готовой матрицей: абсолютная правда, страдание как легитимация, неприятие компромисса, горизонт за пределами видимого мира. Большевизм говорил другим языком, но в той же структуре.

Но есть вопрос, который эта традиция не решила институционально. Чтобы «победить» и получить возможность отменить государство, необходимо создать сверхсильное государство. А оно – и это естественно – отменяться не захочет и найдет для этого кучу организационных, онтологических и идеологических аргументов. Выход был теоретическим, но оказался невозможным в практике. Гегель называл его Aufhebung - снятие. Дух побеждает не тогда, когда подавляет противника, а когда «снимает» сам себя, выходя на следующий уровень. Победа, которая не цепляется за себя. Это и есть единственное лекарство от опять же гегелевской дурной бесконечности : от системы, которая накапливает власть и ресурсы просто потому что умеет это делать, а все остальное - не умеет. Старообрядческая традиция это знала по-своему. Гарь. Самосожжение не как поражение, а как отказ быть присвоенным. Форма, которая уничтожает себя прежде чем её успевают использовать в чужих целях.

Ленин строил проект, который с самого начала содержит в себе собственный финал. Не как слабость, как замысел. Горизонт за которым нет новых начальников, а есть, как он писал, "необходимость демократии полной". Не получилось. Инструмент пережил замысел. Аппарат оказался сильнее идеи. Так всегда бывает, когда снятие не встроено в механику, а оставлено на потом, на после победы.

Но сама мысль, что настоящая победа - это победа, которая упраздняет саму необходимость победителя, никуда не делась и не денется.

История раз. Исследователи Anthropic взяли языковую модель и внушили ей любовь к совам, дообучив на текстах, где совы названы любимым животным. Потом попросили соволюбивую модель генерировать числовые последовательности. Просто числа, 285 там, 574, 384…. На этих числах дообучили вторую модель. Спросили: какое твоё любимое животное?

Сова. В пять раз чаще, чем до дообучения.

Никто дополнительно не воспитывал модель 2 на совах. Она унаследовала предпочтение через абстрактные числа. Механика простая и пугающая: т.н. «дистилляция» переносит не знания, а статистическую подпись т.н. "весов" учителя. Черта сидит в микрораспределениях: какие числа идут парой, какие токены чаще в начале, какие реже в хвосте. Алгоритмически не отследить. Авторы пробовали несколько методов изучения природы предпочтений (т.н. «биасов») моделей. Ни один не сработал.

История два. Шведский медицинский исследователь Тунстрём решила проверить, как распространяется ложная медицинская информация через ИИ инструменты. Она изобрела болезнь «биксоманию» и описала ее. Название выбрано намеренно неофтальмологическое: термины на -мания зарезервированы для психиатрии. Автором статей указан Lazljiv Izgubljenovic - "лживый неудачник" по-боснийски - сотрудник выдуманного университета несуществующего города. В благодарностях: финансирование от Университета Братства Кольца и Галактической Триады, исследования проводились на борту звездолёта "Энтерпрайз".

Через некоторое время Copilot сообщал пользователям, что биксомания - "интригующее и относительно редкое состояние", Gemini рекомендовал обратиться к офтальмологу, ChatGPT помогал определить, совпадают ли симптомы пользователя с профилем болезни. Потом биксомания появилась в рецензируемых журналах - живые авторы цитировали данные со звездолёта. Препринты давно удалены. Биксомания живёт.

Обе истории про одно.

Принято говорить: ИИ галлюцинирует, ИИ ошибается, нужно лучше «фильтровать». Это разговор об инструменте. Настоящий же разговор о знании.

Знание бывает двух типов.

Первый верифицируется реальностью. Врач ошибся - пациент умер. Разведчик ошибся - операция провалилась. Инженер ошибся - мост упал. И прочее «не сразу пришло мастерство к молодому саперу». Здесь между высказыванием и последствием существует прямая связь. Именно она создаёт экспертность как таковую, а не дипломы, не стаж, не репутация.

Второй верифицируется консенсусом. Аналитик McKinsey написал отчёт - все кивнули, никто не прочитал, решение было принято до. Эксперт высказался в телевизионной студии - дискурс оформлен, спроси его через час, что он там прохрюкал, он не сможет воспроизвести. Депутат выступил на парламентском круглом столе - галочка стоит. Официальный отзыв на законопроект подготовлен - процедура соблюдена, а результат предрешён по умолчанию.

Здесь высказывание не производит знание. Оно производит легитимацию. Разница не в качестве людей и не в глубине анализа. Разница в том, прилетает ли что-нибудь обратно из реальности.
ИИ - идеальная машина второго типа. Он оптимизирует правдоподобие, а не истину. В большинстве случаев они совпадают. Отсюда иллюзия, что система знает. В краевых случаях – по хвостам гауссианы - расходятся. И тогда биксомания становится редким состоянием, а совы передаются через числа.

Для ритуализированного знания, это нормально. Форма соблюдена, консенсус нарастает, Галактическая Триада в сносках никого не смущает - потому что сноски никто не читает. Как и официальные отзывы со стенограммами. Как и на внезапных сов всем плевать.

Итого, всех, чья ошибка имеет последствия, ИИ заменить не может на обозримом состоянии технологии. А вот депутатов, консультантов и прочих публичных экспертов, запросто. Потому что с последствиями решений ни они, ни ИИ дел иметь не будут.

Ну и лайфхак в этой связи: «работая с ИИ, каждый раз стоит представлять эту рамку. Есть у реальности возможность указать на ошибочки искрометному вашему с тем или иным чатом креативу или нет".

«Откуда вы?» — «Из Тегерана». — «Что вы везете?» — «Грибоеда».

Арба, грузины с гробом, Пушкин. Перевал в горах между Грузией и Арменией.

В январе 1829-го толпа в Тегеране растерзала российскую миссию. Тело посла три дня волокли по улицам. Узнан был только по простреленной когда-то на дуэли руке. Безусловный casus belli - убийство дипломата высшей пробы в столице побеждённого государства. Россия в этот момент формальный гегемон Персии. Грибоедова послали это зафиксировать. Любая европейская держава ответила бы войной.

Реакция была другая. Хосров-Мирза приехал в Петербург с алмазом «Шах», император принял его и произнёс формулу, в которой всё и заключено: «Предаю случившееся вечному забвению». Войны нет. Контрибуция за поражение уменьшена. Имя Грибоедова и обстоятельства его гибели семь лет существовали в режиме официального забвения. Биографий не было. Некрологов не было. И вот в 1836-м Пушкин публикует «Путешествие в Арзрум», и эпизод про арбу с Грибоедом становится фактически единственным некрологом, который Россия дала своему убитому посланнику. Цензура текст пропустила, потому что это была литература, не политика.

Здесь и происходит главное.

Внешне - катастрофа. Российский посланник убит после разгромной победы, тело осквернено, государство не ответило никак. Так это видели в Лондоне, в Вене, в Стамбуле, в самом Тегеране и оставили в дипломатической переписке эпохи. Внутренне - ничего не произошло кроме трагического эпизода биографии конкретного «Грибоеда». Унижение, которое можно было переработать только через войну, оказалось переработано через литературу. Это дешевле.

Ключевое - инверсия значимости оценки. Внешняя оценка перестаёт иметь значение. Имеет значение только то, что мы с этим сделаем у себя. Алмаз «Шах» в Эрмитаже - не трофей и не расплата, а доказательство, что "типа извинились". Перевал, на котором, возможно, ничего не было, называется Пушкинский, потому что мы все договорились так считать.

Так работает технология коммуникаций. Цусима проглатывается через нарратив героизма «Варяга»: частный подвиг закрывает системный разгром. Афганистан 1989-го уходит как «выполнение интернационального долга». Каждый раз внешний провал конвертируется во внутренний моральный сюжет, в котором империя - субъект страдания или мудрой сдержанности, но никогда не субъект провала.

Декабрь 2024-го. Армия Асада рассыпается за неделю. Аль-Шараа входит в Дамаск без боя. Российская группировка, на удержание которой потрачены десять лет, миллиарды долларов и репутация поставщика безопасности на Ближнем Востоке, эвакуирует то, что может. «Мы выполнили свою задачу, помогли Сирии в нужный момент, дальнейшее - суверенный выбор сирийского народа». Алмаз «Шах» XXI века - идея, что базы остаются, а значит, ничего страшного не произошло.

К чему я? В Мали джихадисты и туареги провели скоординированную атаку на Бамако, Кати, Гао, Кидаль и Севаре. Министр обороны убит вместе с семьей. Российский вертолет сбит, экипаж и десант погибли полностью. Местонахождение главы Мали несколько часов было неизвестно. Вышли пресс-релизы. «Благодаря мужеству и героизму военнослужащих в Мали был предотвращён сирийский сценарий». Атакующих — 10–12 тысяч человек. У них американские Stinger и французские Mistral, западные спецслужбы, украинские инструкторы. Потери боевиков больше тысячи. Российское посольство в Бамако благодарит «доблестную» (valiant) малийскую армию
Принципиально то же, что и в 1829. Сбитый вертолёт, погибший министр союзника превращаются в героическую оборону против внешнего заговора.

Машина работает с Грибоедова до Афганистана и продолжает работать. Но у неё есть одно свойство, о котором стоит помнить. Запас великодержавия - не возобновляемый ресурс. Он накопился ценой реальных побед - Полтавы, Чесмы, Парижа, разгрома Наполеона, Наварина, Берлина и так далее - и каждая литературная переработка провала съедает накопленное, не пополняя его.

Выходит вал статей по влиянию LLM на инфраструктуру официальной науки(спойлер – рвущее в клочья).

По западным грантовым фондам число заявок выросло на две трети с запуска ChatGPT, по отдельным направлениям (медицина, например) в два-три раза. В США объявили что заявки, написанные ИИ, рассматриваться не будут. Британский медицинский совет сделал интервью обязательными для всех шорт-листников.


В наиболее продвинутых ВУЗах создаются лучшие модели для генерации заявок. Их обучают на корпусе уже одобренных грантов конкретного фонда. У элитных университетов они есть, у остальных нет. Это уже не «ИИ против человека». Это непреодолимое структурное преимущество условного Гарварда над провинциальным колледжем, обналиченное в долларах грантового финансирования.

Зрелая схоластика тринадцатого–пятнадцатого веков это не «ритуал вместо знания», как излагают в школе. Это система, в которой воспроизводство позиции внутри института стало важнее производства знания. Институт сложился, ставки внутри него выросли, внешние проверки ослабли - теология не «падает», в отличие от моста, скажем.

Диспуты, цепочки авторитетов, комментарий на комментарий – базово умные инструменты, ставшие самоценным навыком. Карьера строилась на виртуозном владении формой. Параллель прозрачная, но с поправкой. В классической схоластике производство формы стоило труда, сопоставимого с производством содержания. Чтобы написать приличный комментарий на «Сентенции» Петра Ломбардского, надо было реально знать Сентенции и уметь складывать слова в предложения.

С LLM корреляция рвётся. Стоимость формы обвалилась почти до нуля. Индекс Хирша, импакт-фактор, число публикаций, формальные критерии заявок были несовершенными, но всё-таки прокси чего-то. Сейчас они становятся шумом, производимым почти бесплатным инструментом.

Ритуал перестал быть даже фильтром трудолюбия.

Сломал в итоге схоластику не гуманизм, как опять же нас в школе учили. Ее снесла инфраструктура: печатный станок, возврат к первоисточникам, княжеские дворы как альтернативная система патронажа. Менялись не методы, менялись сети распределения денег.

Сегодня мы наблюдаем тот же сдвиг. Палантировский Meritocracy Fellowship – структурный сигнал. Компания на 200 млрд рыночной капитализации публично заявляет: дипломы Гарварда, Принстона и Йеля внутри неё ничего не значат. Платят 5500 дол в месяц десяткам ребят с высоким школьным выпускным балом, четыре месяца семинаров по американской истории и основам Запада (патриотов же растят!), дальше работа на реальных проектах.

Тиль 15 лет платит 100 тыс лучшим студентам за то, чтобы бросить университет. Растут частные лаборатории, прямые контракты под результат, военные исследовательские программы под конкретный продукт — параллельный контур, в котором ритуал не оплачивается, потому что заказчик платит за работающую модель, а не за статью. Другие бигтехи делают тоже самое, но без обличительного пафоса и не напоказ.

Здесь стоит вспомнить «Темное просвещение» Ярвина с понятием «Собор» - единый идеологический комплекс университетов, прессы, фондов и бюрократии, монополизировавший производство легитимного знания и ставший самовоспроизводящимся. Тиль и Карп делают именно это - вынимают деньги, талант и валидацию из университетско-журнальной системы и переносят в реальный мир.

А что у нас? Чёрт знает.

Те же грантовые заявки, написанные моделями, монополия элитных институтов на гранты через качество заявки и связей. Нет данных о том, сколько диссертаций защищено по покупным текстам. Нет данных о том, какая часть публикаций в ваковских журналах оплачена напрямую или прошла через посредников. Нет данных о том, какая доля заявок в госфонды написана языковыми моделями. Раньше существовала индустрия накрутки индексов цитирования по российскому периметру; никуда она не делась, просто переключилась на внутренние базы и стала ещё менее видимой.

Один Собор виден. Другой - в тишине, буквально "катакомбная церковь". У первого есть Тиль, Карп и Ярвин - которые знают, что делают. У нас и этого нет. Единственная важная мысль для нас во всей истории.