Сколько лет говорили о расколе уехавших и оставшихся, а пора фиксировать новый раскол уже сугубо эмигрантский. Подавляющее меньшинство — политически зафиксированная профессиональная эмиграция, у которой в своих странах давно все налажено, и которая может себе позволить смотреть на падение хоть Орбана, хоть Вучича как на просто хорошую новость, укладывающуся в систему ожиданий и надежд этой эмиграции, и даже больше — чем менее пророссийское правительство в стране, тем ниже риск выдачи российского политэмигранта по запросу российских властей. Кто не решался до сих пор ехать в Белград с лекциями или концертами, может уже смотреть расписание рейсов из Берлина или Вильнюса — пора, уже вот-вот будет можно. Но многих ли касается эта хорошая новость? Вот буквально тех, у кого концерты и лекции, людей симпатичных и ярких, но все же не вполне типичных для той большой волны, которая ушла из России в 2022 году и после.

Обычный человек спокойно осядет в Ереване или Алма-ате, часто и в западноевропейских странах, во многих случаях сможет даже время от времени безболезненно ездить в Россию — все-таки у типичного релоканта нет ни опыта донатов ФБК, ни лайков под украинскими постами, ни знакомых украинцев, которым бы он переводил деньги, и даже допрос на российской границе станет для него не более чем нервотрепкой — неприятной, но не подразумевающей чего-то плохого в финале (а если лайкал и переводил — в Россию не поедет, но будет практически уверен, что выдача ему не грозит, по мелочам Россия пока запросов о выдаче не делает, а донаты и лайки в этой конструкции — именно мелочи). Сербия до сих пор была частью свободного мира, в котором ждали таких людей. Сейчас что-то может измениться, тревога вполне обоснованная. Но этой тревоги никто не заметит, потому что обычные, не имеющие отношения к профессиональной политэмиграции люди, уехавшие из России, лишены возможности публично формулировать свои тревоги и запросы, жаловаться на что-либо — у них нет голоса, у них нет своих медиа и организационных структур, они читают «Медузу» как иностранное СМИ, интересное, но не имеющее к ним отношения. В спокойное время это, может быть, не бросается в глаза, но вот сейчас, когда им предлагают порадоваться падению Вучича — где им вообще хотя бы поговорить об этом?

Есть, наконец, еще один аспект, который, по-видимому, мог стать причиной особого отношения к акции «Возвращение имен». Дело в том, что Соловецкий камень, в отличие от других памятников такого рода — сугубо народная инициатива: он придуман, поставлен и сохранен гражданами, обществом. Власть раздражает тут именно личный человеческий маршрут памяти, не совпадающий с магистральным.

Память о терроре сделалась актуальной как неполитический способ самоидентификации части общества, недовольной властью. Мода — это коллективная интуиция, и та часть общества начала десятых, которая сознательно стала интересоваться политикой, ходила наблюдателями на выборы, читала политические колонки и ругалась на политические темы в соцсетях, интуитивно вернулась к ценностям конца восьмидесятых, когда возвращение памяти шло пакетом к общей перестроечной демократизации. И когда запрос на демократизацию появился вновь, как-то само собой вышло, что и память о большевистском терроре сделалась актуальной как самый очевидный неполитический способ самоидентификации этой части общества.

Из необозримого объема всего того, чем занимался и, между прочим, продолжает заниматься «Мемориал»*, для меня какой-то особой ценностью стал один день в году, которого я ждал с нежностью и нетерпением. Это один из дней глубокой осени, когда тысячи людей в разных городах и странах со свечками в руках выстаивали в длинных очередях к микрофону, чтобы прочитать два-три имени кого-то из тех, кто в разные годы был неправедно убит бесчеловечным государством. Я говорю о поистине великой акции, которая называется «Возвращение имен».

Мы возвращаем все больше имен и видим все больше табличек. Люди, исчезнувшие 70–80–90 лет назад, обретают голоса, биографии, потомков. Которых у них, конечно же, меньше, чем у палачей, потому что палачей больше выжило. Наследники палачей, реальные или идеологически близкие, выносят новые приговоры. И «лепят» из ученых новых шпионов.