В ивент-маркетинге (да и маркетинге вообще) есть негласное соглашение: главное — это эмоции, впечатления, история, которая рассказывается участнику события. Для этого ищутся смыслы и создаются концепции.
И проблема возникает тогда, когда в этом стремлении к высокому где-то теряется множество вещей: например, стулья, столы, бокалы и прочее. Теряются, безусловно, не сами вещи, а их характеристики и вещественность: запахи, тяжесть, мягкость и прочее. Круто, когда ваши стулья функциональны и показывают вашу прогрессивность: но удобно ли на них сидеть? Потому сегодня хочется рассказать вам о философе, который сказал: вернитесь к вещам.
В начале XX века Эдмунд Гуссерль, немецкий философ еврейского происхождения, заложил основы феноменологии (ключевое направление философской мысли ХХ века). Базовый призыв нового философского течения звучал так: «Назад к самим вещам!»
Гуссерль критиковал европейскую науку за то, что она ушла в абстракции, теории и сослагательные наклонения – и забыла о том, что любой теории предшествует живой опыт человека. Прежде чем я начну рассуждать о материи стола – я вижу, слышу, ощупываю этот стол, прежде чем я выстрою философскую систему – я нахожусь в мире, который дан мне через ощущения, переживания и интенциональность (направленность сознания на предмет).
Если кратко, то не надо придумывать сущности за вещами. Вещь уже есть, и её вещность – в том, как она является нам, как она присутствует в нашем опыте. Феноменологи предлагают заключить в скобки (у них это называется эпохе) все наши теоретические предрассудки, идеологии, научные конструкции и просто посмотреть на вещь как на явление: как она пахнет, звучит, как ощущается под пальцами, как переливается на свету?
И немного про упомянутую интенциональность: сознание всегда есть сознание чего-то – я не просто думаю, я думаю об этом стуле. Я не просто чувствую, а чувствую холод этого бокала. Вещи входят в наш опыт не как пассивные объекты, а как следствия наших переживаний – и феноменология описывает это поле встречи человека и вещи.
В этом плане, если пофантазировать, то в феноменологически выстроенном ивенте вещи не обслуживают смысл – они сами есть смысл. Пространство выступает как выставка (или коллекция) явлений, которые гость может прожить. То есть, например, переход из условного холла в зону конференции – это именно переход (не просто смена освещения, а, к примеру, разная высота потолка, разное покрытие и температура). И так со всем: от кейтеринга до оформления зоны для курения.
Базово на такой подход не решаются, так как есть убежденность, что гости «не поймут», но, следуя феноменологии, получается как раз наоборот: гость поймёт (почувствует) раньше, чем осознает. Ощущение доверия, комфорта, любопытства, тревоги возникает не из того, что мы проговариваем словами или пишем где-то – а из того, как вещь встречает тело. Вещи можно и нужно воспринимать как соавтора всего события и опыта.
И проблема возникает тогда, когда в этом стремлении к высокому где-то теряется множество вещей: например, стулья, столы, бокалы и прочее. Теряются, безусловно, не сами вещи, а их характеристики и вещественность: запахи, тяжесть, мягкость и прочее. Круто, когда ваши стулья функциональны и показывают вашу прогрессивность: но удобно ли на них сидеть? Потому сегодня хочется рассказать вам о философе, который сказал: вернитесь к вещам.
В начале XX века Эдмунд Гуссерль, немецкий философ еврейского происхождения, заложил основы феноменологии (ключевое направление философской мысли ХХ века). Базовый призыв нового философского течения звучал так: «Назад к самим вещам!»
Гуссерль критиковал европейскую науку за то, что она ушла в абстракции, теории и сослагательные наклонения – и забыла о том, что любой теории предшествует живой опыт человека. Прежде чем я начну рассуждать о материи стола – я вижу, слышу, ощупываю этот стол, прежде чем я выстрою философскую систему – я нахожусь в мире, который дан мне через ощущения, переживания и интенциональность (направленность сознания на предмет).
Если кратко, то не надо придумывать сущности за вещами. Вещь уже есть, и её вещность – в том, как она является нам, как она присутствует в нашем опыте. Феноменологи предлагают заключить в скобки (у них это называется эпохе) все наши теоретические предрассудки, идеологии, научные конструкции и просто посмотреть на вещь как на явление: как она пахнет, звучит, как ощущается под пальцами, как переливается на свету?
И немного про упомянутую интенциональность: сознание всегда есть сознание чего-то – я не просто думаю, я думаю об этом стуле. Я не просто чувствую, а чувствую холод этого бокала. Вещи входят в наш опыт не как пассивные объекты, а как следствия наших переживаний – и феноменология описывает это поле встречи человека и вещи.
В этом плане, если пофантазировать, то в феноменологически выстроенном ивенте вещи не обслуживают смысл – они сами есть смысл. Пространство выступает как выставка (или коллекция) явлений, которые гость может прожить. То есть, например, переход из условного холла в зону конференции – это именно переход (не просто смена освещения, а, к примеру, разная высота потолка, разное покрытие и температура). И так со всем: от кейтеринга до оформления зоны для курения.
Базово на такой подход не решаются, так как есть убежденность, что гости «не поймут», но, следуя феноменологии, получается как раз наоборот: гость поймёт (почувствует) раньше, чем осознает. Ощущение доверия, комфорта, любопытства, тревоги возникает не из того, что мы проговариваем словами или пишем где-то – а из того, как вещь встречает тело. Вещи можно и нужно воспринимать как соавтора всего события и опыта.
❤11🔥2
Где живет философия?
Есть базовое мнение, что философия обитает в местах, заполненных книгами, пылью,вином и спорами. Но это представление ошибочно: мысль существует везде, где живет человек. В этой подборке мы отправимся по топонимам, связанным с различными философами
А где вам думается лучше всего?
Есть базовое мнение, что философия обитает в местах, заполненных книгами, пылью,
А где вам думается лучше всего?
❤10👏5🗿1
Формальная и неформальная власть — как отличить?
Со школьных времен вы должны знать (с уроков обществознания в частности), что лидером в учебной группе или рабочем коллективе далеко не всегда является тот, кто стоит на главной административной позиции (староста, руководитель). Но и лидер, и руководитель – оба должны управлять группой (о различиях в их ролях мы уже писали) – но на чем базируется власть каждого их них и как их различать?
Одна власть всегда имеет номенклатурное выражение: стрелочка всегда поворачивается от начальника к подчинённым – их зоны ответственности строго поделены. Такой тип власти (формальный) держится на должности, бюджете и праве сказать нет. Её описание дал Макс Вебер еще в ХХ веке: рациональная бюрократия, где власть следует за позицией, а не за человеком.
Но есть и второй тип власти – неформальная, которую никто не назначал свыше и, тем более, не дал никаких инструкции, как с ней обращаться. В плане неформальной власти лидером будет тот, к кому приходят в трудную минуту или чьего совета ищут – и не всегда это тот, у кого кабинет побольше. Эту власть Никколо Макиавелли (автор того самого «Государя») называл virtù — личная доблесть, умение захватить удачу и повести за собой, независимо от формального статуса.
Давайте зафиксируем их различия:
Интересно, что бывают случаи, когда формальная и неформальная иерархии могут совпадать – и это создает дополнительные сложности для руководителя, которому нужно балансировать между тем, как «надо» номенклатурно и тем, как лучше для группы. А могут (что чаще) расходиться: начальник есть, а за ним никто не идёт и его экспертизе особо не доверяют, даже если все идет хорошо (или наоборот, когда человек без руководящей должности ведёт за собой весь коллектив).
Со школьных времен вы должны знать (с уроков обществознания в частности), что лидером в учебной группе или рабочем коллективе далеко не всегда является тот, кто стоит на главной административной позиции (староста, руководитель). Но и лидер, и руководитель – оба должны управлять группой (о различиях в их ролях мы уже писали) – но на чем базируется власть каждого их них и как их различать?
Одна власть всегда имеет номенклатурное выражение: стрелочка всегда поворачивается от начальника к подчинённым – их зоны ответственности строго поделены. Такой тип власти (формальный) держится на должности, бюджете и праве сказать нет. Её описание дал Макс Вебер еще в ХХ веке: рациональная бюрократия, где власть следует за позицией, а не за человеком.
Но есть и второй тип власти – неформальная, которую никто не назначал свыше и, тем более, не дал никаких инструкции, как с ней обращаться. В плане неформальной власти лидером будет тот, к кому приходят в трудную минуту или чьего совета ищут – и не всегда это тот, у кого кабинет побольше. Эту власть Никколо Макиавелли (автор того самого «Государя») называл virtù — личная доблесть, умение захватить удачу и повести за собой, независимо от формального статуса.
Давайте зафиксируем их различия:
1. Источник решений. Формальный лидер опирается на правила, инструкции и должностные полномочия – он существует для поддержки и функционирования системы, а не людей (и в этом нет ничего плохого). Неформальная власть же базируется на личном авторитете, экспертизе и доверии, которое лежит в основе эффективной коммуникации.
2. Реакция на кризис. Если ваша работа течет в привычном русле, задачи предсказуемы и реализуемы – это поле формальной власти. Но в ситуации кризиса или просто нештатной ситуации зачастую обращаются к тому, в кого верят, что он сможет вывести из кризиса.
3. Передача власти. Формальную власть дают (или даруют) приказом и могут отнять точно так же – неформальную же власть можно только заслужить у коллектива (и потерять, если подорвать общее доверие).
4. Видимость. Формальная власть всегда видна и репрезентативна: скорее всего, в любом офисе вы сразу поймете, где находится главный. Неформальная же власть проступает только тогда, когда погружаешься в коллектив через: переписки, смол-токи и просто повседневное общение.
Интересно, что бывают случаи, когда формальная и неформальная иерархии могут совпадать – и это создает дополнительные сложности для руководителя, которому нужно балансировать между тем, как «надо» номенклатурно и тем, как лучше для группы. А могут (что чаще) расходиться: начальник есть, а за ним никто не идёт и его экспертизе особо не доверяют, даже если все идет хорошо (или наоборот, когда человек без руководящей должности ведёт за собой весь коллектив).
🔥8
Что такое «визуал»? Для меня это до сих пор что-то вроде картинки к тексту или дизайна обложки. Но за последние годы произошла перемена: картинка перестала быть дополнением к тексту — и сама стала языком, на котором мы обсуждаем реальность (и мыслим ее). А текст всё чаще играет роль подписи к уже сложившемуся визуальному стилю.
Индикатор изменения — феномен интернет‑эстетик. TikTok, Pinterest и прочие платформы, специализирующиеся на производстве визуального контента, способные описывать вселенные с помощью визуального кода (подробнее тут). «Эстетики» задают не только стиль одежды, но и способы чувствовать себя в мире. Более того, даже отчёт Pinterest о том, что определит 2026 год тоже говорит языком эстетик: там буквально нет сюжетов, только визуал.
И на этом моменте могу поздравить всех, кто часто думает о Римской империи: в каком‑то смысле мы вернулись к Античности. Для греков эстетика была не про оформление жилища или украшение, а про воплощенный космос — порядок, делающий возможным само существование. Сегодня «эстетики» играют похожую роль, создавая не копию жизни, а форму ее запоминания. Интересно это тем, что противоречит совсем недавней (ну, последних лет 300) эпохе критического разума, который учил анализировать реальность, понимать «а почему это так». В этом случае смысл был сложным сочетанием выводов, основанных на опыте социальной среды — и языка, на котором эти выводы доносятся
Сейчас же наделяться смыслом может что угодно, если оно звучит складно и в нем есть «свой вайб». Целостность теперь не равно сумме частей и даже не больше этого: она теперь просто ощущается и переживается. На нее можно указывать и говорить «вот так и было», а на вопрос «как?» отвечать: ну, это надо чувствовать. Смысл в самом чувстве, а не в его донесении и понимании.
И ведь это не шутки: новости и аналитика тоже постепенно переезжают в формат визуального потока: «10 новостей политики и вообще всего за минуту» — и все это с качественным монтажом и минимумом текста. Уверен, что даже у нас, если попросить представить собственную жизнь — перед глазами будет что-то вроде коллажа из картинок, где мы побывали или хотим побывать. Реальность больше не подаётся как последовательность событий, это бесконечный набор изображений, в который иногда встроены смыслы.
И даже когда речь идёт о сложных темах, вроде исторической травмы, колониализме, политическом насилии, — первой задачей оказывается найти визуальный формат, который «сработает» в публичном пространстве, т.е. привлечет внимание.
И все бы было неплохо — но есть парочка важных моментов. Когда визуальное становится языком, оно начинает работать и как фильтр: просто не пропуская что-то, что не соответствует общему тону. И так как мыслить нам теперь предлагается картинками, а не аргументами, то добавить что-то действительно новое, а не просто отсылающее к старому или привычному становится все сложнее. Более того: то, что плохо переводится в картинку, оказывается менее видимым и обсуждаемым. Что уж говорить про сложные структурные проблемы, работу, требующую понимания и, например, политические реформы — всё это проигрывает яркой эстетике «до/после» или условным драматическим кадрам. Политика должна быть яркой и веселой, со своим «вайбом» — иначе все заскучают и не заметят ее.
Но впадать в тоску по тексту и уныние не стоит. Конечно, есть своя эстетика в том, чтобы занять позицию сноба и говорить «а вот раньше... не то, что сейчас, все поглупели и ни кто не читает». Если и признавать, что визуальная культура победила, то это не про «отмену» текста и смысла. Это про то, что сейчас будет по-другому и нужно думать не только текстом и смыслами, но и образами (эстетикой). На мой взгляд, продуктивный разговор о победившей визуальной культуре начинается не с факта, что «мы все потеряли», а с понимания, что эстетика — не только фон, это язык, на котором мы учимся говорить о реальности, как когда‑то в античности говорили о гармонии тела, города и космоса. А раз это язык, то нам придётся учиться, критически читать и осознанно им пользоваться. Впрочем, как и всегда.
Индикатор изменения — феномен интернет‑эстетик. TikTok, Pinterest и прочие платформы, специализирующиеся на производстве визуального контента, способные описывать вселенные с помощью визуального кода (подробнее тут). «Эстетики» задают не только стиль одежды, но и способы чувствовать себя в мире. Более того, даже отчёт Pinterest о том, что определит 2026 год тоже говорит языком эстетик: там буквально нет сюжетов, только визуал.
И на этом моменте могу поздравить всех, кто часто думает о Римской империи: в каком‑то смысле мы вернулись к Античности. Для греков эстетика была не про оформление жилища или украшение, а про воплощенный космос — порядок, делающий возможным само существование. Сегодня «эстетики» играют похожую роль, создавая не копию жизни, а форму ее запоминания. Интересно это тем, что противоречит совсем недавней (ну, последних лет 300) эпохе критического разума, который учил анализировать реальность, понимать «а почему это так». В этом случае смысл был сложным сочетанием выводов, основанных на опыте социальной среды — и языка, на котором эти выводы доносятся
Сейчас же наделяться смыслом может что угодно, если оно звучит складно и в нем есть «свой вайб». Целостность теперь не равно сумме частей и даже не больше этого: она теперь просто ощущается и переживается. На нее можно указывать и говорить «вот так и было», а на вопрос «как?» отвечать: ну, это надо чувствовать. Смысл в самом чувстве, а не в его донесении и понимании.
И ведь это не шутки: новости и аналитика тоже постепенно переезжают в формат визуального потока: «10 новостей политики и вообще всего за минуту» — и все это с качественным монтажом и минимумом текста. Уверен, что даже у нас, если попросить представить собственную жизнь — перед глазами будет что-то вроде коллажа из картинок, где мы побывали или хотим побывать. Реальность больше не подаётся как последовательность событий, это бесконечный набор изображений, в который иногда встроены смыслы.
И даже когда речь идёт о сложных темах, вроде исторической травмы, колониализме, политическом насилии, — первой задачей оказывается найти визуальный формат, который «сработает» в публичном пространстве, т.е. привлечет внимание.
И все бы было неплохо — но есть парочка важных моментов. Когда визуальное становится языком, оно начинает работать и как фильтр: просто не пропуская что-то, что не соответствует общему тону. И так как мыслить нам теперь предлагается картинками, а не аргументами, то добавить что-то действительно новое, а не просто отсылающее к старому или привычному становится все сложнее. Более того: то, что плохо переводится в картинку, оказывается менее видимым и обсуждаемым. Что уж говорить про сложные структурные проблемы, работу, требующую понимания и, например, политические реформы — всё это проигрывает яркой эстетике «до/после» или условным драматическим кадрам. Политика должна быть яркой и веселой, со своим «вайбом» — иначе все заскучают и не заметят ее.
Но впадать в тоску по тексту и уныние не стоит. Конечно, есть своя эстетика в том, чтобы занять позицию сноба и говорить «а вот раньше... не то, что сейчас, все поглупели и ни кто не читает». Если и признавать, что визуальная культура победила, то это не про «отмену» текста и смысла. Это про то, что сейчас будет по-другому и нужно думать не только текстом и смыслами, но и образами (эстетикой). На мой взгляд, продуктивный разговор о победившей визуальной культуре начинается не с факта, что «мы все потеряли», а с понимания, что эстетика — не только фон, это язык, на котором мы учимся говорить о реальности, как когда‑то в античности говорили о гармонии тела, города и космоса. А раз это язык, то нам придётся учиться, критически читать и осознанно им пользоваться. Впрочем, как и всегда.
❤13
Метро — важная часть жизни городского пространства. Оно не только выполняет роль артерий города, позволяя быстро перемещаться между разными его частями, но также становится пространством экзистенциального опыта конкретных людей: в нем можно влюбляться, думать, переживать и даже делать антропологические исследования! А еще через метро можно доносить смыслы: от культурной памяти до политических триумфов.
Карточки сегодня — это станции метро, которые выражают ключевые идеи отдельных философов (или же просто напоминают о них через элементы биографии).
Пишите в комментариях, ассоциируются ли у вас какие-то станции метро с философскими идеями?
P.S. Если понравится, то мы продолжим, и сделаем целую философскую ветку метро :)
Карточки сегодня — это станции метро, которые выражают ключевые идеи отдельных философов (или же просто напоминают о них через элементы биографии).
Пишите в комментариях, ассоциируются ли у вас какие-то станции метро с философскими идеями?
P.S. Если понравится, то мы продолжим, и сделаем целую философскую ветку метро :)
❤7🔥3👏2
Вирус микроменеджмента. Часть 3. Из чего растёт гиперконтроль
Если воспринимать микроменеджмент только как «плохое поведение», хочется сразу искать виноватых — это может удовлетворить ваше чувство справедливости, но это совершенно непродуктивно. Хотя давайте посмотрим на микроменеджмент как на проблему, которую можно (и нужно) исследовать.
Начнем с психологического уровня и поговорим о диалоге господина и раба внутри нас: в нём вскрывается исток микроменеджмента как страха того, кто управляет, и страха того, кем управляют.
Микроменеджмент почти всегда растёт из трёх базовых страхов:
И проблема в том, что эти страхи редко проговариваются вслух и вообще осознаются. Вместо страхов мы объясняем своё поведение заботой, стандартами качества или особенностями отрасли — чем угодно, чтобы не выражать суть.
Попробуйте вспомнить ситуацию, когда вы что‑то делегировали. Запишите (если вспомните) свои ожидания перед делегированием (чего вы боялись и ждали) — и фактический результат. Очень часто оказывается, что реальный исход намного ближе к нормальному сценарию, чем к той катастрофе, которую рисовало воображение. В этом зазоре между ожиданиями и реальностью как раз и живет наш вирус микроменеджмента.
А теперь давайте посмотрим с другой точки зрения и введем понятие «гуманизма». Гуманизм в управлении — это попытка выстроить систему, в которой человек остаётся субъектом, а не расходником (и при этом организация не распадается).
В сложных системах (а команда даже из 10–20 человек уже сложная система) жёсткий контроль не повышает управляемость, а снижает её. Чем больше вы пытаетесь держать под контролем, тем менее содержательным становится этот контроль и срабатывает логический принцип: чем больше объём, тем меньше содержание. Настоящий контроль работает в динамике: через доверие, общие цели и постоянные согласования, а не через попытку однажды прописать идеальный регламент. Гуманизм в этом плане — это проект, направленный на сознательное развитие людей.
И важно отметить: жёсткость и человекоцентричность не противоречат друг другу — можно оставаться требовательным к результату и при этом уважать время, границы и идеи людей. А жёсткость должна быть в стандартах и ответственности, а не в методах и унижении.
Если пропустили прошлые части, то вот они:
Часть 1
Часть 2
Если воспринимать микроменеджмент только как «плохое поведение», хочется сразу искать виноватых — это может удовлетворить ваше чувство справедливости, но это совершенно непродуктивно. Хотя давайте посмотрим на микроменеджмент как на проблему, которую можно (и нужно) исследовать.
Начнем с психологического уровня и поговорим о диалоге господина и раба внутри нас: в нём вскрывается исток микроменеджмента как страха того, кто управляет, и страха того, кем управляют.
Микроменеджмент почти всегда растёт из трёх базовых страхов:
- другие сделают хуже (недоверие к компетенциям)
- потеря контроля и значимости (нарциссизм и потребность быть незаменимым)
- страх, что обвинят именно тебя (гипертрофированное чувство ответственности)
И проблема в том, что эти страхи редко проговариваются вслух и вообще осознаются. Вместо страхов мы объясняем своё поведение заботой, стандартами качества или особенностями отрасли — чем угодно, чтобы не выражать суть.
Попробуйте вспомнить ситуацию, когда вы что‑то делегировали. Запишите (если вспомните) свои ожидания перед делегированием (чего вы боялись и ждали) — и фактический результат. Очень часто оказывается, что реальный исход намного ближе к нормальному сценарию, чем к той катастрофе, которую рисовало воображение. В этом зазоре между ожиданиями и реальностью как раз и живет наш вирус микроменеджмента.
А теперь давайте посмотрим с другой точки зрения и введем понятие «гуманизма». Гуманизм в управлении — это попытка выстроить систему, в которой человек остаётся субъектом, а не расходником (и при этом организация не распадается).
В сложных системах (а команда даже из 10–20 человек уже сложная система) жёсткий контроль не повышает управляемость, а снижает её. Чем больше вы пытаетесь держать под контролем, тем менее содержательным становится этот контроль и срабатывает логический принцип: чем больше объём, тем меньше содержание. Настоящий контроль работает в динамике: через доверие, общие цели и постоянные согласования, а не через попытку однажды прописать идеальный регламент. Гуманизм в этом плане — это проект, направленный на сознательное развитие людей.
И важно отметить: жёсткость и человекоцентричность не противоречат друг другу — можно оставаться требовательным к результату и при этом уважать время, границы и идеи людей. А жёсткость должна быть в стандартах и ответственности, а не в методах и унижении.
Если пропустили прошлые части, то вот они:
Часть 1
Часть 2
🔥6
Ни для кого не секрет, что карта отличается от реальной территории, которую изображает. Город на карте — это линии и зоны, а изнутри — это наши маршруты, привычки и набор опыта, который делает пространство «своим». И о каком-то месте мы зачастую судим по этим двум критериям: его соотнесенность с картой + личный опыт. А сегодня к этому добавляется третий слой — цифровой: игры, рейтинги, гиды, которые говорят нам, зачем ходить в какое‑то место и как его проживать.
Мишель де Серто в книге «Изобретение повседневности» рассматривал город как текст, написанный корпорациями и властью (сейчас еще урбанисты активно влезают). В главе «Прогулки по городу» он описывает фигуру человека, который смотрит на Нью‑Йорк сверху, — это взгляд «автора карты», который создает единый вид города. А затем противопоставляет ему пешехода внизу, чьё тело читает город иначе: зигзагами и обходными тропами. Для де Серто прогулка — способ присвоения пространства. Мы не обязаны идти прямым линиями, заложенными архитекторами; мы пользуемся своими маршрутами, превращая улицы в свой личный город. Это то, что он называет искусством делать: маленькими повседневными практиками, через которые человек возвращает контроль над миром.
Другой француз, Анри Лефевр, пошёл дальше и предложил мыслить пространство не как фон, а как продукт. Он утверждает: каждое общество создаёт свой тип пространства — через экономику, политику, повседневные практики.
Для объяснения мысли Лефевр вводит тройку понятий:
То, как мы ходим, даём названия районам и точкам на карте, — всё это буквально производит пространство, а не заполняет уже готовую форму.
К чему был весь этот ликбез? В 2016‑м вышла Pokémon GO — и оказалось, что идеи де Серто и Лефевра прекрасно чувствуют себя в наше время внутри мобильной игры. Механика простая: приложение накладывает слой игровых сущностей на реальные улицы, памятники, граффити и другие «значимые точки». Думаю, вы помните то помешательство, которое эта игры вызвала в мире: есть даже название покемономания.
В одной из публикаций проекта, занимающегося исследованием городского пространства написано: игра «заставляет привычные места казаться новыми, а новые — привычными», превращая улицы в интерактивные площадки. Люди разных возрастов начинают ходить по городу так, как никогда бы не ходили без игры: ловить редких существ, заходить в малозаметные дворы, которые раньше проходили мимо.
На языке Лефевра это звучало бы так:
Игра не просто использует город как фон: она помогает заново присвоить его, навесив поверх «официальных» значений свои, формируя новые сообщества и отношение к городу.
Но не только Pokémon GO едины: огромное количество сервисов сегодня занимаются тем же — помогают человеку оказаться именно в этом месте. Тот же Michelin Guide: уже больше века он не просто оценивает еду, а выстраивает гастрономические карты городов. Когда города впервые попадают в гид, у них появляется новый слой пространства: туристические маршруты «по звёздам» — места и районы, куда раньше не ездили, пока там не открылись отмеченные рестораны. В этом смысле Michelin не так далёк от Pokémon GO: оба создают новый слой смыслов на физической карте города.
Мишель де Серто в книге «Изобретение повседневности» рассматривал город как текст, написанный корпорациями и властью (сейчас еще урбанисты активно влезают). В главе «Прогулки по городу» он описывает фигуру человека, который смотрит на Нью‑Йорк сверху, — это взгляд «автора карты», который создает единый вид города. А затем противопоставляет ему пешехода внизу, чьё тело читает город иначе: зигзагами и обходными тропами. Для де Серто прогулка — способ присвоения пространства. Мы не обязаны идти прямым линиями, заложенными архитекторами; мы пользуемся своими маршрутами, превращая улицы в свой личный город. Это то, что он называет искусством делать: маленькими повседневными практиками, через которые человек возвращает контроль над миром.
Другой француз, Анри Лефевр, пошёл дальше и предложил мыслить пространство не как фон, а как продукт. Он утверждает: каждое общество создаёт свой тип пространства — через экономику, политику, повседневные практики.
Для объяснения мысли Лефевр вводит тройку понятий:
- пространственная практика (переживаемое пространство) — ежедневные маршруты и привычки
- репрезентации пространства (придуманное пространство) — планы, карты, проекты архитекторов и урбанистов,
- репрезентирующее пространство (проживаемое, воображаемое) — мифы, образы, эмоциональные смыслы мест.
То, как мы ходим, даём названия районам и точкам на карте, — всё это буквально производит пространство, а не заполняет уже готовую форму.
К чему был весь этот ликбез? В 2016‑м вышла Pokémon GO — и оказалось, что идеи де Серто и Лефевра прекрасно чувствуют себя в наше время внутри мобильной игры. Механика простая: приложение накладывает слой игровых сущностей на реальные улицы, памятники, граффити и другие «значимые точки». Думаю, вы помните то помешательство, которое эта игры вызвала в мире: есть даже название покемономания.
В одной из публикаций проекта, занимающегося исследованием городского пространства написано: игра «заставляет привычные места казаться новыми, а новые — привычными», превращая улицы в интерактивные площадки. Люди разных возрастов начинают ходить по городу так, как никогда бы не ходили без игры: ловить редких существ, заходить в малозаметные дворы, которые раньше проходили мимо.
На языке Лефевра это звучало бы так:
- игровая карта — репрезентация пространства, спроектированная разработчиками
- игровые маршруты — новая пространственная практика, где ради редкого покемона мы делаем лишние круги по району (да, так и советуют играть)
- ваш поиск обрастает различными историями («здесь я поймал своего первого») и превращает город в проживаемое пространство с личными мифами.
Игра не просто использует город как фон: она помогает заново присвоить его, навесив поверх «официальных» значений свои, формируя новые сообщества и отношение к городу.
Но не только Pokémon GO едины: огромное количество сервисов сегодня занимаются тем же — помогают человеку оказаться именно в этом месте. Тот же Michelin Guide: уже больше века он не просто оценивает еду, а выстраивает гастрономические карты городов. Когда города впервые попадают в гид, у них появляется новый слой пространства: туристические маршруты «по звёздам» — места и районы, куда раньше не ездили, пока там не открылись отмеченные рестораны. В этом смысле Michelin не так далёк от Pokémon GO: оба создают новый слой смыслов на физической карте города.
🔥7👏3❤1👍1
Вопрос в студии
Вчера мы писали про новое присвоение пространства (за вычетом новых технологий) — а сегодня хотим немного пояснить тему и обсудить с вами.
Зачем вообще всё это замечать? Присвоение пространства может звучать немного агрессивно, но присвоение — это прежде всего акт воображения и реализации его на практике, ведь мы переписываем город своими маршрутами и историями. А игры и гиды помогают нам найти поводы выйти за пределы привычных траекторий.
И суть не в том, станут ли технологии управлять нашим движением по городу (сорри, они уже управляют). Суть в том, насколько осознанно мы участвуем в производстве этого пространства: замечаем ли, чьи карты лежат под нашими маршрутами, и где именно у нас остаётся пространство для своего опыта (судя по тому, что аналоги Pokémon Go не взлетели — нет).
А теперь, внимание, вопрос залу:
Как вы сегодня присваиваете себе пространно? Куда идете в первую очередь, оказавшись в новом городе?
Вчера мы писали про новое присвоение пространства (за вычетом новых технологий) — а сегодня хотим немного пояснить тему и обсудить с вами.
Зачем вообще всё это замечать? Присвоение пространства может звучать немного агрессивно, но присвоение — это прежде всего акт воображения и реализации его на практике, ведь мы переписываем город своими маршрутами и историями. А игры и гиды помогают нам найти поводы выйти за пределы привычных траекторий.
И суть не в том, станут ли технологии управлять нашим движением по городу (сорри, они уже управляют). Суть в том, насколько осознанно мы участвуем в производстве этого пространства: замечаем ли, чьи карты лежат под нашими маршрутами, и где именно у нас остаётся пространство для своего опыта (судя по тому, что аналоги Pokémon Go не взлетели — нет).
А теперь, внимание, вопрос залу:
Как вы сегодня присваиваете себе пространно? Куда идете в первую очередь, оказавшись в новом городе?
❤6
Какой образ приходит вам в голову, когда кто-то говорит «философ»? Возможно, кто-то седобородый, ОЧЕНЬ мудрый, возможно, даже на фоне камина. Моментами, конечно, они такими и были, но достаточно много случаев и немного других примеров: люди, невыносимые в быту, интригующие, мстящие и ведущие асоциальный образ жизни.
В этой подборке – философы-интеллектуалы, чьи идеи не доходили до людей не только из-за своей сложности, но и из-за скверного характера самого их носителя.
В этой подборке – философы-интеллектуалы, чьи идеи не доходили до людей не только из-за своей сложности, но и из-за скверного характера самого их носителя.
❤13