Как дела с микроменеджментом?

Если в бинго микроменеджмента вы не зачеркнули ни одного квадратика — поздравляем. К сожалению, таких как вы — меньшинство, большинство людей всё же заражено вирусом гиперконтроля и микроменеджмента (и могут даже об этом не знать!) И чтобы успешно лечить болезнь, надо понять, откуда она взялась. 

Рабовладельческое общество

Знаете мем «работают рабы»? Так вот, это не просто мем. Самые ранние формы управления строились на простом принципе: если человек не заинтересован в результате, его можно заставить только через тотальный надзор. В древних империях (Египте, Риме) труд рабов был основой экономики, а надсмотрщик с кнутом был буквально инструментом управления. И да, это первые эффективные менеджеры в истории! Они контролировали каждое движение, потому что без контроля раб действительно мог остановиться: у него не было ни мотивации, ни доли.

В отношениях «господин–раб» есть одна странность: господин придумывает, что́ делать, а раб — делает. Господин не вступает в контакт с реальностью, он работает только с идеей; вся тяжесть воплощения падает на раба. Точно так же, кстати, многие до сих пор относятся к собственному телу — как к инструменту, который должен выполнять любые придуманные задачи, пока не сломается. На этой логике десятилетиями паразитирует часть инфобизнеса.
Из этих практик вырос устойчивый архетип: контроль = власть, власть = безопасность. Если я контролирую — значит, я управляю ситуацией, и это могу делать только я. Эта логика въелась в культуру на тысячелетия — внутри неё и зарождалась европейская философия (греческое общество, напомним, рабовладельческое).

Индустриальная эпоха: человек как винтик

Перенесёмся вперёд на пару тысяч лет. С появлением фабрик, конвейеров и научного менеджмента контроль перестал быть только про кнут и страх — он стал «научным» и массовым.

Фредерик Тейлор

, отец научного менеджмента, в начале XX века предлагал хронометрировать каждое движение рабочего до секунды. Работник не должен думать — он должен выполнять; думать будут инженер и менеджер.

Отсюда вырастают бесконечные отчёты, KPI и регламенты – и, специально для скучающих по СССР, цитата Ленина:

«Система Тейлора — научная система выжимания пота»

. Формулировка довольно точная: человека рассматривают не как личность, а как ресурс с производительностью.

Но дальше происходит интересное. Массовое общество приносит ускорение, конкуренцию — и вирус микроменеджмента адаптируется. Теперь ты не только

объект

контроля, но и его

носитель

. Ты одновременно и господин, и надсмотрщик: должен организовать себя, хорошо планировать и постоянно повышать эффективность. «

Правильная

» организация превращается в моральную норму: если ты не встраиваешься — проблема в тебе.

Современность: вирус под маской заботы

Сегодня микроменеджмент редко приходит открыто. Чаще он маскируется под

перфекционизм

,

ответственность за качество

и желание

помочь

. Технологии подливают масла в огонь: мессенджеры, таск-трекеры, переписки 24/7 — возможность дёргать человека в любое время превращается в норму. Кайф!

Но в сложных, креативных, коммуникативных сферах тотальный контроль

снижает

качество:

креативность требует свободы

, права на ошибку, пространства для манёвра. Когда каждое движение подчинено регламенту, результат становится шаблонным — отлично для конвейера, но разрушительно для живой команды.

Недавно CEO Airbnb Брайан Чески заявил (пересказываю своими словами): классические менеджеры больше не нужны, пока-пока. Вроде ничего нового, но это очень попало в боль бизнеса: его процитировали множество раз только в LinkedIn — и комментаторы, в основном, констатируют «смерть менеджмента».

Предлагаю разобрать, что на самом деле происходит — потому что, кажется, мы смотрим на правильную проблему, но делаем неправильные выводы

Что же именно сказал Чески? 
«Я не думаю, что "people managers" будут иметь какую-либо ценность в будущем»

— сказал глава Airbnb в подкасте Invest Like The Best. И уточнение важное: под pure people managers он имел в виду тех, кто исключительно организует встречи и проводит уан-ту-уаны, не имея прямого отношения к продукту. И в этом плане он не одинок: Джек Дорси из Block написал в своём блоге, что нет необходимости в постоянном слое среднего менеджмента и заявил, что в идеале хотел бы, чтобы все 6000 сотрудников отвечали напрямую ему (через ИИ-агентов), а CEO Coinbase Брайан Армстронг уволил 14% компании и зафиксировал максимум 5 уровней иерархии между ним и любым сотрудником.

Во всех примерах есть кое-что общее: они связаны с технологическими компаниями с высокой долей автономной работы, сильной инженерной культурой и потоком AI-инструментов. И все они говорят не о ликвидации управления как такового, а о реформе конкретной модели управления, построенной на бюрократии и тех самых «эффективных менеджерах».

Да и вообще само слово «менеджер» в русскоязычной среде давно приобрело привкус иронии: были и песни, и фильмы (лучше бы не было, но кто нас спрашивает). Добавляем сюда мемы и шутки и получаем народный портрет управленца, который умеет управлять отчётами, но не людьми. В этом образе смешались реальные управленческие провалы: от постсоветской приватизации, где «эффективные менеджеры» назначались на целые отрасли без профильного понимания, до корпоративных согласований, которые тормозят работу.

Но все ли действительно так? Или среднее звено просто стало удобным козлом отпущения? Когда компании хотят показать «снижение бюрократии» и «оптимизацию расходов» — зачастую пересматривуются именно роли middle managers. Это удобно: они видны снаружи, их роль сложно объяснить в двух словах, они находятся ровно между теми, кто принимает стратегические решения, и теми, кто жалуется на условия труда.

И я это не придумываю: McKinsey в своём отчёте пишет, что компании с сильным средним менеджментом в 2,3 раза чаще успешно трансформируются. 54% сотрудников среднего звена сообщают о высоком уровне выгорания — при этом именно они являются теми, кто, по сути, реализует глобальную стратегию.

Резюмируя, мне кажется, что Чески правильно констатирует проблему, но ошибается с прогнозом: менеджер, который только консультирует и мотивирует сотрудников (если он не Тэд Лассо) и транслирует информацию сверху вниз — действительно будет заменён, ведь ИИ справится с этим эффективнее.  Но ИИ не умеет нести ответственность за выбор: например, когда нужно выбрать между двумя стратегиями, обе из которых разумны — кто-то должен принять решение и взять за него ответственность. Добавим к этому и банальное умение выстраивать доверие в команде — что является залогом устойчивости. Да и вообще, культура в команде не строится на корпоративных ценностях, она строится на том, как менеджер реагирует на ошибку, как разговаривает с сотрудником после неудачного проекта.

Спрос на «чистых менеджеров» упадёт. И к ним будут предъявляться новые требования: меньше отчетов — в обмен на способность принимать решения в условиях неполной информации, выстраивать коммуникацию, давать смысл работе, брать ответственность. Ключевое тут — умение работать рядом с ИИ и быть тем, кто переводит алгоритмический вывод в человеческое решение

Так что да, ждем новых мемов про эффективных ИИ-менеджеров.

В ивент-маркетинге (да и маркетинге вообще) есть негласное соглашение: главное — это эмоции, впечатления, история, которая рассказывается участнику события. Для этого ищутся смыслы и создаются концепции.

И проблема возникает тогда, когда в этом стремлении к высокому где-то теряется множество вещей: например, стулья, столы, бокалы и прочее. Теряются, безусловно, не сами вещи, а их характеристики и вещественность: запахи, тяжесть, мягкость и прочее. Круто, когда ваши стулья функциональны и показывают вашу прогрессивность: но удобно ли на них сидеть? Потому сегодня хочется рассказать вам о философе, который сказал: вернитесь к вещам. 

В начале XX века Эдмунд Гуссерль, немецкий философ еврейского происхождения, заложил основы феноменологии (ключевое направление философской мысли ХХ века). Базовый призыв нового философского течения звучал так: «Назад к самим вещам!»

Гуссерль критиковал европейскую науку за то, что она ушла в абстракции, теории и сослагательные наклонения – и забыла о том, что любой теории предшествует живой опыт человека. Прежде чем я начну рассуждать о материи стола – я вижу, слышу, ощупываю этот стол, прежде чем я выстрою философскую систему – я нахожусь в мире, который дан мне через ощущения, переживания и интенциональность (направленность сознания на предмет).

Если кратко, то не надо придумывать сущности за вещами. Вещь уже есть, и её вещность – в том, как она является нам, как она присутствует в нашем опыте. Феноменологи предлагают заключить в скобки (у них это называется эпохе) все наши теоретические предрассудки, идеологии, научные конструкции и просто посмотреть на вещь как на явление: как она пахнет, звучит, как ощущается под пальцами, как переливается на свету?

И немного про упомянутую интенциональность: сознание всегда есть сознание чего-то – я не просто думаю, я думаю об этом стуле. Я не просто чувствую, а чувствую холод этого бокала. Вещи входят в наш опыт не как пассивные объекты, а как следствия наших переживаний – и феноменология описывает это поле встречи человека и вещи.

В этом плане, если пофантазировать, то в феноменологически выстроенном ивенте вещи не обслуживают смысл – они сами есть смысл. Пространство выступает как выставка (или коллекция) явлений, которые гость может прожить. То есть, например, переход из условного холла в зону конференции – это именно переход (не просто смена освещения, а, к примеру, разная высота потолка, разное покрытие и температура). И так со всем: от кейтеринга до оформления зоны для курения.

Базово на такой подход не решаются, так как есть убежденность, что  гости «не поймут», но, следуя феноменологии, получается как раз наоборот: гость поймёт (почувствует) раньше, чем осознает. Ощущение доверия, комфорта, любопытства, тревоги возникает не из того, что мы проговариваем словами или пишем где-то – а из того, как вещь встречает тело. Вещи можно и нужно воспринимать как соавтора всего события и опыта.

Формальная и неформальная власть — как отличить?

Со школьных времен вы должны знать (с уроков обществознания в частности), что лидером в учебной группе или рабочем коллективе далеко не всегда является тот, кто стоит на главной административной позиции (староста, руководитель). Но и лидер, и руководитель – оба должны управлять группой (о различиях в их ролях мы уже писали) – но на чем базируется власть каждого их них и как их различать? 

Одна власть всегда имеет номенклатурное выражение: стрелочка всегда поворачивается от начальника к подчинённым – их зоны ответственности строго поделены. Такой тип власти (формальный) держится на должности, бюджете и праве сказать нет. Её описание дал Макс Вебер еще в ХХ веке: рациональная бюрократия, где власть следует за позицией, а не за человеком.

Но есть и второй тип власти – неформальная, которую никто не назначал свыше и, тем более, не дал никаких инструкции, как с ней обращаться. В плане неформальной власти лидером будет тот, к кому приходят в трудную минуту или чьего совета ищут – и не всегда это тот, у кого кабинет побольше. Эту власть Никколо Макиавелли (автор того самого «Государя») называл virtù — личная доблесть, умение захватить удачу и повести за собой, независимо от формального статуса.

Давайте зафиксируем их различия:

1. Источник решений. Формальный лидер опирается на правила, инструкции и должностные полномочия – он существует для поддержки и функционирования системы, а не людей (и в этом нет ничего плохого). Неформальная власть же базируется на личном авторитете, экспертизе и доверии, которое лежит в основе эффективной коммуникации.

2. Реакция на кризис. Если ваша работа течет в привычном русле, задачи предсказуемы и реализуемы – это поле формальной власти. Но в ситуации кризиса или просто нештатной ситуации зачастую обращаются к тому, в кого верят, что он сможет вывести из кризиса.

3. Передача власти. Формальную власть дают (или даруют) приказом и могут отнять точно так же – неформальную же власть можно только заслужить у коллектива (и потерять, если подорвать общее доверие).

4. Видимость. Формальная власть всегда видна и репрезентативна: скорее всего, в любом офисе вы сразу поймете, где находится главный. Неформальная же власть проступает только тогда, когда погружаешься в коллектив через: переписки, смол-токи и просто повседневное общение.

Интересно, что бывают случаи, когда формальная и неформальная иерархии могут совпадать – и это создает дополнительные сложности для руководителя, которому нужно балансировать между тем, как «надо» номенклатурно и тем, как лучше для группы. А могут (что чаще) расходиться: начальник есть, а за ним никто не идёт и его экспертизе особо не доверяют, даже если все идет хорошо (или наоборот, когда человек без руководящей должности ведёт за собой весь коллектив).

Что такое «визуал»? Для меня это до сих пор что-то вроде картинки к тексту или дизайна обложки. Но за последние годы произошла перемена: картинка перестала быть дополнением к тексту — и сама стала языком, на котором мы обсуждаем реальность (и мыслим ее). А текст всё чаще играет роль подписи к уже сложившемуся визуальному стилю.

Индикатор изменения — феномен интернет‑эстетик. TikTok, Pinterest и прочие платформы, специализирующиеся на производстве визуального контента, способные описывать вселенные с помощью визуального кода (подробнее тут). «Эстетики» задают не только стиль одежды, но и способы чувствовать себя в мире. Более того, даже отчёт Pinterest о том, что определит 2026 год тоже говорит языком эстетик: там буквально нет сюжетов, только визуал. 

И на этом моменте могу поздравить всех, кто часто думает о Римской империи: в каком‑то смысле мы вернулись к Античности. Для греков эстетика была не про оформление жилища или украшение, а про воплощенный космос — порядок, делающий возможным само существование. Сегодня «эстетики» играют похожую роль, создавая не копию жизни, а форму ее запоминания. Интересно это тем, что противоречит совсем недавней (ну, последних лет 300) эпохе критического разума, который учил анализировать реальность, понимать «а почему это так». В этом случае смысл был сложным сочетанием выводов, основанных на опыте социальной среды — и языка, на котором эти выводы доносятся

Сейчас же наделяться смыслом может что угодно, если оно звучит складно и в нем есть «свой вайб». Целостность теперь не равно сумме частей и даже не больше этого: она теперь просто ощущается и переживается. На нее можно указывать и говорить «вот так и было», а на вопрос «как?» отвечать: ну, это надо чувствовать. Смысл в самом чувстве, а не в его донесении и понимании.
И ведь это не шутки: новости и аналитика тоже постепенно переезжают в формат визуального потока: «10 новостей политики и вообще всего за минуту» — и все это с качественным монтажом и минимумом текста. Уверен, что даже у нас, если попросить представить собственную жизнь — перед глазами будет что-то вроде коллажа из картинок, где мы побывали или хотим побывать. Реальность больше не подаётся как последовательность событий, это бесконечный набор изображений, в который иногда встроены смыслы.

И даже когда речь идёт о сложных темах, вроде исторической травмы, колониализме, политическом насилии, — первой задачей оказывается найти визуальный формат, который «сработает» в публичном пространстве, т.е. привлечет внимание.

И все бы было неплохо — но есть парочка важных моментов. Когда визуальное становится языком, оно начинает работать и как фильтр: просто не пропуская что-то, что не соответствует общему тону. И так как мыслить нам теперь предлагается картинками, а не аргументами, то добавить что-то действительно новое, а не просто отсылающее к старому или привычному становится все сложнее. Более того: то, что плохо переводится в картинку, оказывается менее видимым и обсуждаемым. Что уж говорить про сложные структурные проблемы, работу, требующую понимания и, например, политические реформы — всё это проигрывает яркой эстетике «до/после» или условным драматическим кадрам. Политика должна быть яркой и веселой, со своим «вайбом» — иначе все заскучают и не заметят ее.

Но впадать в тоску по тексту и уныние не стоит. Конечно, есть своя эстетика в том, чтобы занять позицию сноба и говорить «а вот раньше... не то, что сейчас, все поглупели и ни кто не читает». Если и признавать, что визуальная культура победила, то это не про «отмену» текста и смысла. Это про то, что сейчас будет по-другому и нужно думать не только текстом и смыслами, но и образами (эстетикой). На мой взгляд, продуктивный разговор о победившей визуальной культуре начинается не с факта, что «мы все потеряли», а с понимания, что эстетика — не только фон, это язык, на котором мы учимся говорить о реальности, как когда‑то в античности говорили о гармонии тела, города и космоса. А раз это язык, то нам придётся учиться, критически читать и осознанно им пользоваться. Впрочем, как и всегда.