Первый раз я была на митинге в девятнадцать лет. Мне было совершенно не страшно, а ещё я вообще не понимала, как себя вести, поэтому сразу из подземного перехода попала в оцепление, успев прокричать пару «отпускай!» до того, как меня проводили в автозак. За прошедшие с тех пор девять лет я оказалась в практически другой стране, обросла делами, обязательствами, существами, о которых должна заботиться. Прошла большой внутренний путь, выясняя отношения со своей тревогой («а что, если задержат/побьют/посадят?»). Бывали дни, когда тревога пересиливала, и я оставалась дома; а бывали и периоды, когда я ходила на митинги как на работу. Вчера я ощутила, что раздирающий меня внутренний конфликт между стремлением к безопасности и стремлением к свободе как будто бы утих — по крайней мере, на этом этапе. Наверное, можно сказать, что я устала бояться, и парадоксальным образом это позволило мне чувствовать себя относительно спокойно в обстоятельствах отчетливо более опасных, чем даже несколько лет назад.

Я пишу этот текст, потому что не разделяю стыдливой идеи о том, что психолог должен быть над схваткой и не демонстрировать публично никаких внятных убеждений. Моя политическая позиция — это продолжение моей позиции человеческой, принципиальной для меня в том числе и в работе: я верю в то, что насилие — это не норма, и это касается насилия со стороны государства в той же мере, что и насилия со стороны отдельных людей. При этом я осознаю, что людей, разделяющих мои убеждения, вокруг куда больше, чем тех, кто выходит на улицы, и это нормально. Я понимаю тех, кто не верит в протесты, хотя и не разделяю их пессимизма. И ещё лучше понимаю тех, кому страшно — за своё здоровье, работу, близких, и тех, чьи жизненные обстоятельства не позволяют им рисковать собой. Как именно реализовывать свои ценности на практике — решение глубоко индивидуальное для каждого. В какие-то моменты моих ресурсов может хватить только на то, чтобы задонатить сто рублей ОВД-инфо, и мне важно не ругать себя за это: любое неравнодушие имеет ценность.

Мне хотелось бы поддержать всех тех, кто испытывает тяжёлые чувства в связи с событиями, происходящими в нашей стране. Вы не одиноки, и вы имеете право на свои переживания — право бояться, возмущаться, чувствовать беспомощность или впадать в отчаяние. Помимо прочего, быть свидетелем насилия (в том числе и через наблюдение за новостями) — это потенциально травмирующий опыт, и важно по мере возможностей заботиться о себе и беречь себя. Желаю всем нам сил — они ещё понадобятся.

«Здравствуйте! А можно попросить вас на досуге раскрыть идею о том, что наблюдение за насилием в новостях — травмирующий опыт? И да, Россия будет свободной)»

Привет! Существует так называемая «травма свидетеля», то есть человека, не вовлечённого напрямую в травмирующую ситуацию, но вынужденного наблюдать за ней. Согласно одному из исследований, с течением времени уровень травматизации у пострадавших от повторяющихся эпизодов абьюза (буллинга, физического насилия, сексуального харассмента) и у свидетелей становится практически одинаковым. Эффект от просмотра жестоких и пугающих новостей в медиа и социальных сетях тоже изучается: почти четверть участников исследования 2015 года имели симптомы посттравматического стресса из-за просмотра новостей о террористических атаках и школьных шутингах; более того, согласно исследованию 2013 года, уровень острого стресса у непосредственных свидетелей взрывов на Бостонском марафоне оказался ниже, чем у тех, кто в течение долгого времени следил за новостями о теракте. Социальные сети предоставляют неограниченный доступ к потенциально травмирующему контенту, который зачастую всплывает в ленте без предупреждения и способен увлечь нас настолько, что это начинает походить на обсессию (думаю, все могут вспомнить хотя бы один эпизод из своей жизни, когда наблюдение за разворачивающимся в прямом эфире пугающим событием выбивало из жизни как минимум на несколько часов). Этот эффект хорошо описывается в статье New York Times: «Социальные сети невозможно поставить на паузу, они бесконечны, и просмотр новостей в них может ошеломлять, особенно когда это ощущается как обязанность: ты думаешь — “я должен почтить память жертвы”, и начинает казаться, что если ты не прочтёшь все тексты о случившемся, это сделает тебя плохим человеком». Мне кажется, что постоянный поток новостей о насилии и катастрофах может вызывать и характерную для травмы диссоциацию, когда человек словно бы теряет чувствительность — испытывать боль становится невыносимо, и доступ к эмоциям оказывается заблокирован, приводя к своеобразному внутреннему обморожению; самые жуткие вещи перестают шокировать и довольно быстро оказываются вытеснены на периферию сознания.

За пару дней до митингов 23 января я подписалась на канал «Апологии протеста», и теперь я натыкаюсь на новости об арестах и нарушениях прав задержанных каждый раз, когда захожу в телеграм (а случается это часто). С одной стороны, мне кажется, что я должна это знать и не могу позволить себе отворачиваться от творящейся прямо сейчас несправедливости; с другой — я ощущаю, как день за днём растёт мой уровень тревоги, я начала хуже спать и мыслями часто возвращаюсь к беспокойству о будущем. Я думаю, что важно учитывать, как на нас влияет такое вроде бы безобидное действие, как просмотр новостей, и стараться беречь себя: выделять на новостную повестку отдельные временные промежутки вместо того, чтобы постоянно погружаться в неё, регулировать свою ленту так, чтобы в ней было что-то, что вас радует и веселит, почаще выходить в оффлайн. В конечном итоге, избыток информации может оказаться настолько подавляющим, что мы не сможем как следует позаботиться ни о себе, ни о других, и лучше от этого уж точно никому не станет.

#поговоритьобэтом

За последние недели мне пришло много вопросов, я обязательно отвечу на все, но на это понадобится время. Пожалуйста, если вы ищете конкретной помощи или рекомендаций (например, контакты психологов/психиатров), пишите не в гугл-форму, а в личные сообщения: @seasounds. Вопросы, ответы на которые я смогу опубликовать в канале, я принимаю как в личку, так и по ссылке.

«Тревога толкает нас к мужеству, так как альтернативой мужеству может быть лишь отчаяние» (Пауль Тиллих)

Так совпало, что очередной мой учебный семинар наложился на волну полицейского насилия, накрывшую людей вокруг, коснувшуюся моих близких и буквально чудом не задевшую меня саму. Находясь в поисках способов осмыслять происходящее и как-то справляться с ним, я будто заново открываю для себя идеи экзистенциальной философии, которые сейчас звучат для меня более конкретно и наполненно, чем когда-либо ранее. Я думаю о названии книги философа и теолога Пауля Тиллиха, чью цитату привела в начале — «Мужество быть». Жизнь в непредсказуемом мире, единственной гарантией в котором является смерть, действительно требует немалого мужества. Оно же помогает оставаться верной своим ценностям, даже когда их реализация становится буквально физически опасной. Меня поддерживает мысль о том, что множество людей переживали и переживают сейчас то же, что и я: необходимость прокладывать свой путь вперёд через тревогу, сохранять внутреннюю устойчивость в максимально неопределённых и пугающих обстоятельствах. Осознание всеобщности такого экзистенциального опыта ощущается как прочная сетка, которая не позволяет мне утратить опору и провалиться в отчаяние.

Ещё я думаю о Викторе Франкле — человеке, который, имея возможность уехать из Австрии времён нацизма, принял решение остаться со своими родителями и впоследствии прошёл через концентрационный лагерь. Он говорил о том, что даже в самых безнадёжных обстоятельствах, которые будто бы не оставляют никакой возможности влиять на них, у человека остаётся последняя свобода — свобода выбирать свою позицию по отношению к этим обстоятельствам. Франкл верил в то, что никакое страдание не бывает бессмысленным именно потому, что мы можем выбирать, как относиться к собственному страданию. Я очень хорошо прочувствовала эту идею на себе в последние дни, когда в какой-то момент приняла решение сохранять спокойствие и оптимизм, несмотря ни на что. Это не значит, что я перестала бояться, злиться и переживать — безусловно, не перестала. Но я не даю страху парализовать меня, не даю ярости поглотить меня. Я ищу то, на что можно опереться, и стараюсь выдерживать то, на что не могу повлиять. Чувство, что всё это является предметом моего выбора, что моё состояние, пусть далеко и не сразу, но становится подвластным мне, удивительным образом заземляет меня и делает тверже.

Так во мне соединяется то, чему я учусь, то, что я делаю в работе, и то, как я проживаю свою собственную жизнь. Философские идеи, на которые опирается мой терапевтический подход, из абстракции превращаются в нечто глубоко личное, касающееся меня напрямую и способное помогать не только моим клиентам, но и мне самой.

«Я студентка, в этом году заканчиваю университет. Уже больше полугода я не могу заставить себя взяться за диплом и курсовую. Ежедневно я с ужасом думаю о том, что надо писать, времени все меньше — и почти каждый раз, когда я сажусь с твердым намерением писать, мне становится очень тревожно. На такое поведение влияют много факторов — страх перед этими самыми большими в моей жизни текстами; стыд перед научной руководительницей, которая не понимает, почему я столько времени не показываю ей ни одного написанного слова; ощущение, что я ничего не понимаю в теме работы (парадоксально, но оно мешает мне собственно читать больше, чтобы лучше разбираться в теме); страх вылететь из университета и так далее. Я практически ненавижу себя за такое поведение, понимая, что чем дольше тяну, тем сложнее придется потом, и тем хуже будет результат. Но все равно никак не могу начать. Не могли бы вы подсказать, как перестать бояться и начать действовать?»

Привет! Попробую предложить несколько ракурсов, с которых можно взглянуть на вашу проблему — возможно, какой-то из них вам откликнется.

В своём посте о прокрастинации я писала, в частности, о том, как чересчур высокая мотивация может парализовать возможность действовать. Идея о том, что у меня нет права на ошибку, что я обязана что-то сделать любой ценой, иначе случится катастрофа, может создавать ощущение западни, при котором любые шаги в сторону результата пробуждают ужас от возможной неудачи. В этом случае может помочь признание того факта, что нежелательный исход тоже возможен. Да, может случиться и так, что вы не напишете диплом и не закончите университет в этом году. Есть ли у вас стопроцентная уверенность в том, что это разрушит вашу жизнь? Или даже при таком развитии событий, каким бы неприятным и проблематичным оно ни было, остаются какие-то возможности? Если вы позволите себе допустить, что неудачи — это естественная и неизбежная часть жизни, то груз ответственности, лежащий сейчас на вас, скорее всего, станет легче, и вы сможете вздохнуть свободнее.

Ещё я думаю о том, что зачастую мы сосредотачиваемся на том, чего пытаемся избежать (это как раз те чувства страха, стыда и растерянности, которые вы описали), тогда как более помогающим было бы задать себе вопрос «к чему я хочу прийти?». В чём для вас заключается смысл написания дипломной работы? Что вообще кажется вам значимым, интересным, весомым в этой жизни, и как процесс и результат нынешней работы встраиваются в эту систему ценностей? Да, будущее в своей неопределённости может быть пугающим, но эта же неопределённость открывает дорогу к самым разным возможностям, и порой необходимо пройти сквозь тревогу, чтобы эти возможности обнаружить.

Затяжная прокрастинация, по моему опыту, нередко бывает связана с негативным отношением к себе. Это работает как замкнутый круг: чем больше я прокрастинирую, тем сильнее ненавижу себя, а чем больше ненависть, тем сложнее что-то сделать, потому что чего может добиться такое ничтожество как я? В этом случае на работу можно посмотреть не как на внешнюю задачу, а как на форму заботы о себе. Скорее всего, если вы начнёте писать, ваш внутренний конфликт перестанет так сильно вас терзать, и вам станет легче. При этом очевидно, что сесть и за раз написать великолепный диплом не получится. Поэтому важно снизить требования к себе до максимально реалистичных. Попробуйте прикинуть, сколько минут в день вы могли бы посвятить диплому на самом деле (а не сколько нужно, чтобы всё сделать идеально): десять? Пятнадцать? Полчаса? Выделите себе именно столько времени на работу, а во всё остальное время (это самое сложное) искренне и смело разрешите себе ничего не делать. Старайтесь хвалить себя за эти пятнадцать минут, а не ругать за то, что их недостаточно. Опять же, тут вопрос в смене фокуса и переформулировании мотивации: не «я должна писать, чтобы не вылететь из университета», а «я выбираю уделять этому столько времени, сколько могу, чтобы чувствовать себя лучше».

#поговоритьобэтом

Задать вопрос можно лично: @seasounds или по ссылке.

Героиня лучшего на свете сериала Crazy Ex-Girlfriend Ребекка, узнав о том, что ей наконец-то поставили диагноз (она почти тридцать лет жила с пограничным расстройством личности, чувствуя, что что-то не так, но не понимая, что именно), испытывает облегчение и радость: наконец-то я пойму, кто я! В небольшом британском сериале под названием Pure момент постановки диагноза тоже показан как счастливый — молодая девушка Марни, которую мучают навязчивые мысли о сексе, с удивлением обнаруживает, что у неё обсессивно-компульсивное расстройство, и, не в силах сдержать ликование, громко матерится на всю библиотеку под осуждающие взгляды других посетителей. Как и в «Чокнутой бывшей», однако, диагноз не только даёт ответы на имеющиеся вопросы, но и порождает множество новых, и момент обретения самоназвания становится началом длинного и трудного пути — правда, к сожалению, Pure не продлили на второй сезон, поэтому зрителю удаётся увидеть лишь первые шаги героини.

Название Pure отсылает к разновидности ОКР, которая на английском звучит как purely obsessional: для неё характерны навязчивые, вторгающиеся мысли, обычно крайне неприятного для человека характера (такие мысли называют «эго-дистонными», то есть противоречащими потребностям, мировоззрению и ценностям их носителя), но без компульсивных действий, которые встречаются при более привычном протекании расстройства. Люди с Pure-O не моют руки и не проверяют по сотне раз, закрыли ли они дверь; они часто оказываются охвачены ужасом от собственных мыслей — скажем, человек может постоянно воображать, как он наносит вред себе или окружающим, и панически бояться перейти от мыслей к действиям. Марни беспокоят навязчивые мысли сексуального характера, и на протяжении всего сезона она пытается найти ответ на вопрос: «если я об этом думаю, значит ли, что я этого хочу?». Масла в огонь подливает и её первая попытка обратиться за медицинской помощью: докторка, услышав от пациентки пересказ её недавней обсессии с участием женских гениталий и туфлей на шпильке, предполагает, что Марни просто-напросто гомосексуальна — но проверка этой идеи на практике даёт Марни понять, что то, что бесконтрольно и мучительно творится у неё в голове, совсем не отражает её истинных желаний.

В поисках собственной идентичности Марни встречается не только с собой, но и с другими людьми — и это взаимодействие также оказывается непростым и полным противоречий. Марни действительно глубоко страдает, и порой её болезнь становится причиной иррационального и разрушительного поведения — но это же порождает соблазн списать на расстройство все свои не самые лучшие проявления. На самом же деле ни один человек не объясняется исключительно диагнозом, и в некоторые моменты Марни ведёт себя как плохой друг вовсе не потому, что у неё ОКР, а потому, что она выбирает себя так вести. В последней серии Марни делает шаг навстречу другим людям, пытаясь увидеть их такими, какие они есть — и мне эта линия в сериале кажется одной из самых ценных: я думаю, что невозможно по-настоящему узнать и принять себя, оставаясь в замкнутом мире собственных отражений. Мы проявляемся среди других, меняемся через взаимодействие с другими, существуем в постоянной взаимосвязанности — и то, что Марни удаётся хотя бы на время выйти из одинокого ада в своей голове и оглянуться по сторонам, может быть одним из признаков того, что она движется к выздоровлению.

Мне понравилось, как сложные темы сочетаются в Pure с легкой интонацией и симпатичными шутками в непосредственном и живом исполнении актрисы Чарли Клайв. Конечно, до уровня гениальности Crazy Ex-Girlfriend в этом мире не дотягивает почти ничего, но в ряду честных сериалов о ментальном здоровье Pure точно может занять достойное место, так что если вы ищете, чем занять свободный вечер — смело рекомендую.

#рекомендации

«Здравствуйте! Мой приятель несколько месяцев назад пережил, вероятно, травмирующее событие. После этого он начал строить не очень правдоподобные схемы, как, кто и почему его подставил. Например, не имея точных доказательств, обвинил свою бывшую девушку в том, что она начала с ним встречаться — за год до происшествия — только чтобы передавать о нём информацию “третьим лицам”. Через какое-то время он стал спокойнее, махнул рукой на эти теории, но скачки настроения и проблемы со сном остались. Затем он начал интересоваться религией, и теперь он много пишет своим друзьям о своих религиозных идеях (не самые безобидные и не самые адекватные на взгляд троих людей), пишет о том, что он — среди избранных людей и сравнивал себя с Люцифером и Иудой. Когда он на Новый год обидел двух друзей (буквально орал песни, а затем без предупреждения, без ключей и телефона убежал куда-то на улицу ночью), он написал всем письма о том, что “прощает их за то, что испортили мой праздник”. Он почти перестал заниматься учёбой и не готовится к экзаменам: сдаёт их за счёт того, что прекрасно учился раньше. Он считает, что всегда поступает правильно; из-за его поведения с ним перестал общаться лучший друг, но он сказал, что уже не беспокоится об этом. Несколько месяцев назад, во время “конспирологического” периода, он ходил к психологу, но тот сказал лишь, что “у него был нервный срыв, но он уже преодолел его последствия”. Позже тот человек сказал, что просто лгал психологу на приёме о своём состоянии. Что можно сделать в этой ситуации? Понятно, что друзья могут просто перестать с ним общаться (у меня, например, уже нет сил на это), однако можно ли что-то посоветовать родителям?»

Привет! К сожалению, судя по описанию, психолог тут вряд ли поможет. Буду рада ошибиться, но ваш рассказ заставляет подозревать вероятность развития психоза. Начать можно с того, чтобы предложить родителям самим проконсультироваться с психиатром (в районном ПНД или частно) — описать в подробностях состояние человека, озвучить свои опасения и спросить, как видит ситуацию специалист. Если моё подозрение верно, то у вашего знакомого должна отсутствовать критика своего состояния, и любые попытки помочь он, скорее всего, будет воспринимать в штыки. Для таких случаев в законе о психиатрической помощи существует статья 29 о недобровольной госпитализации:

Лицо, страдающее психическим расстройством, может быть госпитализировано в медицинскую организацию, оказывающую психиатрическую помощь в стационарных условиях, без его согласия либо без согласия одного из родителей или иного законного представителя до постановления судьи, если его психиатрическое обследование или лечение возможны только в стационарных условиях, а психическое расстройство является тяжелым и обусловливает:
а) его непосредственную опасность для себя или окружающих, или
б) его беспомощность, то есть неспособность самостоятельно удовлетворять основные жизненные потребности, или
в) существенный вред его здоровью вследствие ухудшения психического состояния, если лицо будет оставлено без психиатрической помощи.

Случай вашего знакомого может попадать под последний пункт, поскольку чем позже больной в состоянии психоза получает лечение, тем хуже могут быть последствия для его психического здоровья. На практике диспетчер скорой помощи может не принять заявку на вызов психиатрической бригады, а приехавший на вызов врач — отказать в госпитализации. Тут важно проявлять настойчивость, подробно описывать все настораживающие симптомы и аппелировать к уже упомянутой 29 статье закона. Более подробные рекомендации для близких, столкнувшихся с необходимостью обращаться в скорую с таким вопросом, можно прочесть тут.

#поговоритьобэтом

Задать вопрос можно лично (@seasounds) или по ссылке.

Вопросов накопилось много, поэтому продолжу отвечать:

«Здравствуйте! А если через несколько месяцев работы, даже иногда два раза в неделю, со специалистом “позитивной психологии”, якобы с дипломом психолога, по какому-то запросу (уже не помню), “иксперд” в упор не разглядывает никаких признаков нарциссизма (более скрытого, чем явного, но всё же) — это у меня лыжи не едут или эксперт лажанутый? Или он и не должон?

Что должен делать нормальный псих-терапевт, если приходит клиент с одним запросом, а в процессе эксперт видит другое злокачественное образование в психике? Обязан ли он сообщать об этом?»

Привет! Я думаю, что задача терапевта состоит в работе с феноменами, которые в процессе терапии предъявляет клиент, при этом одни и те же феномены специалисты разных школ будут называть по-разному. Скажем, в экзистенциальной терапии в принципе нет упора на разделение клиентов по категориям, соответственно, и термины типа «нарциссизма» у нас не очень в ходу, по крайней мере, в основе понимания клиентских процессов они не лежат. Соответственно, если я в ходе терапии замечаю в клиенте проявления, которые условно можно обобщить как нарциссические (уязвимую самооценку, сильное чувство стыда в связке с необходимостью утверждать своё превосходство над другими, мышление по типу «всё или ничего», трудности с эмпатией, склонность к обесцениванию и так далее) — я постараюсь сделать эти особенности видимыми для клиента и поместить их в фокус работы, но я вряд ли буду при этом навешивать на клиента ярлык «нарцисса». Речь ведь здесь не идёт о заболевании, которое, помимо психотерапии, может потребовать медикаментозного лечения, как та же депрессия; это просто условная классификация, изначально привязанная к конкретному терапевтическому методу, а со временем ушедшая в народ и породившая множество страшилок об ужасных нарциссах (ещё одна причина, по которой я не очень люблю это определение). В случае, если я подозреваю у клиента тяжёлое личностное расстройство и чувствую себя недостаточно компетентной для работы с ним, я, конечно, могу объяснить ему причину, по которой я предлагаю ему перейти к другому специалисту — но, опять же, далеко не все люди с нарциссическими чертами будут попадать под критерии расстройства личности.

В качестве сноски на полях замечу, что я увидела в вашем вопросе много гнева по отношению к вашему терапевту; такие сильные чувства тоже могут — и даже должны — становиться материалом для работы, конечно, при условии, что клиент хотя бы каким-то образом их выражает, а не просто уходит из терапии. Я убеждена, что внимание к происходящему здесь и сейчас в терапевтических отношениях в большинстве случаев может дать клиенту гораздо больше, чем объяснение его поведения какой бы то ни было терминологией.

#поговоритьобэтом

Задать вопрос можно лично: @seasounds или анонимно по ссылке.

Сегодня этому каналу исполняется два года. За это время я написала 209 текстов, ответила на 59 вопросов. Из способа рассказать о себе потенциальным клиентам канал уже давно превратился в самостоятельный проект, место для рефлексии и проживания того, что происходит со мной как с терапевткой и как с человеком. Я рада, что совсем не чувствую себя блогеркой — у меня нет ни контент-плана, ни желания делать рекламу, ни списка важных дат, к которым нужно обязательно приурочить посты, или тем, которые должен освещать каждый уважающий себя психолог. Честно признаться, я понятия не имею, о чем интересно читать аудитории, и поэтому пишу о вещах, которые находят отклик в моей душе. Некоторые мои тексты со временем начинают казаться мне наивными и устаревшими, другие же нравятся до сих пор; их я и включила в уже традиционную подборку любимых постов за год.

🔸 Что значит — чувствовать себя живой?
🔹 О человеке как процессе
🔸 О смерти
🔹 О травме
🔸 О власти в терапевтических отношениях
🔹 О трансфобии
🔸 О различии между экзистенциальным и медицинским подходом
🔹 Об онлайн-работе
🔸 О том, зачем обсуждать терапевтические отношения
🔹 О том, что изменилось в моей работе за два года
🔸 О философии как опоре
И немного рекомендаций:
🔹 Сериал Crazy Ex-Girlfriend
🔸 Сериал «Любовь и анархия»
🔹 Книга «Завтра я всегда была львом»

По-прежнему лучший способ поддержать меня — перевести любую сумму в проект помощи пережившим сексуализированное насилие в детстве «Тебе поверят». Спасибо за то, что остаётесь со мной.

По мотивам горячей дискуссии с сокурсниками думаю о том, какую роль в терапии играют деньги. По моим наблюдениям, тема оплаты часто кажется неловкой не только клиентам, но и самим психологам — как будто это что-то низменное, чересчур материальное, оскверняющее материю Высоких Отношений, которые мы тут выстраиваем. Хотя я сама так никогда не думала, обсуждать финансовые вопросы (задержки с оплатой, компенсацию пропущенных встреч, повышение цены и все в таком духе) с клиентами мне поначалу было очень непросто — ведь через такие разговоры обнажается специфика нашего взаимодействия, одновременно глубоко личного и основанного на контракте, и мне самой понадобилось время, чтобы к ней приноровиться.

На самом деле именно контракт — договоренность о времени, месте, периодичности встреч, взаимных обязательствах, включающих и вопрос оплаты — делает терапевтические отношения вообще возможными, превращает их в настоящую душевную работу. Когда я работаю, я вхожу в особое состояние, помогающее мне быть внимательной к мельчайшим проявлениям другого человека, выдерживать самые сложные чувства, впускать чужой мир внутрь себя. Когда работает клиент, он вкладывается в этот процесс всеми своими силами, рискует открываться, сталкивается с проявлениями себя, на которые раньше боялся смотреть. То, что наши встречи ограничены временем и стоимостью, помогает нам обоим удерживать границу в нужном месте: быть рядом, но не сливаться; чувствовать, но не оказываться затопленными чувствами и беспомощными перед ними; углублять отношения, но не превращать их во что-то, выходящее за рамки терапевтического процесса, будь то дружеская или сексуальная близость.

А ещё мне очень нравится мысль психотерапевтки Мириам Тейлор о том, за что именно нам платят:

«Моя профессиональная позиция заключается в том, что я не продаю отношения. Люди платят мне только за то, что я делаю вне терапии: за то, что я постоянно учусь, повышаю квалификацию, забочусь о себе, выделяю время и организую пространство для терапии. Мои чувства нельзя купить, я не могу и не буду пытаться вызвать их искусственно. Поэтому, если у меня возникла, например, теплота к человеку во время нашего диалога — это всегда бесплатно, это бонус к тому, за что человек заплатил»

Мне кажется, эта цитата хорошо показывает, почему в терапии деньги и отношения никак не противоречат друг другу.
(Отдельно замечу, что всё мной написанное не значит, будто я считаю, что психотерапия должна быть доступна только тем, кто может себе её позволить — я размышляю, исходя из своего опыта частнопрактикующей терапевтки, но вообще уровень развития бесплатной психологической помощи в России — это отдельная боль, и так быть не должно, конечно).

Недавно обсуждали с терапевткой нашу самую первую встречу два года назад. Я хорошо запомнила, как в какой-то момент ближе к концу она притормозила мой бурлящий рассказ (я пришла к ней в сильных переживаниях, связанных с травмирующим опытом групповой терапии на моем первом учебном семинаре) и предложила познакомиться получше, раз уж мы видимся впервые. Когда она начала что-то говорить о себе (помню, что в рассказе фигурировали её собаки), я сидела и думала: что происходит? Какие собаки? Я тут вся в чувствах, а она про своих собак, что это такое вообще. Спустя два года я думаю, что именно то, как активно (по сравнению с моей предыдущей психологиней) она предъявляла себя на наших встречах, позволило мне заметить её как полноценную участницу нашего взаимодействия, что, в свою очередь, благотворно повлияло на мои отношения с другими людьми: я начала видеть не только своё отражение в их глазах, но и их самих.

Конечно, это не значит, что моя терапевтка меня не слушает или много говорит о себе; я по-прежнему занимаю большую часть пространства в нашем контакте, но я ощущаю этот контакт, даже когда она молчит. Лучше всего при этом я запоминаю те моменты, когда она реагирует каким-то неожиданным, порой даже нелепым или раздражающим образом: например, она может заливисто рассмеяться в ответ на какие-то мои слова, которые мне самой не кажутся настолько уж забавными. Раньше меня это немного выбивало из колеи, но потом я осознала, как сильно этот смех ассоциируется у меня с ней, он стал частью её образа, живущего во мне.

Я помню, как в разговоре о моей бисексуальности, которую я тогда пыталась осмыслить, она поделилась, что ей тоже нравятся женщины. Помню, как она предложила, если будет нужно, помочь мне с оформлением документов для поездки на учебу в Литву после начала пандемии (я не воспользовалась этим предложением, но оно осталось со мной как что-то, что моя терапевтка была готова сделать для меня сверх нашего привычного взаимодействия). Помню, как она выразила готовность говорить о моём страхе смерти в тот момент, когда её муж лежал в больнице в тяжёлом состоянии — и помню, как искренне меня волновала эта ситуация. Возможно, это не универсально, но для меня оказалось очень важным увидеть мою терапевтку не только как специалистку (которой она, безусловно, является), но как живого человека, способного быть спонтанным, неидеальным, неудобным. Мне кажется, что в нашей работе легко войти в роль всепонимающего слушателя, который всегда говорит только правильные слова; я сама стараюсь всеми силами этого избегать (хоть и не всегда успешно), и она своим подлинным присутствием очень мне в этом помогает.

«Здравствуй. Мне очень нравится твой канал, за пару дней перечитала на нём все посты — вдумчивые, “открытые”, никого не унижающие, и темы глубокие, интересные. Заставило задуматься над многими вещами, на какие-то посмотреть с другой стороны.

У меня вопрос, наверное, банальный. Никогда не было длительных отношений, влюблялась, но невзаимно, и через месяц бросали. В последнее время очень мучает мысль, что так и провела юность в одиночестве, хотя так мечтала о родственной душе, общении, влюблённости. Чувствую, что сейчас у меня как будто рубеж, и таких чувств, разговоров, которые могли бы быть, не было, и уже не может быть. Когда эта мысль приходит, всё из рук валится, по ночам плохо сплю, с трудом делаю только то, что надо, желания о будущем куда-то пропали.
Не хочу просить совета, что с собой делать, скорее, какого-то другого, стороннего взгляда. Заранее спасибо за ответ)»

Привет! Спасибо за тёплые слова. Когда я читала ваш вопрос, я думала о том, как сильно наша культура сконцентрирована на идее романтической любви. Она представляется будто бы единственным способом испытать любовь вообще, а отсутствию романтических отношений противопоставляется исключительно одиночество. А ещё зачастую такая любовь уравнивается с влюблённостью, и по остроте и интенсивности чувств судят об их глубине. Мне же кажется, что влюблённость — это далеко ещё не любовь; она может перерасти в неё, а может просто схлынуть, оставив после себя ощущение недоумения: «и этот-то человек казался мне самым важным в мире?». Даже если предположить, что во взрослом возрасте невозможно испытать такую влюблённость, как в юности (в чём я, на самом деле, тоже не уверена), это совершенно не значит, что в нём не остаётся места сильным чувствам и важным разговорам. Мне кажется, что даже наоборот: умение любить глубоко и преданно, заботиться о другом человеке как об отдельном значимом существе, а не использовать его для заполнения пустот внутри себя, приходит вместе с внутренней зрелостью, которая мало кому присуща в совсем юном возрасте.

А ещё я думаю о том, что любовь — это не результат отношений с одним конкретным человеком, а сила, которая живет внутри нас. Эрих Фромм замечательно пишет об этом в книге «Искусство любить». Он говорит о любви как об активном процессе, а не пассивном состоянии, где акцент делается на том, чтобы «любить», а не «быть любимым». Такая любовь — это позиция, отношение к миру; она строится на бескорыстной заботе, уважении, отзывчивости и может быть направлена далеко не только на романтического партнёра. Я могу любить близкого человека или кого-то, с кем у меня нет близких отношений, но чьё существование само по себе наполняет меня радостью; могу любить животное, идею, своё дело, страну, мир как таковой. Я думаю, что такая «ненуждающаяся любовь», какой описывает её Фромм — любовь как подарок, а не как требование — в определённом смысле не может быть невзаимной: сам акт душевной отдачи изменяет человека и обогащает его. Говоря словами Фромма, в такой любви «награда следует, но её нельзя преследовать». Мне кажется, что поиск контакта с этой внутренней силой мог бы помочь вам обратить взгляд в будущее, а не в прошлое — и, возможно, увидеть, что на самом деле всё только начинается.

#поговоритьобэтом

Задать вопрос можно в личные сообщения (@seasounds) или анонимно по ссылке.

«Аллен против Фэрроу» — четырёхсерийный документальный фильм HBO, подробно рассказывающий о том, как Вуди Аллен подвергал свою приёмную дочь Дилан сексуализированному насилию. Сама история обсуждается в публичном поле далеко не впервые: на Аллена после изнасилования пытались завести уголовное дело, он судился с матерью Дилан Мией Фэрроу за опеку над дочерью (как выясняется, к такой тактике нередко — и с успехом — прибегают мужчины, которых бывшие партнёрши обвиняют в насилии над ребёнком), сама Дилан и её брат Ронан, уже будучи взрослыми, публиковали тексты об этом. Но многие до сих пор воспринимают кейс Аллена как «мутный»: вроде бы Дилан говорит одно, а вот её брат Мозес — другое, да и вообще, представить себе Вуди Аллена в роли растлителя детей как-то трудно... Да что там говорить, до выхода фильма я сама, не углубляясь в произошедшее и не зная подробностей, уже успела усомниться в правдивости слов Дилан. Почему именно в этом случае не верить обвинениям казалось таким соблазнительным и простым?

У Марии Кувшиновой есть замечательный текст о том, почему миф о гениальном режиссёре-демиурге, который в гордом одиночестве выстраивает свою уникальную авторскую вселенную, на самом деле является порождением патриархального и авторитарного дискурса. «Аллен против Фэрроу» показывает режиссёра, который не только сам является воплощением этого мифа, но и строит свою личную жизнь на его основе. Гениальному режиссёру дозволено всё, поэтому Аллен соблазняет другую приемную дочь Мии Фэрроу, Сун-и Превен, которая на тот момент была ещё школьницей, и объявляет это любовью. Более того, он использует свой «роман» с Сун-и, чтобы сместить фокус с обвинений в сексуализированном насилии. Аллен с помощью целой команды пиарщиков выстраивает нарратив вокруг ещё одного мифа — об отверженной женщине, которая готова на что угодно ради мести вероломному возлюбленному. Он обвиняет Мию Фэрроу в том, что, узнав об отношениях Аллена с её дочерью, она настроила против него Дилан с целью очернить режиссёра. СМИ и публика с удовольствием съедают этот нарратив, ведь поверить в то, что Миа Фэрроу — истеричка, а Дилан — чрезмерно внушаемый ребёнок, куда проще, чем в то, что всенародно любимый режиссёр, символ Нью-Йорка, остроумный и самокритичный Вуди Аллен — насильник. Одним из самых жутких моментов в фильме для меня стал эпизод из интервью с Алленом, в котором он, иронически посмеиваясь, говорит: «Ну это же просто нелогично — становиться растлителем детей в пятьдесят семь лет. Если бы я хотел насиловать детей, у меня для этого было полно возможностей в прошлом». Лично мне это напоминает риторику другого известного любителя насилия — если бы хотели, довели бы дело до конца, ага.

Режиссёров фильма упрекали в том, что в нём представлена сторона обвинительницы, но не обвиняемого — что не является правдой, поскольку в фильме цитируются и многочисленные интервью Аллена, и его автобиографическая аудиокнига. И хотя авторы «Аллена против Фэрроу» заявляют, что охотно пообщаются с Вуди, если тот согласится (на момент съёмок сам Аллен и его жена Сун-и отказались от предложения принять в них участие), мне лично кажется, что Аллен не нуждается в ещё одной площадке для высказывания. У него их и так предостаточно — десятки телепередач и публикаций в крупнейших журналах были посвящены «необычной истории любви» Аллена и Сун-и и «мести» Мии Фэрроу, якобы промывшей мозги своей дочери настолько, что и спустя десятки лет она не отказывается от своих «ложных воспоминаний».

🔽🔽🔽

🔼🔼🔼

Хватит. Настало время услышать историю Дилан, рассказанную ей самой во всех мучительных подробностях. Для зрителя это порой становится нелёгким испытанием — уж, казалось бы, насколько я должна быть закалена работой с темой сексуализированного насилия в детстве, но и меня местами тошнило, хотелось плакать, я испытывала бессилие и ярость. Но и восхищение, и радость от того, что наконец-то голос этой бесстрашной женщины звучит так громко, я тоже чувствовала. Времена меняются — ещё лет десять назад выход такого фильма на крупной стриминговой платформе был бы просто невозможен. И меняются они к лучшему, в это я верю твёрдо.

#рекомендации

Когда-то я увлекалась историями про маньяков и всяким радикальным кино, исследующим природу зла. Рассказы про ужасное заставляли что-то неприятно шевелиться внутри живота, и в этом ощущении было нечто завораживающее. Зло, подкрашенное искусством, казалось многообразным, сложным, интересно-опасным. Я и в себе находила тёмные глубины и долгое время строила на этом свою идентичность. (В романе «Моя тёмная Ванесса», который я сейчас читаю, учитель, совративший школьницу, говорит ей: «когда мы вместе, тьма внутри меня словно поднимается на поверхность и соприкасается с тьмой внутри тебя». Когда я прочла эту фразу, то подумала, что в пятнадцать лет она сразила бы меня наповал — стопроцентное попадание в то, какой я тогда хотела себя видеть).

С отвращением наблюдая за тем, что происходит сейчас вокруг «скопинского маньяка», я понимаю, что всё изменилось. Мне перестало быть интересно зло: теперь оно кажется тупым, пустым и мерзким. «Я не знаю, как можно описать Мохова, его интересовало только насилие. Никаких его качеств как человека я не заметила» — эта фраза из интервью Екатерины Мартыновой, которую маньяк три с половиной года держал в сексуальном рабстве, кажется мне очень показательной. На самом деле бесконечным разнообразием проявлений, мощью и красотой обладает добро; то, как люди могут быть друг с другом, помогать друг другу, наполнять существование смыслом, преодолевать самые чудовищные вещи и находить из своей боли дорогу к миру — вот что завораживает меня сейчас. Я верю, что то живое внутри нас, что делает нас людьми, ведёт нас навстречу друг другу, а не разводит по разные стороны баррикад, поэтому любое насилие в моём представлении является насилием не только над конкретным человеком, но над человечностью вообще. И всё моё существо сейчас совершенно искренне восстаёт против этого.

«В конце концов человек изобрел газовые камеры Освенцима; однако человек был также и тем, кто, не теряя достоинства, шел в газовые камеры с молитвой на устах» — писал Виктор Франкл. Я не могу закрыть глаза на первое — но сейчас я хочу больше знать о втором. Хочу слышать голоса тех, в ком торжествует жизнь, а не смерть. Это куда интересней.

Вопрос, пришедший как отклик на этот текст:

«Как справиться с “пропагандой”? Большая часть того, что говорят официальные сми, противоречит моему пониманию здравого смысла и правил приличия. Будто бы рядом есть параллельная вселенная, состоящая из перевёрнутых фактов и лжи. С одной стороны, я не могу это принять как норму, с другой — она постоянно вторгается в мою повседневную жизнь с новыми запретами, “иноязом” и угрозами.»

Привет! Не думаю, что здесь есть универсальный способ справляться — каждый сам выбирает ту позицию, которую он занимает по отношению к происходящему. Могу поделиться с вами тем, какие ответы я нахожу для себя — возможно, что-то из этого откликнется и вам.

Во-первых, я стараюсь фильтровать информацию: не погружаться в её потоки полностью, а выбирать то, что правда кажется мне важным. Условно, я не знаю и не хочу знать, что пишет в своих соцсетях Маргарита Симоньян, а вот статью о законе, регулирующем просветительскую деятельность, скорее прочту (пусть и не сразу — мне часто нужно время, чтобы собраться с духом для чтения тяжёлых, беспокоящих текстов).

Во-вторых, я ищу, на что опереться. Читаю активисток и журналисток, занимающихся значимыми для меня вещами, ищу заслуживающие доверия источники, выбираю те способы влиять на мир, которые в данный момент мне подходят (от финансовой поддержки НКО и подписания петиций до участия в митингах). У меня уже давно нет сверхожиданий — я не думаю, например, что мой выход на улицу напрямую повлияет на власть, но активные действия любого рода считаю необходимыми для того, чтобы ощущать себя субъектом, автором своей собственной жизни, а не объектом воздействия внешних сил (об этом был замечательный пост у Дарьи Серенко).

В-третьих, я стараюсь смотреть на реальность вокруг себя как на вызов, который бросает мне жизнь. Страдания, тревоги и невзгоды являются неизбежной частью существования, но только от меня зависит, смогу ли я отнестись к ним как к задаче, смогу ли смотреть в лицо жизненным трудностям, а не пытаться спрятаться от них. Я осознаю опасность, в которой нахожусь постоянно; я могу подвергнуться насилию и не получить защиты от государства, могу лишиться дохода, могу сесть в тюрьму. Это пугает, но какое-то время назад я поняла, что больше не хочу делать личную безопасность руководящим принципом своей жизни — я стремлюсь к тому, чтобы жить в соответствии со своими ценностями, и хотя я нередко терплю неудачи на этом пути, меня поддерживает мысль о том, что, как бы моё государство ни пыталось лишить меня свободы, настоящая свобода находится у меня внутри.

#поговоритьобэтом

Задать вопрос можно лично: @seasounds или по ссылке.

Могу ли я помочь человеку, если никогда лично не сталкивалась с тем, через что он проходит?

Идея о том, что схожий жизненный опыт способствует взаимопониманию, кажется мне довольно распространённой. Я согласна с тем, что это помогает находить общий язык в повседневном общении, но не уверена, что в психотерапии дела обстоят так же. Если переживания клиента чересчур отзываются в моём личном опыте, велика вероятность, что вместо погружения в его восприятие я буду опираться на своё, что как раз-таки препятствует пониманию. Цель терапии для меня — увидеть уникальный способ бытия конкретного человека, узнать, какими смыслами он наделяет события своей жизни, осознать его как принципиально другого, отличного от меня. Я стараюсь отлавливать моменты, когда вместо вслушивания в слова клиента начинаю вспоминать что-то своё; несмотря на часто возникающую в таких случаях иллюзию, что мне очень хорошо понятно, о чём мы говорим — ведь со мной это тоже случалось! — в реальности обычно бывает как раз наоборот: мой опыт рискует стать заслонкой между мной и клиентом. Скажем, хотя к более глубокому изучению темы расстройств пищевого поведения меня привела моя личная история, сейчас я осознаю, что именно эта история рискует ослабить мою способность погрузиться в жизненный мир клиента с РПП, поэтому в этой теме я стараюсь быть вдвойне внимательной к проведению границы между собственными воспоминаниями и рассказом клиента.

С другой стороны, если я совсем далека от того, о чём говорит клиент, то некоторые вещи, которые он подразумевает, но не произносит вслух, могут оказаться в моей слепой зоне. Поэтому, например, для работы с транс-персонами цисгендерным психотерапевтам желательно иметь теоретическую подготовку — тогда клиентам не придётся за свои деньги проводить ликбез по теме, а специалист будет более чётко понимать, о чём идёт речь и в какую сторону стоит смотреть.

Для меня как для экзистенциальной терапевтки важно также иметь личный опыт взаимодействия с общечеловеческими трудностями. Если вопросы выбора, свободы, ответственности, любви, смерти остаются для меня абстракцией, я вряд ли смогу помочь своим клиентам найти в себе мужество посмотреть этим вопросам в глаза. Мне очень нравится, как об этом пишет психотерапевтка Эмми ван Дорцен: «Реальное понимание напряжённости и причастность к противоречиям человеческого бытия должны быть опытом, получаемым из первых рук и постоянно. <...> Быть опрокинутым со своего пьедестала и погруженным в поток жизни — это единственная гарантия поддержания в себе установки на поиск». Эмми, которая занималась, кажется, всем, что только возможно в рамках нашей профессии, соединяя академическую работу с психотерапевтической практикой и личной жизненной активностью, явно знает, о чём говорит. И для меня моя работа с клиентами становится постоянным напоминанием о том, как важно давать себе быть живой, не замыкаться в рамках исключительно профессиональных интересов, оставаться открытой миру со всеми его радостями и горестями, как бы трудно это ни было. И мне кажется, что если я сама ощущаю себя распахнутой навстречу существованию, у меня есть шанс заразить клиентов таким же любопытством к жизни, вне зависимости от того, насколько отличаются наши индивидуальные способы её проживать.

«Как вы думаете, какая интенсивность встреч (N раз в месяц) с психологом оптимальна? Можно ли говорить о “среднем” для всех темпе?»

Привет! Во многом ответ на этот вопрос зависит от подхода, в котором практикует терапевт. Скажем, сеттинг психодинамической психотерапии нередко предполагает встречи несколько раз в неделю, и я встречалась с мнением о том, что это помогает интенсивности процесса: меньше времени уходит на обсуждение актуальных событий и введение терапевта в курс дел клиента, и больше — на глубинную работу. У меня мало опыта такой работы, и я скорее рассматриваю частые встречи как меру кризисной помощи, например, клиентам с суицидальным риском.

Знакомые мне экзистенциальные терапевты чаще всего принимают клиентов раз в неделю, и мне самой такая частота кажется оптимальной, хотя я предполагаю, что ориентация нашего подхода на свободу и творчество оставляет тут некоторое пространство для экспериментов. Мне нравится фраза моей супервизорки: «шаг в терапии — два шага в жизни», и я думаю, что время между встречами необходимо для осмысления происходящего на сессиях и воплощение новых идей и открытий в жизнь. При этом слишком редкие встречи могут сделать процесс чересчур прерывистым, когда теряется связь между сессиями, и терапия превращается скорее в точечное консультирование по запросу. Поэтому, хотя у меня есть клиенты, с которыми я встречаюсь раз в две недели, я со временем перестала соглашаться на такую частоту на начальном этапе работы, в первую очередь потому, что мне самой бывает нелегко поддерживать внутри себя непрерывность контакта с новым человеком, если я вижу его так редко. Из любого правила есть исключения, конечно, и наверняка есть люди, которым лучше всего будут подходить более редкие или более частые встречи, поэтому если у психолога есть желание и физическая возможность проявлять гибкость в этом вопросе, то почему бы и нет.

#поговоритьобэтом

Задать вопрос можно в личные сообщения: @seasounds или по ссылке.

Посмотрела идеальный фильм, снятый будто бы специально для меня. Называется «Мой учитель-осьминог» — это документалка о человеке, который на протяжении года каждый день нырял в холодную воду у побережья Южной Африки, чтобы следить за жизнью обитающей там самки осьминога. Впрочем, «следить» — наверное, неправильное слово; герой погружается в подводный мир настолько, что в какой-то мере становится его частью, и ему удаётся завести настоящую дружбу с этим совершенно не похожим на нас (и вообще-то не слишком социальным) животным, которое тем не менее оказывается способно к глубокому близкому контакту.

Я очень люблю осьминогов. Настолько, что один из них даже живёт у меня на руке в виде татуировки. Меня завораживает их невероятная способность к трансформации и уникальный интеллект, позволяющий им обводить вокруг пальца самых опасных хищников (как раз такая борьба показана в одном из самых драматичных эпизодов фильма). И, если говорить в целом, я смотрю на человека как лишь на одного из представителей многообразного и сложного живого мира, к которому мы привыкли относиться свысока. «Мой учитель-осьминог» как раз показывает, какой удивительный опыт может получить человек, готовый вместо противопоставления себя природе осознать себя её частью и прийти в чужой мир с уважительным и смиренным любопытством.

Для меня это фильм о том, что такое отношения. О бережной любви, уважающей автономию другого. О способности выходить за пределы себя в контакте с другим живым существом, и о том, как такой контакт преображает обоих. В нём хорошо буквально всё: прочувствованный и при этом не высокопарный закадровый текст, нежная музыка, головокружительной красоты и сложности съемки. И, конечно, история жизни и смерти осьминога, подарившего свою дружбу человеку.

Надеюсь, количества восторженных эпитетов в моём тексте хватит на то, чтобы вдохновить вас на просмотр, благо найти фильм нетрудно — его выпустил Нетфликс.

#рекомендации

«Привет. Спасибо за возможность задать вопрос. Я вчера сильно поссорилась с мамой. Из-за этого сейчас чувствую сильную злобу, в голове представляю как убиваю её, про себя браню её разными словами. Чувствую из-за этого вину и стыд, потому что с мамой так нельзя. Ещё чувствую тревогу, что становлюсь плохим человеком, как отец. Он много пил и избивал маму. Я сегодня и вчера несколько раз ударила своего щенка, потому что он не понимает команды некоторые, у меня нет терпения и я срываюсь на него. Хотя понимаю, что это злость из-за мамы. Мама у меня беспомощная, жертвенная. Поссорились из-за того, что я хотела продать квартиру и уехать в другой город, в какой — говорить не хотела. Квартира у неё есть своя, трёхкомнатная, так что на улице я её не оставляю. Она назвала меня тварью, сказала, что я неблагодарная, что они всю жизнь копили с отцом (он умер), а я её не благодарю и не хочу ей говорить, куда уезжаю, говорит, что я эгоистка. Теперь я думаю, что скорее всего так и есть, но моя ненависть к ней стала ещё больше. Я не хотела говорить, куда уезжаю, потому все разговоры о переездах приводили к скандалам и к тому, что она критиковала мой выбор города, либо хотела уехать со мной. Сейчас хочу найти работу, уехать в другой город, ничего не говоря и взять квартиру в ипотеку, а ей все оставить. И полностью перестать общаться с ней. У меня такой вопрос, выходит ли так, что я агрессивная и подвергаю свою мать (и собаку) насилию? Могу ли я быть склонна к абьюзу, и если да, то как мне это "лечить"?»

Привет! Я думаю, что важно разделять чувства и поведение. Эмоции мы можем испытывать самые разные, порой они бывают крайне интенсивными, но сами по себе они нейтральны в том плане, что не имеют этической окраски: не бывает плохих и хороших чувств, мы не выбираем свою эмоциональную реакцию на события, но можем попытаться понять, о чём она говорит. Скажем, гнев может быть ответом на нарушение границ, может свидетельствовать о неудовлетворенной потребности, а может помогать справляться с ощущением бессилия — в том числе в тех случаях, когда оно возникает как реакция на чужую беспомощность. Есть большая разница между фантазиями об убийстве и реальным убийством, между вашими мыслями и чувствами по отношению к маме и абьюзивным поведением вашего отца. Думаю, что если вы попробуете сфокусироваться на поиске смысла ваших переживаний вместо того, чтобы наказывать себя за них, вам будет легче справляться со своими чувствами, не прибегая к деструктивному поведению.

В вашем рассказе я вижу только одно описание насильственных действий с вашей стороны — там, где вы пишете, что ударили своего щенка. К сожалению, иногда невозможность как-то переработать сильные чувства ярости и бессилия приводит к тому, что они берут верх и толкают нас на поступки, которые мы на самом деле не хотим совершать. Тут я бы предложила вам прислушаться к себе, постараться понять, что именно с вами происходит в те моменты, когда вы не можете удержаться от удара, и задать себе вопрос — что могло бы помочь вам справляться со своим состоянием более бережным к себе и другим способом? Скажем, если вы видите связь между злостью на маму и агрессией в сторону щенка, то существует ли возможность найти какой-то иной выход этой злости (покричать в подушку, или побеситься под тяжёлую музыку, или написать маме письмо, а потом порвать его)?

Для того, чтобы искать конструктивные способы взаимодействия со своим гневом (который сам по себе, повторюсь, является совершенно нормальной эмоцией), необходимо брать на себя ответственность за свои действия, но учиться при этом не гнобить себя за них. В моей жизни тоже, к сожалению, бывали моменты, когда я не справлялась со своими чувствами и вредила другим, и я помню, какой жгучий стыд ощущала потом, поэтому понимаю, как это может быть непросто, но всё же — я верю, что сочувствие к себе в сочетании с желанием изменить своё поведение помогает гораздо лучше, чем нападки на себя, которые лишь увеличивают объём агрессии и боли, но не ведут к освобождению.

#поговоритьобэтом

В такие моменты, как сейчас, у меня возникает ощущение, что я живу две жизни. В одной я выхожу на мирную акцию протеста с рюкзаком, набитым вещами, которые могут понадобиться мне в отделении полиции и суде. Выхожу, пытаясь внутренне подготовиться к тому, что меня могут избить, и гадая, успею ли я в случае задержания написать клиентам и подруге, обещавшей присматривать за моими котами, до того, как у меня отберут телефон. В этой жизни сумеречным фоном идёт постоянный поток новостей об обысках, арестах, уголовных делах, полицейском насилии, безумных законах. Эта жизнь создаёт ощущение, будто бы я оказалась на войне, упустив момент начала боевых действий.

Во второй жизни я праздную день рождения в модном ресторанчике рядом с домом, хожу на бурлеск-вечеринку, обсуждаю квир-теорию на курсе по работе с ЛГБТ+ клиентками и клиентами. Завожу новые знакомства, пробую непривычные форматы отношений, планирую отпуск, покупаю билеты на Формулу-1. Эта мирная жизнь выглядит так, будто бы никаких боевых действий и не существует.

Поженить эти две жизни у себя в голове бывает непросто. Порой я испытываю чувство вины: «вот, Навальный голодает, а ты тут наслаждаешься хот-догом. Могла бы вместо этого в ОВД позвонить, спросить, почему не пускают адвоката к задержанным». Может казаться абсурдным продолжать жить своей мирной жизнью, когда людей вокруг сажают ни за что. Но я стараюсь напоминать себе о том, что мой отказ от радости не приведёт к уменьшению страдания других. Что если я истощу себя, пытаясь делать всё, что кажется мне важным, то в итоге я не смогу делать вообще ничего. Что, в конечном итоге, моя решимость жить, любить, творить и создавать позитивные связи с людьми сама по себе является вызовом власти, которая стремится лишить меня субъектности и голоса.

Думаю, выход из этой дилеммы для меня состоит в том, чтобы принять реальность и сопряженность существования обеих её частей: не пытаться выбрать что-то одно, не ругать себя за недостаточное погружение в общественное или, наоборот, за риск, которому я подвергаю личное, но искать способ проявляться в обоих этих контекстах в той степени, которая возможна для меня в текущий момент.