Почему мы выбираем чувство вины?

Человеческая психика — это вечный двигатель, который часто, вместо того чтобы производить энергию, производит иллюзии. И чем громче звучит тревога, тем охотнее разум скукоживается в плотный шарик.

Сознание, столкнувшись с хаосом, не выносит неопределенности — оно тут же лепит из реальности картонный макет, где все ясно: враги и друзья, добро и зло, вина и невинность. Это как если бы вместо сложной шахматной партии тебе предложили сыграть в «крестики-нолики» — три клетки, две фигуры, один исход. Зато все просто и понятно.

Но самое забавное (и трагичное) в этой игре то, что даже чувство вины становится желанным убежищем. Потому что если ты виноват, значит, ты мог. А если мог — значит, в твоих руках есть хоть какая-то власть.

Невинность же оставляет человека наедине со непредсказуемостью жизни: «Это не я — это жизнь такая». И вот она невыносимая беспомощность, спасаясь от которой психика ищет убежище в чувстве вины, где есть хоть какая-то иллюзия контроля над ситуацией.

Терапия здесь выступает в роли того самого надоедливого друга, который тычет пальцем в аккуратный картонный мир и говорит: «А теперь посмотри, что у тебя за фасадом иллюзий». И там — ни вины, ни контроля, только древний, как сами небеса, ужас перед беспомощностью.

Ну как тут не вспомнить переживания главного героя в "Смерти Ивана Ильича" Льва Толстого?

Но кто готов в это поверить? Куда проще носить в себе жгучую вину, чем признать, что жизнь — это сон, в котором человек даже не главный герой, а статист на заднем плане.

P.S. А вообще, начался годовой курс по психоаналитической психосоматике. Аргентинская школа, восторг полный.

Мы формируемся и придаем жизни что-то новое, через признание того, что идеальные вещи, отношения и обстоятельства невозможны в той форме в которой мы их воображаем, и их удовлетворение возможно через процесс горевания *, путем принятия реальности и того, что мы можем достичь.

А учитывая, что институт горевания вымер лет 200 как, то психика, развернутая в сторону позитивисткого восприятия себя и мира становится все более и более ригидной. Внутрипсихические реформы направленны не на познание себя, а на исправление особенностей, порицаемых в обществе и развитии особенностей, почитаемых там же.

Эмоциональная сфера подавляется, объявляется примат мысли, любая неудобная эмоция тут же вытесняется и выхолащивается. И здравствуй болезнь, как манифестация внутрипсихического конфликта, который сложно увидеть на когнитивном уровне.

Туда же подключается мода на быстрые изменения, которая только усиливает конфликт. В результате «достучаться» до конфликта становится все сложнее и сложнее.

* Работа горя по Фройду — это процесс, при котором человек постепенно освобождается от эмоциональной привязанности к утраченному объекту (например, умершему близкому, разорванным отношениям или утраченному идеалу).

По следам учебы по психоаналитической психосоматологии. Сейчас изучаем костную структуру и соединительные ткани. Для меня — это какой-то Ад, — сплошь медицинская терминология. И все это пронизано антропологией, археологией и философским дискурсом.

Зависимый теряет кайф, даже когда ловит его. Созависимый теряет любовь, даже когда держит её в руках.

Всё дело в фундаментальной ошибке восприятия: и тот, и другой ищут снаружи то, что утекло изнутри.

Человек может цепляться за страдание, потому что его психика — вопреки всему рациональному — продолжает воспринимать эту боль как вклад во что-то значимое: в стабильность, в привычный порядок вещей, даже в саму идентичность. Пока страдание выполняет эту функцию, отказ от него равносилен невыносимой утрате.

Человек — единственное существо, способное физически находиться в пятизвездочном отеле, а ментально — в подвале с крысами. Причем добровольно. И даже гордиться этим, как особым духовным опытом.

Смысл прост: психическая реальность доминирует над физической в определении переживаемого опыта.

Ад и Рай всегда с нами, и место пребывания выбираем тоже мы.

Мы живем в мире, где доступность информации приводит к исчезновению понимания. Человек, не способный занять позицию «я не знаю», закрывает себе путь к истинному познанию. Исчезают истинный интерес и любопытство, нет больше горящих глаз, устремленных к знанию. Вместо глубины — бесконечная поверхностность и псевдоэкспертность, вместо жизни — её подделка.

Искренний интерес ушел, его заменил бездумный запрос к ИИ с моментальным получением ответа. Интернет стал проекцией «большой и всегда доступной груди» — бесконечным источником сладкого «молока». Результат предсказуем: человечество не взрослеет, не сепарируется, не сталкивается с непониманием, оставаясь навсегда привязанным к этой «груди».

Об информационном диабете по следам вчерашней супервизи. Говорили в основном о детях и влиянии мира на них. Но актуально и для других поколений.

В человеческой жизни гарантия результата — это могильная плита над азартом и интересом. Это царство скуки.

Загадка — вот истинный двигатель психики. Незнание — топливо для либидо, дрожжи для любопытства. Загадка, недосказанность, трепет перед "а что если?" — вот дорога в подлинное. Только в пространстве неопределённости пульсируют жизненные соки: любопытство, томление, ярость поиска.

Гарантия — это смерть разума, только замаскированная под бессмертие. Знать всё — значит превратиться в пыльный девайс с предустановленными ответами. Но психика — не Google, она жаждет не только результатов, но и самого процесса блуждания и поиска выхода из лабиринта.

Наша эпоха, увы, помешана на готовых смыслах. Клиповое мышление уже не просто диагноз, а новый вид духовного диабета: мы поглощаем тонны информационного фастфуда, но голодны, как Тантал в супермаркете пустых нарративов.

Современный мир убивает саму возможность желания, заменяя его готовыми нарративами. Всё уже разжевано и упаковано, словно детское пюре для взрослых, которые разучились жевать твердую пищу мысли. Остаться со сложным вопросом, побыть с ним, уже нет возможности и желания. Неопределенность стала невыносимой, хочется топнуть ножкой и получить ответ.

Напичканные готовыми ответами, мы теряем способность удивляться и играть. Мир уже не тайна. Конвенциональная реальность постулирует "Возможно все, стоит только захотеть". И самое страшное — мы даже не понимаем, что чего-то лишаемся. Жизнь, как и игра — это всегда риск, непредсказуемость и отсутствие готовых ответов. Получая готовые ответы мы разучаемся теряться. А ведь потеряться — первый шаг к тому, чтобы найти настоящее.

Но кто теперь ищет, если "Google" знает всё?.

Современный человек ведет себя как наследник, воображающий, что дом, в котором он живет, возник сам собой. Он не видит, что каждый кирпич здесь — чей-то труд, каждое окно — чья-то мысль. Он уверен, что стены держатся магией, а пол под ногами нечто данное. Но когда он выбивает опоры, дом рушится. И тогда он, ошарашенный, озирается вокруг, будто впервые видит этот мир, затапливаемый первозданным хаосом.

Если бы мы помнили, кому обязаны воздухом в легких и землей под ногами, мы бы поняли: реальность — это не данность, а договор с предками. Они наследовали нам: верования, обычаи, законы, знания, свершения; чтобы мы не чувствовали себя потерянными детьми в темном лесу. Но мы, как неблагодарные ученики, рвем учебники и ничтожно сумняшеся удивляемся сложности жизни.

Без памяти мы — не люди, а зомби, бредущие по руинам цивилизации, которую приняли за природный ландшафт. И когда последний огонь погаснет, мы наконец осознаем, что варварство не приходит извне, как в Древнем Риме, покорившемуся вандалам и готам. Варварство произрастает изнутри, когда благодарность умирает.

Настоящая сила начинается там, где заканчивается всемогущество

С клинической точки зрения, феномен всемогущества — это компенсация переживание архаической беспомощности. В процессе развития ребенок, сталкиваясь с неизбежными фрустрациями и ограничениями, конструирует грандиозные фантазии: «я могу подпрыгнуть до неба», «я сильнее паровоза». Эти нарциссические защиты, будучи нормативными на ранних стадиях формирования Эго, представляют собой попытку психики совладать с травматическим осознанием собственной уязвимости, беспомощности и зависимости.

Зрелое функционирование предполагает болезненный, но необходимый процесс дефляции этого грандиозного Эго. Проще говоря: последовательную интеграцию собственной ограниченности. Пациент, фиксированный в позиции всемогущества, демонстрирует характерное отвержение «малого» (способность прыгнуть на метр) в пользу «великого» (фантазия о прыжке до неба). Эта динамика воспроизводит базовый конфликт между принципом удовольствия с его требованием немедленного, тотального удовлетворения и принципом реальности с его постепенным, частичным удовлетворением через взаимодействие с объективным миром.

Терапевтическая задача заключается в аналитической проработке этой защиты. Не через морализаторское осуждение инфантильных фантазий, а через их деконструкцию к исходной травме беспомощности. А это больно, признавать собственную ограниченность. Только пережив и символизировав вытесненную уязвимость, пациент может достичь подлинной «потенции»: способности действовать в рамках реальных возможностей, получая удовлетворение не от нарциссических иллюзий, где я — чемпион мира, а от аутентичных достижений.  

Парадоксальным образом, смирение (часто ошибочно интерпретируемое как пассивная капитуляция) оказывается здесь ключевым механизмом психического роста. Речь идёт не о мазохистическом отказе от амбиций, а о возможности отгоревать инфантильную грандиозность, что позволит инвестировать либидо в осуществимые проекты.

Гордость за реальные достижения, в отличие от тщеславия, питаемого грандиозными фантазиями, становится маркером успешной интеграции ограничений в структуру Эго.  

Собственно, если резюмировать получаем, что принятие конечности, несовершенства, ограниченности и зависимости составляет ядро зрелой идентичности.

Обесценивание: с чем его едят и для чего

- «Да, ты всё сделал круто, но…»

- «Да, мне приятно, что вы обо мне позаботились, но я недовольна, что…»

Если взглянуть на человека, которому свойственно использовать подобные формулировки, с позиции объектных отношений, то мы увидим следующее.

Безусловно, это маркер проблем с самооценкой и самоценностью. Подобные фразы возникают, когда человек испытывает стыд, зависть и чувство собственной неполноценности. Но это всё общие слова, да и лежит это на поверхности. Взглянем глубже.

Да, «у кого чего болит, тот о том и говорит». Следовательно, это проекция собственной никчёмности на другого человека с последующим нападением на «никчёмного» через «да, но…».

Но если копнуть ещё глубже, можно сказать, что таким образом человек разыгрывает динамику объектных отношений из детства: проецирует вовне свою детскую часть и нападает на неё с позиции агрессивного взрослого.

Ребёнок, который в детстве сталкивался со сравнениями («Вот посмотри, у Маши лучше получается!») и обесцениванием, постепенно интегрирует эти модели в свою психику. Для него это становится нормой (а норму сложно увидеть), с которой нужно как-то справляться.

В детской части психики такого человека будет много:
— беспомощности,
— обиды (замороженной злости),
— жалости к себе,
— разочарования,
— вины и стыда.

В родительской, более нарциссической части:
— агрессии,
— зависти,
— разочарования,
— стыда.

Последняя, с её открытой агрессией, безусловно, более соблазнительна по сравнению с беспомощностью детской.

Важная ремарка: это именно родительская часть, а не взрослая/зрелая. Потому что в таких ситуациях преобладает адаптация и компенсация: детская часть со своей беспомощностью и интроецированная родительская — со своим обесцениванием.

В стрессовых ситуациях, когда человек чувствует себя уязвимым, он, чтобы избежать этих переживаний, идентифицируется с агрессором (родителем), занимает контролирующую позицию и нападает на другого, спроецировав на него свою слабую детскую часть.

И вроде бы хорошая новость: так можно временно справиться с завистью, стыдом и чувством неполноценности. Но эти чувства никуда не уходят, ценность не прибавляется, есть лишь бессознательная автоматическая реакция — без осознанности. Это вынуждает человека раз за разом отыгрывать болезненные сценарии из детства, то нападая, то оказываясь жертвой.

Если пойти ещё глубже, в конечном итоге такой человек ожидает массированного нападения на себя — которое снова вернёт его в пассивную роль ребёнка, подавленного нарциссическим взрослым.

Сложность в том, что это отыгрывание не даёт человеку увидеть собственную ценность. Он продолжает сжиматься от страха в детской комнате, разыгрывая ролевые игры, становясь то несчастным ребёнком (чьи достижения снова сравнили с чужими — привет, нарциссический мир!), то родителем, который, вероятно, сам когда-то прошёл через то же самое. Он продолжает относиться к себе так же, как к нему относились к детстве, продолжает отвергать самого себя.

Почему человек обесценивает мы более менее разобрались. Давайте посмотрим, для чего он это делает. Помимо сказанного, здесь можно обнаружить много личного. Например:

- так я снимаю с себя ответственность за свою жизнь и не делаю то, к чему стремлюсь;
- если я нападаю, то и на меня нападут — значит, безопаснее занять «среднюю» позицию, где можно оценивать всех и вся.
- И тд.

Но, пожалуй, главная сложность в том, что знание всего этого мало поможет. Если бы лекции лечили, больных бы не было. Ответ, как это часто бывает, — в чувствах и их исследовании.

Однако там, где присутствует подобная нарциссическая динамика, с чувствами все сложно. Ведь чувственный аппарат направлен вовне, на отслеживание и предотвращение опасностей, а не внутрь себя. Что в свою очередь и не дает нам реализовываться в этом мире аутентично себе.

Невероятно интересная лекция об «Эпосе о Гильгамеше» — одном из древнейших текстов, повествующем о горе, утрате и поиске смысла.

Немного цитат из лекции:

— Человеком становится тот, кто пережил смерть Другого.

— Смерть Другого — катализатор культуры. Смерть заставляет нас вспоминать ушедших и удерживать их в памяти.

— Скорбь об ушедших — важнейший инструмент сохранения памяти. И именно в этом умении не забывать мы становимся людьми.

Ссылка на лекцию.

Чем усерднее вы стараетесь понравиться другим, тем гаже становится ваше собственное существование. Но кто мы такие, чтобы выбирать своё счастье, когда вокруг столько людей, оценки которых нужно добиться?

Но есть хорошие новости — все будут в восторге от вашего мазохистского перфоманса

Непревзойденный способ самопрезентации: «Весь мир — сборище дебилов, а я тут случайно оказался, аки бриллиант в навозе»

P.S. Добрего утра.

Самые добрые слова поддержки могут оказаться худшим вариантом помощи — они дают силы терпеть то, что нужно срочно менять.

В мифе Нарцисс оказывается пленённым собственным отражением именно потому, что не способен распознать в нём самого себя.

Не способен, потому что не знает себя. В отражении он видит Другого.

Таким образом, терапия нарциссизма представляет собой переход от отражения к само-познанию — встрече с реальным Я.

Благодарность — это способность видеть возможности, которые у тебя уже есть

Она даёт опору, но вместе с тем обнажает правду, возвращая человека в реальность, где он ограничен в своих возможностях: ты не всемогущ, твои ресурсы конечны.

Благодарность позволяет увидеть в ограничениях не запрещающие знаки, а возможность канализировать свою энергию, структурируя себя и свои желания.

Это идет вразрез с установкой внутреннего нарцисса, с его жизнью в мире «Недо…», где вечно чего-то не хватает, а мотивацией является страх и стыд.

Благодарность меняет источник мотивации. Вместо погони за нескончаемым восполнением дефицита, где человек недостаточен a priori, формируется аутентичное движение из любви, интереса и живого любопытства.

В очередной раз добрался до Кьеркегора и Хайдегера. Размышляю. Кьеркегор поэтичен, читается достаточно легко, но Хайдегер… Он идет невероятно тяжело, приходится скрипеть мозгами. Отсюда и сложность мысли ниже:

Перед человеком стоит непростая задача — пройти через тревожащую брошенность на самого себя, оказавшись перед необходимой возможностью смерти. Конечно все. Это страшит, но в тоже время освобождает.

Memento mori (на латыни — помни о смерти)

Перед лицом неизбежной смерти каждый из нас задается вопросами: а зачем все это; кто я; зачем я; и это все?

Именно это дает возможность отказаться от опоры на людей, как на безличностную систему ориентиров, отчуждающую человека от самого себя.

Почему безличностную? Да потому, что: воспитание, требования и ожидания социума и многое другое, что к нашей личности имеет опосредованное отношения.

— Да, все было не то, — сказал он себе, — но это ничего. Можно, можно сделать «то». Что ж «то»? — опросил он себя и вдруг затих.

© «Смерть Ивана Ильича», Лев Толстой

Именно в этой точке открывается прочная радость Быть. Появляется возможность почувствовать, что человек есть конкретное «кто», вырванное из того, что оказывается не собственным его.

Он встает прямо перед другим человеком, миром, событиями лицом к лицу, как Он сам. В этом он находит удивительно прочную радостью, открывая себя и незаместимого Другого в его бытии. Он видит и себя и Другого.

вторая же подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя;

© Евангелие от Матфея, 22:39

Счастье на бесконечном повторе, как метафора страха ответственности

Когда-то радио в машине играло одни и те же песни, и этого хватало. Сейчас в кармане вся музыка мира, но мы не можем выбрать ни одной. Мы только пробуем: первый куплет, припев, оценили, идем дальше боясь пропустить что-то важное. Мы разучились слушать. Разучились ценить.

Раньше борщ согревал душу — горячий, наваристый, приготовленной любимой бабушкой. Картошка, запеченная в углях с пацанами в детстве — это что-то вечное, непреложное. Теперь мы ковыряемся в тарелке, думая о модных ресторанах, растворяя незабываемый вкус детства в мире «возможностей».

Мире, где прилавки ломятся не от товаров, а от «уникальных впечатлений», где реальность сменилась нескончаемой чередой настойчиво шепчущих фантомов инфлюэнсеров: «Вот оно, настоящее счастье, ты только купи!».

Нас разрывает на части между страхом выбора и страхом упустить что-то новое:

— Пассивным наблюдением, как другие живут за нас. Чужие путешествия, чужие эмоции, чужие выборы. Не надо решать — просто листай, кайфуй от красивой картинки.
— Ненасытным зудом поиска. С его гонкой за преходящими вспышками «счастья», которое улетучивается быстрее, чем успеваешь его осознать.

Если убрать в сторону столь длинное лирическое вступление, можно заметить, что за ненасытным оральным поиском нового скрывается страх взять ответственность за собственную жизнь.

Мы боимся остановить свой выбор на чем-то одном. Боимся взять ответственность за свой выбор — чего Я по-настоящему хочу в этой жизни?

Ответственность выбора подменена иллюзией выбора: я свайпнул, значит я выбрал. Но каждый следующий свайп обесценивает «вкусную» конфетку на которую мы только что клюнули.

Страшно увидеть собственную жизнь, страшно осознать ее пресность. Ужас сковывает от осознания того, что рекламируемые в социуме приправы лишь ненадолго скрывают отсутствие вкуса жизни.

Собственно, эпидемия тревожных расстройств, затопившая наш мир — это и есть пробивающийся наружу ужас осознания пустоты собственной жизни. Но что поделаешь, схожу к психологу, пусть научит свайпать и тревогу тоже.

Бесконечная учеба, путешествия, саморазвитие, чтение, поглощение тонн пустой информации… Ради чего? Мир того требует? Пусть его. А чего хотим мы? Что мы скажем себе, когда поймем, что всю эту шелуху не заберешь с собой в могилу?

Не могу не вспомнить одно из любимейших произведений Толстого «Смерть Ивана Ильича», и чудесную статью Юрия Сапрыкина, прекрасно описавшему экзистенциальную составляющую произведения. Приведу цитату оттуда:

Венгерский литературовед Золтан Хайнади, прослеживая параллели между описанием смерти у Толстого и концепцией «бытия-к-смерти» Мартина Хайдеггера, замечает, что осознание собственной смертности приводит толстовского героя от неподлинного бытия к подлинному: «В ходе противостояния смерти, когда человек измеряет бытие с горизонта смерти (небытия), исчезает вся банальная повседневность и вскрываются самые глубокие основы бытия… Перед лицом смерти человек — отворачиваясь от мира вещей — обращается к самому себе». Встреча со смертью возвращает Ивана Ильича к самому себе: он больше не может воспринимать себя как всего лишь одного из обычных, «приятных» и «пристойных» людей.

Смерть это не «то, что бывает с другими», она происходит непосредственно с ним и ставит его перед вопросом — что же такое его подлинное «я».

Он перебирает воспоминания и впечатления жизни и находит то самое, «настоящее», только в памяти о детстве: «Начиналось всегда с ближайшего по времени и сводилось к самому отдалённому, к детству, и на нём останавливалось. Вспоминал ли Иван Ильич о варёном черносливе, который ему предлагали есть нынче, он вспоминал о сыром сморщенном французском черносливе в детстве, об особенном вкусе его и обилии слюны, когда дело доходило до косточки, и рядом с этим воспоминанием вкуса возникал целый ряд воспоминаний того времени: няня, брат, игрушки».

Зависимость — это лучшая мать: и накормит, и приласкает, и в могилку уложит. Всё по-семейному.