Людям, особенно чувствительным к стыду и вине, сейчас приходится непросто. То количество боли и порождаемой ею ярости, с которым мы все сейчас сталкивается, и так-то трудно выносить, а если ты с детства привык ощущать себя плохим, неправильным, никчёмным, то не принимать всю эту ярость на свой счёт и не назначать себя главным виновником происходящего вокруг ада становится совсем нетривиальной задачей.

Стыд парализует, придавливает к земле, порождает желание убежать, спрятаться, исчезнуть. Вина может, напротив, провоцировать лихорадочную деятельность, ведущую прямиком к выгоранию — ведь, сколько бы ты ни делал, всё ощущается недостаточным.

Парадоксальным образом меня поддерживает мысль о том, что в нынешних условиях никто из нас не может делать достаточно, потому что никто из нас не способен остановить войну. Мера нашей ответственности напрямую связана с тем (крайне небольшим) количеством власти, которое у нас есть. Но это не значит, что мы освобождены от ответственности полностью: да, мы не можем изменить мир, не можем отменить смерть, на можем победить насилие, но каждый из нас несёт ответственность за свои конкретные действия (или бездействие).

Когда приходит ответственность, вина и стыд отступают, потому что ответственность, по крайней мере, в моём представлении — это победа субъектности над энтропией, способ, которым я утверждаю себя в мире. И в этом смысле никакое действие, направленное на реализацию моих ценностей, каким бы маленьким оно ни казалось, не является бессмысленным. Я вижу, что людей, выступающих против войны, сейчас бросает между двумя крайностями, где на одном полюсе — абсолютная вина, а на другом — абсолютное бессилие. Мне кажется важным напоминать себе о том, что каждый из нас — всего лишь человек, не больше, но и не меньше, и стараться соотносить свои возможности и степень своей ответственности с реальностью, как бы трудно это ни было.

«Здравствуйте, Евгения. Мне 20 лет. С детства мне казалась странной идея обзавестись ребёнком. Я не понимала, для чего женщины это делают, т.к. процесс беременности и родов очень сложен и с психологической, и физической точек зрения. Да и помимо этого в жизни есть много интересных и важных вещей, которыми можно было бы заниматься. Так я раньше рассуждала, но и сейчас я понимаю, что меня никогда не тянуло и не тянет к детям, и даже испытываю тревогу и страх того, что я изменю своё мнение. Думаю, что это из-за давления со стороны семьи. Для маминых родителей важно, чтобы женщина имела семью и ребёнка, да и мама сама обожает детей, она всю жизнь проработала воспитателем. Я очень серьёзно отношусь к своему образованию и карьерному росту, достаточно гордый и упрямый человек от природы, возможно, прозвучит глупо, но мне не кажется, что, учитывая эти и некоторые другие мои особенности, я захочу обзавестись ребёнком. Во мне периодически возникает ужас и чувство, что я заранее рождена для принесения себя в жертву традициям и устоям из-за того, что я — женщина, с чем я не в силах совладать. Часто я кажусь себе глуповатой молодой девушкой, вроде тех, кто рьяно борется за чайлдфри, а через 10 лет рожает ребёнка. Хотелось бы узнать, как бороться с такого рода страхами и охладеть к мнению окружающих, которое зачастую давит на моё собственное мироощущение.»

Привет! Спасибо за вопрос. Начну с того, что репродуктивное давление со стороны родственников правда бывает трудно переносить, и я сожалею, что вы вынуждены с ним сталкиваться. Я поддерживаю вас в том, что никто, кроме вас самой, не может решать, как вам жить — ведь последствия любых принятых решений тоже ложатся на вас, и как бы кто-то из ваших родственников не мечтал понянчить ребёнка, не они будут его рожать, воспитывать и обеспечивать, поэтому и никакого права голоса в этом вопросе у них нет.

По вашему тексту кажется, что нежелание иметь детей является важной частью вашей идентичности, которую вы пытаетесь защитить от давления окружающих, оправдывая своё решение и перечисляя аргументы. Отсюда и страх, что в какой-то момент ваши чувства могут измениться — будто бы это будет означать, что вы сломались, предали саму себя. Я думаю, тут важно напоминать себе о том, что на самом деле у вас есть полная свобода выбора в этом вопросе. Не существует никакого «женского предназначения», и, к счастью, сейчас появляется всё больше вариантов того, как женщина может прожить свою жизнь, и всё больше возможностей для обеспечения своей финансовой независимости, позволяющей распоряжаться своим телом по собственному усмотрению. Из этой неотчуждаемой свободы рождается ещё одно следствие — со временем вы сами, ваши приоритеты и ценности могут измениться, не из-за того, что вы «прогнулись», а потому, что изменения вообще свойственны любому живому существу. Мне кажется, что сейчас вы боитесь утратить себя — как будто, если в какой-то момент вы ощутите желание иметь детей, все ваши предыдущие мысли на этот счёт обесценятся. Страшно представлять, что в будущем вы можете стать другим человеком — ведь вы с этим человеком незнакомы.

Я ни в коем случае не утверждаю, что ваша позиция обязательно изменится — есть множество людей, которые остаются чайлдфри на протяжении всей жизни, другие со временем приходят к решению завести ребёнка, и оба выбора, когда они сделаны свободно, имеют одинаковую ценность и право на существование. Я, скорее, говорю тут о возможности довериться себе — своему умению прислушиваться к собственным чувствам, опираться на себя и в любой жизненной ситуации принимать те решения, которые ощущаются наиболее аутентичными и правильными для вас. А какими именно они будут — время покажет.

#поговоритьобэтом

Задать вопрос можно в личные сообщения (@existential101) или анонимно по ссылке.

Война меняет всё, в том числе и психотерапию. Кому-то из клиентов становится трудно оставаться в терапевтическом процессе: теряется ощущение, что можно что-то сделать с чувствами бессилия, страха, безнадёжности; отсутствие возможности активно влиять на внешние обстоятельства парализует и порождает ощущение бессмысленности всего вокруг, в том числе и терапии. Некоторым людям становится стыдно говорить о себе и своих переживаниях, в особенности если они сами не были напрямую задеты войной (по крайней мере, физически). Я сама в первые недели будто бы утратила контакт со своей литовской терапевткой — в тот момент я могла нормально разговаривать только с людьми, которые проходят через то же, что и я, и принципиальное различие наших жизненных контекстов ощущалась слишком сильно, несмотря на неизменное сочувствие и поддержку с её стороны. Сейчас я вновь учусь быть с ней рядом — потому что на самом деле мне очень важно сохранять связи, особенно межнациональные, в период, когда связи так часто и болезненно разрываются.

Украинские терапевты теряют возможность работать с клиентами из России, российские клиенты с антивоенной позицией обнаруживают, что их терапевты разговаривают штампами про «всё не так однозначно» и «где вы были восемь лет», европейские профессиональные сообщества отказываются сотрудничать с коллегами из России и Беларуси. Многие отношения, длящиеся годами, распадаются, и это кажется понятным, но от того не менее горьким. Тем ценнее для меня те контакты, которые удаётся сохранить — с терапевткой из Литвы, супервизоркой из Латвии, коллегой и подругой из Украины. Вместе мы ищем способы переводить свою боль на общечеловеческий, понятный каждой из нас язык — вне зависимости от того, какой из языков мы считаем родным.

Ценностные совпадения и несовпадения терапевтов и клиентов в военное время начинают играть особенно важную роль. Кто-то из психологов пытается сохранять нейтральность (на мой взгляд, невозможную в нынешней ситуации), чтобы не осложнять отношения с клиентами открытым выражением своих убеждений, с которыми те могут оказаться не согласны. Но и в тех случаях, когда взгляды и ценности совпадают, может возникать напряжение — например, активная антивоенная позиция терапевта может вызвать у клиента стыд за то, что он «недостаточно делает». В таких условиях окончательно развеивается иллюзия того, что терапия может сосредотачиваться исключительно на внутренних психических процессах клиента и только ими объяснять происходящее в кабинете. Становится очевидным, что психотерапия, как и большинство явлений человеческой жизни, не может быть «вне политики»; катастрофа настигает и меняет всех — даже тех, кто не воспринимает её как катастрофу.

Нам всем придётся заново учиться помогать, быть рядом, сближаться — и увеличивать дистанцию, и расставаться тогда, когда поддержание отношений становится принципиально невозможным. Придётся заново учиться говорить — и пока мы можем лишь предполагать, как будет выглядеть новый терапевтический язык.

«Здравствуйте! Извините за очень неуместное переживание, но сильнее, чем принято, переживаю из-за возраста. Никак не могу принять, что летом мне будет 36. Чувствую себя лет на 8-10 моложе. И такие мысли бывают “вот зачем я всю молодость себя мучила и тревожилась, только успокоилась и вышла в ремиссию — как случается мировая катастрофа. Ощущение, что мое время истекло: молодость закончилась, и относительно мирное время закончилось, какой смысл у моей немолодой жизни теперь”. Это НЕ суицидальные мысли вовсе: жить, конечно, как-то надо, хотя бы назло, но для этого придется вообразить, что мне 26 и будто есть какие-то надежды еще.»

Привет! Мне в ваших словах видится горечь утраты, которую будто бы сложно признать и назвать — отсюда обозначение своих переживаний как «неуместных». Как пелось в одной хорошей песне, «мы все потеряли что-то на этой безумной войне»: даже те, кто не был затронут ей напрямую, сталкиваются с переживанием утраты — теряется ощущение безопасности и стабильности, представления о будущем становятся крайне неопределёнными, перекраивается образ себя и мира. В кризисные периоды нередко обостряется чувство вины за прошлое — кажется, что если бы можно было повернуть время вспять, то жизнь сложилась бы иначе (и, возможно, не пришла бы в ту точку, в которой мы находимся сейчас). Я думаю, тут важно разрешить себе признать свои потери и оплакать их. Что осталось в прошлом? Более крепкое здоровье? Друзья детства? Ощущение, что мир состоит из безграничных возможностей? Расставание с тем, что ассоциируется с юностью, действительно может быть болезненным, равно как и сожаления о том, что «лучшие годы» прошли не так, как хотелось бы.

Но если дать себе прочувствовать и принять эту боль, можно со временем обнаружить, что, хоть многое и было утрачено, многое же было приобретено. С годами нередко приходит лучшее понимание себя, умение справляться со сложными эмоциональными состояниями, более ощутимая опора на свои ценности. Развивается умение делать осознанный выбор, окружать себя надежными людьми, принимать решения в свою пользу, без оглядки на оценки и ожидания окружающих. Да, возможно, беспечная надежда на лучшее вне зависимости от обстоятельств уйдёт вместе с юностью, и тогда поддержание надежды потребует новых усилий: верить в то, что в жизни есть смысл и перспектива, вопреки всему, что мы знаем о жестокости и непредсказуемости мира — это вызов, и каждый из нас в какой-то момент решает, стоит ли его принимать. Мне кажется, что точно стоит.

#поговоритьобэтом

Задать вопрос можно в личные сообщения (@existential101) или анонимно по ссылке.

Отложенные последствия эмоционального шока, который я, как и многие, испытала 24 февраля, проявляются только сейчас. Обнаружила, например, что не даю себе ни во что включаться полностью, кроме волонтёрства — ни в работу, ни в отдых, ни в отношения; словно я не имею права жить, когда другие умирают. Поэтому жить разрешаю себе по чуть-чуть, без погружения, чтобы, не дай бог, не стать слишком радостной или довольной. Любые положительные эмоции, включая чувство удовлетворения от того, что я сделала что-то по-настоящему хорошо, на сто процентов, ощущаются как предательство самой себя времён начала войны — когда казалось, что радоваться я больше не смогу никогда. Думаю, так работает чувство вины, которое постепенно во мне поселилось: оно понуждает наказывать себя — не следить за здоровьем, перерабатывать, переедать — будто бы через это я смогу хоть как-то искупить тот кошмар, к которому не имею непосредственного отношения, но за который всё равно ощущаю себя ответственной.

Конечно, я понимаю, насколько эти переживания иррациональны, разрушительны, и, самое главное, бесполезны — очевидно, что никому в Украине не станет лучше от моих страданий. Наоборот, всё то конструктивное и осмысленное, что я могу делать в сложившихся обстоятельствах, требует ясного ума и энергии, которых не будет без достаточного количества сна, движения и отдыха. Я часто сталкиваюсь в работе с клиентами с этим диссонансом между убеждениями и чувствами, ценностями и ощущениями. Я в таких случаях стараюсь поставить свои эмоции под вопрос, посмотреть на них не как на руководство к действию, а как на источник информации: о чём они говорят мне? В данном случае я вижу свои чувства как проявления осложнённой травматической реакции, и мне важно её фиксировать, ведь, по моим ощущениям, многие люди, от чьего имени без их согласия сейчас совершаются зверства, переживают нечто похожее. Об этом трудно говорить, потому что одним из аспектов этой травматической реакции является бесконечное сравнение в духе «вот у людей разрушены дома и умерли близкие, а ты чего разнылась?». Поэтому для меня сам этот текст — шаг в сторону более продуктивного и осознанного проживания происходящего, проживания, ведущего не к саморазрушению, а к осмысленному действию и активной помощи другим.

«Женя, здравствуйте! Я уже год занимаюсь с психотерапевтом психоаналитического направления. За это время у нас было несколько странных и непростых для меня ситуаций. Например, терапевт в один момент сказала, что в течение нескольких недель будет встречаться только онлайн, хотя договаривались встречаться очно, и не соглашалась просто отменить встречи. Порой она довольно жёстко для меня критикует мои решения или отношения. Я обсуждала с ней, что мне тяжело даются такие “интервенции”, обсуждала уже и завершение терапии. Она призналась, что у неё почему-то со мной получается хуже работать, чем обычно. У меня же, видимо, активно включается “перенос” на неё привычных для меня неустойчивых отношений с другими, но, кажется, общение с ней только бередит старые переживания, а не позволяет как-то иначе их переживать. Я не чувствую к ней доверия, хотя кажется, что год терапии — уже не так мало. Все это создает тревожное, неприятное, безвыходное чувство, что я такая “сложная”, что даже с терапевтом не выходит построить отношения. Подскажите, какие вопросы себе задать, как понять, нужно ли мне продолжать, или можно считать, что отношения не сложились, отгоревать это и попробовать с кем-то другим? Терапевт говорит, что решать мне, что это мое время и деньги. А у меня внутри нет ориентира, на что опереться, чтобы выбрать — продолжать бороться или уже надо смириться, что не получилось.»

Привет! Судить о терапевтическом процессе со стороны непросто: терапия в некоторых случаях действительно может даваться нелегко, и это не всегда значит, что она не удалась. В случаях, когда основные трудности клиента или клиентки лежат в сфере отношений, они, скорее всего, будут проявляться и во взаимодействии с психологом; другой вопрос, что задачей терапевта в такой ситуации является прояснение того, что происходит в кабинете. Делать видимыми иррациональные процессы, такие как проекция, и через это проговаривание и исследование давать клиенту возможность быть в отношениях каким-то иным, новым способом — одна из ключевых, на мой взгляд, задач терапии. Через этот процесс, каким бы болезненным он ни был, постепенно должно расти и укрепляться чувство собственного достоинства клиента, базовое ощущение «я окей». По вашему же рассказу кажется, что происходит наоборот — чем дальше, тем больше вы чувствуете себя «сложной» клиенткой, неспособной к выстраиванию успешных отношений.

Из вопросов, которые имеет смысл себе задать, я бы назвала такие: первый — находится ли в терапии место чувствам, связанным с терапевтическими отношениями (тяжести, тревоге, безвыходности), и если да — то как именно терапевтка помогает вам осмыслять эти чувства и справляться с ними? Всё-таки, на мой взгляд, задача выстраивания отношений в первую очередь лежит на терапевте; вы, как клиентка, приносите в работу те способы быть в контакте, которые вам знакомы, а психолог, в свою очередь, помогает вам заметить их, исследовать, и при необходимости — изменить. Если вы ощущаете, что вся ответственность за отношения лежит на вас (неудивительно, если это так, учитывая слова терапевтки про «ваше время и деньги») — это тревожный звоночек. (Как, кстати, и фраза о том, что терапевтке с вами работается сложнее, чем с другими — такие вещи, по-хорошему, нужно нести в супервизию, а не вываливать на клиентов).

Второй вопрос я бы сформулировала так: приближает ли вас терапевтический процесс в том виде, в каком он существует сейчас, к вашим терапевтическим целям?

И третий: за что вы боретесь? Что именно удерживает вас в этих отношениях? Одно дело — если это ощущение смысла и пользы, несмотря на тяжесть самого процесса, другое — если это восприятие конца терапии как поражения, чувство вины или сожаление об уже потраченных усилиях и ресурсах. Какими бы сложными ни были терапевтические отношения, они не должны превращаться в тюрьму. И опереться тут можно в первую очередь на своё безусловное право выбирать — оставаться или уходить; и не просто выбирать, а делать выбор в свою пользу, исходя из своих интересов и потребностей.

#поговоритьобэтом

Работа психотерапевта является настолько требовательной и трудозатратной в том числе потому, что требует совершенно особого типа внимания — одновременно крайне сконцентрированного и свободно плавающего. Мартин Бубер писал об «объективном присутствии», требующем от терапевта одновременно находиться внутри отношений с клиентом и наблюдать за происходящим со стороны; без первого терапевтический процесс рискует утратить эмоциональную составляющую и превратиться в бездушный сбор анамнеза, без второго терапевт перестаёт быть терапевтом и превращается просто в собеседника. При этом «наблюдение со стороны» идёт сразу по многим направлениям: терапевт вслушивается в содержание речи клиента, обращает внимание на интонацию, выбор слов и выражений, мимику, язык тела; наблюдает за тем, какие чувства и мысли рождаются у него во взаимодействии с клиентом, что происходит с его телом; анализирует происходящее между ним и клиентом, замечает степень напряжения, старается уловить невысказанное… За время сессии терапевт принимает огромное количество решений — он каждую минуту выбирает, высказаться или промолчать, задать вопрос или отразить сказанное клиентом, откликнуться на ту или иную часть высказывания, сфокусироваться на содержании рассказа клиента или на происходящем здесь и сейчас в кабинете, углубиться в чувства или сосредоточиться на осмыслении.

Чем-то это напоминает медитацию — я держу в поле внимания все приходящие в голову мысли, озвучиваю те, которые кажутся действительно важными для процесса, а остальным даю спокойно уплыть. При этом если медитация (по крайней мере для меня) воспринимается как процесс скорее пассивный, то в работе я активна даже тогда, когда вроде бы просто молчу и слушаю, ведь молчать и слушать — это тоже выбор, и мне важно постоянно отдавать себе отчёт в том, чем именно этот выбор продиктован. Я бы сказала, что сочетание высокой степени концентрации с умением давать вниманию свободно перемещаться между «я», «ты» и «мы» позволяет реагировать на происходящее в терапии одновременно естественно и осмысленно. Когда мне удаётся по-настоящему погрузиться в мир клиента, верные слова или уместные паузы рождаются как бы сами собой, без специального усилия — и тем не менее это является плодом огромной работы. Конечно, такое полное погружение не всегда оказывается возможным, но моменты, когда это происходит, приносят ни с чем не сравнимое чувство удовлетворения — и, я уверена, ощущаются клиентами как опыт подлинного соприсутствия, целительный сам по себе.

«В моей семье два года назад произошла чудовищная трагедия — мой отец попал в смертельное ДТП. Папе было всего 55 лет, он был очень жизнерадостным человеком, моей опорой. Мы во многом похожи, и для меня это всё равно что оторвать половину своего сердца. Первый год после трагедии рядом со мной почти всегда были подруги. Спустя четыре месяца из жизни ушла бабушка — зеркало моей души. Я безумно любила её и была просто разбита. Все это было внутри, а снаружи я старалась уберечь маму от лишних тревог. Я просто не могла в такой момент думать о себе, всё, чего я хотела — это хоть как-то помочь маме и стать для неё опорой. Спустя два месяца моя двоюродная сестра объявила о своей свадьбе и пригласила на неё всю папину родню, и этот её поступок стал для нашей семьи резонансным в силу национальной принадлежности в том числе. Как правило, в случае смерти близкого родственника свадьбы откладываются, в течение года считается постыдным посещать торжества. Я очень разозлилась на родню, которая буквально полгода назад хоронила младшего брата, и теперь отправлялась на свадьбу папиной племянницы. Для меня это был мрак и позор, я просто не могла поверить, что близкие мне люди способны на такое. Всё это отразилось на моей жизни, на моем отношении почти ко всем. Спустя год мои подруги уже активно занимались своими делами, и наше общение сокращалось. Я чувствовала себя чужой, они вовсю готовились к предстоящей поездке в Америку (за месяц до того, как папы не стало, мы получили визы,
мы втроём планировали отправиться туда ближайшим летом). Мне было неприятно слушать их рассказы об этом. Я безумно завидовала им, я прекрасно понимала, что никто не виноват в случившемся, но меня не покидало чувство, как будто мою привычную жизнь у меня отобрали, и теперь её проживают все остальные. Я не могу пережить эту боль, не в силах смириться с утратой. К сожалению, нет ни одного человека, который оказал бы мне ту поддержку, на которую я так рассчитываю. Как мне заставить себя вернуться к прежней жизни и начать действовать?»

Привет! Сочувствую вашей утрате, видно, что вы очень глубоко её переживаете. Читая ваш текст, я предположила, что, возможно, стремясь оградить маму от своей боли, вы не дали себе возможности по-настоящему выразить и прожить её, поэтому сейчас она ощущается практически так же остро, как два года назад. На самом деле для горюющего человека и гнев, и зависть, и тоска — это совершенно естественные чувства, но если не давать горю достаточно места, оно может «застыть», создав ощущение, что жизнь продолжается у всех вокруг, но только не у вас. В таком состоянии замершего горевания идея о том, чтобы «вернуться к прежней жизни и начать действовать», как вы пишете, может ощущаться как предательство памяти тех людей, которые ушли из вашей жизни.

То, что я напишу сейчас, возможно, звучит банально, но иногда самые простые истины лучше всего выражаются именно через банальность. Смерть родителей и других старших родственников может переживаться очень болезненно, но приходится признать, что эта боль — часть естественного порядка вещей. Приводя новых людей в мир, мы заранее знаем, что когда-то нам придётся их оставить. И я думаю, что любой заботливый родитель мечтает в первую очередь о том, чтобы его дети жили максимально полной и счастливой жизнью, на которую они способны. При переживании утраты может возникать ощущение, будто бы и наша жизнь закончилась вместе с жизнью тех, кто погиб, и нужно похоронить себя вместе с ними; но мне кажется важным не принимать это ощущение на веру, а скорее рассматривать его как сигнал того, что работа горя ещё не завершена. Помочь ей можно разными способами — через разговоры с близкими об ушедшем человеке, письменные практики, психотерапию.

Простить себя и окружающих за то, что вы и они остались живы, а дорогие вам люди — нет, может быть очень непросто; но, пожалуй, именно в этом я вижу дорогу к тому, чтобы вернуть себе ту жизнь, которую отобрало у вас горе.

#поговоритьобэтом

Задать вопрос можно в личные сообщения (@existential101) или анонимно по ссылке.

Как смеет эта сирень цвести,
ведь в мире идёт война.
Прости её. И себя прости,
Что живы ты и она.

Эти строки из стихотворения Али Хайтлиной я прочла на второй день терапевтической группы, в которой была участницей. Так бывает, что случайно увиденное попадает в самое сердце, будто было написано специально для меня. На группе я пыталась рассказать о том, как переживаю войну, и не могла найти способ сформулировать эти переживания так, чтобы их можно было с кем-то разделить. Среди них было и чувство вины, рождающееся из ощущения, что я не заслуживаю жить нормальной жизнью, когда моя страна калечит и убивает жителей другой страны. Читая это стихотворение, я вдруг поняла, что ищу способ искупить свою вину и быть прощённой другими, тогда как на самом деле никто не сможет простить меня за то, что я жива, кроме меня самой.

Через день после группы я уехала на море, где несколько дней общалась с друзьями, ела фрукты, плавала и спала. Идиллические пейзажи и довольные жизнью туристы из преимущественно европейских стран создавали иллюзию того, что в мире всё спокойно, но реалии войны не давали о себе забыть: местные жители, сочувственно расспрашивающие мою украинскую подругу о происходящем, дети, играющие в бассейне в Россию и Украину — дыхание боли и смерти посреди покоя и жизни. За эти дни я пришла к мысли о том, что мне самим фактом моего рождения была дана важнейшая ответственность — ответственность за свою жизнь, и если я позволяю себе погружаться в стыд, вину и самоуничижение, это значит, что я недостаточно хорошо справляюсь с этой ответственностью. Я должна это самой себе — беречь своё тело и разум, давать отдых душе. Это не значит, что стоит пренебрегать ответственностью перед людьми и миром в целом — напротив, чем лучше я выполняю долг перед собой, там больше у меня сил на то, чтобы быть с другими.

Это простая мысль, я даже уже писала о чём-то похожем; но мне важно сейчас зафиксировать новый ракурс, с которого я смогла посмотреть на заботу о себе. Приходится признать, что теперь я живу в мире, где идёт война, которая касается меня лично — не физически, но душевно и ценностно. Этот факт разрушил иллюзии о безопасности, прогрессе и справедливости, которые всё ещё у меня оставались. Эту реальность невозможно постичь, и одновременно она стала привычным — даже не фоном, но базисом того, что со мной происходит. Но пока моя жизнь продолжается, худшее, что я могу с ней сделать — это перестать её жить до того, как она закончится. Я просто не могу себе этого позволить.

Долго не могла писать, потому что пыталась вытащить себя из ямы, в которую меня отбросило после Кременчуга. Не знаю, почему именно это страшное событие среди всех других страшных событий так сильно ударило по моему ощущению собственной ценности, но вышло именно так — меня заволокло каким-то мраком, и в последующие дни пришлось буквально с боем возвращать себе чувство собственного достоинства и права на жизнь. На терапии поняла, что процесс выползания из мрака на свет даётся мне так нелегко в том числе потому, что в глубине душе я верю, что должна страдать, должна быть несчастна, будто бы это единственный способ искупить ту огромную вину, которую я на себя взвалила. Проблема в том, что экзистенциальную вину искупить невозможно, а реальной вины, с которой можно было бы объективно что-то сделать, на мне нет, и это создаёт ощущение внутреннего тупика.

Последние пару дней в голове крутится слово «милосердие» — на удивление целительным оказалось напомнить себе о том, что я верю в милосердие и сострадание, верю, что люди могут быть неидеальны, могут проявлять слабость, но каждый заслуживает быть выслушанным и понятым (не путать с «одобренным»). И если я верю в это и проявляю эту веру в работе с клиентами, могу смотреть на них взглядом не осуждающим, но тёплым и заинтересованным, значит, я способна применить ту же оптику к себе самой.

Ещё я думала о том, что такие катастрофические события, как война, неизбежно и сильно влияют на психотерапию — мы все оказываемся захвачены одним контекстом, и травмированным терапевтам приходится работать с травмированными клиентами. В идеальном мире в первые недели войны мне не стоило бы работать — но в идеальном мире не случилась бы война. Другое дело, что я просто в силу моих требований к себе как к специалистке не могу позволить себе полностью погрузиться в тот мрак, который заявляет на меня свои права. Пока я борюсь с ним, пока я отстаиваю перед самой собой идею важности моей жизни, моих переживаний, моего, пусть и туманного, будущего — я могу присутствовать и с другими, каждый из которых проходит через свою борьбу. В этом смысле опыт боли, сомнений, порой даже отчаяния не отдаляет, но приближает меня к моим клиентам и к другим людям в целом, делает меня ещё более чувствительной к чужому страданию, более отзывчивой к непростой человеческой доле. Я могу прочувствовать на себе, каково это — застревать в одном и том же круге болезненных мыслей, ощущать, что терапия не помогает, потому что ничего вообще не помогает, и вместе с тем сохранять надежду, покоящуюся на знании, что это не навсегда. И продолжать искать способы разомкнуть этот круг, найти дорогу к источнику силы внутри себя, переплавить боль и разочарование в себе в ярость и страсть. Продолжать жить.

«Женя, здравствуйте! Спасибо за возможность задать вопрос и быть услышанной. Я несколько лет живу с тревожным расстройством, периодами бывает депрессивное состояние (тяжело на душе, не вижу смысла ни в чём, будущее кажется беспросветным). Сейчас нахожусь в отношениях. Последний месяц произошло обострение в психике (стала постоянно плакать, немеют ноги, бесконечный поток мыслей). Мой партнёр много времени проводит со мной и поддерживает как может. Недавно сказал, что сам стал уставать и истощаться от моего состояния. Как правильно выстроить наше общение, чтобы двоим было комфортно? Иногда кажется, что я в таком психическом состоянии должна отказаться от него, потому что делаю несчастным.»

Привет! Мне кажется, что ваш вопрос затрагивает важную тему границ и распределения ответственности в отношениях. С одной стороны, когда вы пытаетесь решить за партнёра, стоит ли ему находиться с вами рядом, вы берёте на себя ответственность за чужие чувства — но решение о том, как и с кем строить свою жизнь, может принимать только сам человек. С другой — важно понять, не пытается ли ваш партнёр переложить на вас ответственность за своё состояние, рассказывая о том, как он устаёт и истощается от общения с вами. В моём представлении, найти выход из сложившейся ситуации вы можете только совместно, ведь она затрагивает вас обоих, и важно, чтобы это не превращалось в исключительно вашу проблему, которую вы должны решить, став более удобной.

В периоды обострения ментального заболевания нелегко может приходиться не только самому человеку, но и его близким, это правда. Тут, опять же, встаёт вопрос границ: ваш партнёр должен иметь возможность продолжать жить своей жизнью — видеться с друзьями, заниматься любимым делом, иногда находиться в одиночестве — даже если значительную часть времени он посвящает тому, чтобы быть с вами. Вам же, в свою очередь, могут понадобиться другие источники поддержки — это может быть общение с близкими, психотерапия, практики самопомощи, телефоны доверия. Чем больше вы замыкаетесь друг на друге, выстраивая систему, в которой вы рискуете оказаться зависимой от помощи партнёра, а он — сформировать представление о себе как о незаменимом спасателе, тем сильнее будут его усталость и выгорание и ваше чувство вины и восприятие себя как обузы. Если же у вашего партнёра есть право сказать «прости, я очень устал и прямо сейчас не готов тебя выслушать», а у вас — продуманные заранее варианты действий на этот случай, шанс, что вы сможете без потерь пройти этот сложный период, увеличиваются.

#поговоритьобэтом

Одна из вещей, которым меня учит моя работа — это способность брать на себя ответственность за ошибки, не позволяя им разрушать себя. Потому что ошибки неизбежны, более того — чем больше опыта, тем лучше их замечаешь (отсюда рождается парадоксальное ощущение, будто бы чем дольше работаешь, тем хуже получается). Порой не самые удачные интервенции удаётся обратить на пользу терапевтическим отношениям, в других случаях они наносят ущерб, и всё, что остаётся — это признать этот ущерб и принести извинения; но цена ошибки в любом случае остаётся высокой, и с этой степенью ответственности приходится как-то справляться.

Моя естественная реакция на ошибки — это стыд и жгучее желание отмотать время назад и отменить то, что случилось. Для такой перфекционистки, как я, любая неудача оказывается похожа на камешек в ботинке, который вызывает постоянную ноющую боль и раздражение. Ошибки напоминают мне о том, что я не так совершенна, как мне бы хотелось. Вместе с тем такое напоминание кажется мне очень важным, даже необходимым; я не раз встречала психологов, уверовавших в свою непогрешимость и именно поэтому способных причинить своим клиентам настоящий вред. Уметь анализировать, что пошло не так, делать выводы и использовать их в дальнейшей работе, признавать свою неидеальность, но не скатываться в самобичевание и оберегать базовое восприятие себя как достаточно хорошей специалистки — всё это кажется мне необходимым для того, чтобы оставаться в контакте и с собой, и с клиентами, и не отыгрывать свои внутренние трудности и конфликты в терапевтическом процессе. Признание того, что я могу быть неправа, позволяет мне оставаться принимающей и сочувствующей по отношению к другим людям, которые чаще всего, как и я сама, совершают ошибки не со зла, а из лучших побуждений.

На терапевтической группе, участницей которой я была в июне, терапевт пожелал мне «почаще стыдиться», имея в виду стыд как противоядие гордыне; в этом смысле смирение со своими ограничениями действительно защищает от того, чтобы начать смотреть на себя как на всемогущее существо (ведь от такого взгляда — полшага до злоупотребления властью); но всё же важно и не давать стыду захватить себя полностью, не распространять масштаб ошибки или неудачи на всю свою жизнь в духе «это конец, мне нужно запретить работать с людьми». Я радуюсь, когда замечаю свою возросшую способность находить этот баланс — не только в профессиональном поле, но и в жизни в целом.

«Здравствуйте, Женя! Нахожусь в отношениях на расстоянии уже полтора года. В ноябре нам наконец удалось встретиться вживую и провести вместе отпуск. Расставаться, чтобы снова нас разделяли страны, было очень трудно. Ощущение, будто оторвали половину меня. Первые месяца два привыкала обратно к жизни без моей девушки рядом. Вроде даже получилось прожить так полгода, свыкнувшись с расстоянием, но все равно я dead inside. Трудно радоваться тому, что раньше приносило удовольствие, в принципе все чувства притупленные. Кроме разве что любви — она меня и держит на плаву, не давая скатиться во что-то совсем мрачное. Осенью я планирую переезд в страну моей девушки. Но время будто остановилось и не движется. Я не знаю, как пережить это состояние. Моя девушка всячески меня поддерживает, тоже тяжело временами переживая разлуку, и призывает жить настоящим, радоваться, а не слепо жить надеждой о будущем. А я так не могу. Для меня мир будто опустел с момента, как мы разъехались. Много раз думала о том, не является ли признаком зависимости от человека мое состояние. Вроде я и не ощущаю чрезмерного слияния, так как и у меня, и у девушки есть свои интересы. Если это действительно зависимость, то что с этим делать? И как справиться с этим чувством, будто жизнь наполовину пуста?»

Привет! Вы в своём вопросе несколько раз используете слово «половина» — будто бы без любимого человека рядом вы не ощущаете себя целостной и достаточной. Такое представление о себе нередко рождается из травматического опыта и/или нарушенных отношений с близкими людьми в детстве; абьюз или равнодушие со стороны значимых взрослых могут создавать ощущение внутренней пустоты, которую человек уже во взрослом возрасте будет пытаться заполнять через близость (чаще всего — романтическую) с другими. Трудность заключается в том, что чаще всего такая пустота ощущается невосполнимой, чужой любви всегда оказывается недостаточно для того, чтобы до конца избавить от чувства нехватки. Это может приводить к тому, что на любимого человека накладывается чрезмерно большая ответственность; он может видеться скорее не отдельной личностью со своими границами и потребностями, а средством утоления душевной боли, необходимость в котором никогда не отпадает.

Важно оговориться, что я сейчас говорю не конкретно про вас, а скорее в целом — но я бы предложила задуматься о том, что именно вы вкладываете в слово «любовь». Я склонна видеть любовь даже не столько как чувство, сколько как активную, деятельную позицию по отношению к миру; любовь в этом понимании придаёт сил, рождает любопытство к себе и к другим, стремление расти, дышать полной грудью, узнавать новое. Она возникает не из недостатка, а из избытка и полна желания делиться своей радостью с миром. В вашем же описании любовь звучит как болезненное чувство нехватки, нужды в другом, которое скорее обедняет жизнь, чем обогащает её. Речь не о том, что одно понимание является правильным и «здоровым», а другое — нет; скорее, я исхожу из беспокойства о вашем состоянии, ведь, к сожалению, ни у кого из нас нет гарантии, что важные для нас люди будут рядом всю жизнь, и если на их присутствии завязано всё наше душевное благополучие, то это делает нас потенциально крайне уязвимыми и мешает ценить те отрезки жизни, которые мы проводим по отдельности.

Я бы предложила поспрашивать себя — что вам было важно, ценно, интересно в окружающем мире и в себе самой до знакомства с вашей девушкой? Что давало вам ощущение полноты и радости жизни? Что имеет значение для вас сейчас, кроме ваших отношений? Интересно ли вам наблюдать за тем, как рождаются ваши чувства и мысли, что мотивирует ваше поведение, какие процессы происходят в вашем внутреннем мире? Внимание к разным аспектам жизни и к самой себе никак не отнимает у любви — скорее, преумножает её; отношения становятся более крепкими, если они — лишь одна из опор вашей жизни, а не весь её фундамент.

#поговоритьобэтом

Не на все вопросы я могу ответить в формате публикации на канале, поэтому, если вы долго ждёте ответа, а здесь он не появляется — пожалуйста, напишите мне в личные сообщения: @existential101

Если раньше у меня ещё сохранялась какая-то вера в справедливый мир, то сейчас эта иллюзия окончательно рассеивается. Я всё яснее осознаю, что хотя на уровне отдельных людей и справедливость, и бескорыстие, и доброта, безусловно, существуют — и в этот смысле моя вера в человечество никуда не делась — то на уровне систем всё оказывается куда беспросветнее. Кажется, что за тысячи лет людям так и не удалось построить работающие механизмы совладания со всё усложняющейся социальной реальностью.

В самом начале войны в состоянии острого шока казалось, что такое ну просто не может продлиться долго — сейчас кто-то вмешается, разберётся, одумается, и этот кошмар, конечно же, закончится. Чем дальше, тем очевиднее становится, что никто не придёт и не спасёт, умных взрослых не существует, за свою жизнь отвечаешь только ты сам, и всё, что ты можешь — это стремиться к тому, чтобы в любых обстоятельствах оставаться человеком.

Это может, наверное, звучать мрачно, но меня такие мысли, наоборот, поддерживают. Если я не жду ничего от мира, не требую, чтобы вселенная выдала мне благополучную и счастливую жизнь, вернула вложенные мной усилия с процентами, то я и не испытываю разочарования, если оказывается нарушен этот выдуманный мной контракт. Я могу брать на себя ответственность за свою жизнь и делать всё, что в моих силах, чтобы достойно нести эту ответственность, одновременно осознавая, что никаких гарантий не существует, и любые мои планы могут быть разрушены обстоятельствами, на которые я не влияю. Пожалуй, так в моём представлении и выглядит экзистенциальная позиция: жить с открытыми глазами, осознавать непредсказуемость, хаотичность, неподконтрольность мира и одновременно с этим сохранять твёрдость духа и надежду — вопреки всему.

Давно ничего не писала для рубрики #рекомендации, но тут наконец-то дошли руки до спешла американского комика Бо Бёрнема Inside, и я, что называется, не могу молчать. Спешл записывался в период пандемии на протяжении года, сценой для него стала комната, в которой Бо проводил локдаун. Все выразительные средства, доступные автору в такой ситуации — это свет, звук, монтаж и собственное тело. И Бёрнем с их помощью создаёт что-то невероятное.

Спешл построен как серия музыкальных номеров, объединённых подобием сквозного сюжета, рассказывающего о том, как Бёрнем постепенно сходит с ума от изоляции. Назвать его комедийным у меня не повернётся язык, хоть он и полон иронии и сарказма особого толка, легко обнаруживающих своё бессилие; посыл можно было бы сформулировать так — «я знаю, что мир катится в ад, и всё, что я могу делать — это высмеивать окружающих и себя самого как часть этого мира, понимая, что это абсолютно ничего не изменит». С одной стороны, такой тип юмора ассоциируется со спецификой американского культурного контекста (см., например, песни White Woman’s Instagram или Welcome to the Internet), с другой — чувство беспомощности перед всепоглощающим экзистенциальным ужасом хорошо резонирует с тем, что многие переживают прямо сейчас вне зависимости от местонахождения. Бёрнем поёт и снимает, с одной стороны, про ад снаружи, от которого нельзя спрятаться даже в запертой комнате (How The World Works), с другой — про ад внутри собственной головы, мучительное одиночество человека, постоянно на разные лады разговаривающего с самим собой (Unpaid Intern). Ощущение клаустрофобии создаётся не только за счёт замкнутого пространства, но и благодаря подчёркнуто «пост-пост, мета-мета» интонации автора, которая делает видимыми его боль, страх и гнев, но при этом не даёт им по-настоящему излиться на зрителя. Эти сдержанные, подспудные эмоции, мерцающие под слоем иронических комментариев и отсылок, создают особого рода напряжение, делающее просмотр Inside не самым комфортным, но по-настоящему увлекательным делом.

Ну и, конечно, особое удовольствие от спешла получат любители стендапа, которым, как и мне, интересно изучать, каким образом и насколько широко можно раздвигать границы жанра (Ханна Гэдсби, привет!).

#рекомендации

«Здравствуйте! В последнее время меня очень занимает тема “горевания”. Шесть лет назад у меня умерла мама, и я до сих пор, как мне кажется, не оправилась. Со одной стороны, вроде бы, мне становится легче, а с другой — я чувствую, что горе не даёт мне идти вперёд. Есть ли временные рамки горевания? Когда это становится уже не нормой? Я в терапии, но мой психотерапевт говорит, что моё горе выглядит так, будто прошло полгода, а никак не шесть лет. Что я застряла, что перешла все границы дозволенного времени на горе. Мне казалось, что всё индивидуально, что нельзя человека с потерей запихнуть в рамки по учебнику, но терапевт со мной не согласна, она считает, что я не справляюсь, и что всё, что сейчас происходит, это уже не нормально. Буду очень рада получить ответ. Спасибо огромное.»

Привет! С одной стороны, всё действительно индивидуально, и любой психический феномен, будь то горе, депрессия, тревога, у каждого человека будет выглядеть и развиваться по-своему. При этом различные специалисты, изучавшие горе и пытавшиеся описать его основные стадии, в целом приходили к общим выводам, говоря о том, что горюющий человек проходит путь от первичного шока и отрицания через депрессию и отчаяние к интеграции — своего рода «перепридумыванию» жизни, с уходом близкого человека лишившейся значимого элемента. Смерть близкого оставляет в ткани жизни прореху, и задача работы горя состоит в том, чтобы заполнить образовавшуюся пустоту, помочь человеку найти новые смыслы взамен утраченных, научиться жить в мире, который уже никогда не будет прежним. Это не означает, что боль уйдёт насовсем — но если она не становится более выносимой, если любое воспоминание об ушедшем продолжает ощущаться как удар под дых, если чувства вины, стыда или гнева остаются такими же интенсивными, как в самом начале переживания утраты — можно предположить, что речь идёт о так называемом осложнённом, или незавершённом, горе.

Естественной работе горя могут мешать многие вещи: насильственный характер смерти близкого человека (убийство или суицид) или пропажа без вести; сложные отношения с умершим; внезапность смерти, особенно в тех случаях, когда умирает ребёнок; отсутствие других значимых опор в жизни горюющего. Осложнённое горе выглядит попыткой остановить время, отменить сам факт утраты и необходимость как-то с ней примириться: нередко в таких случаях человек, переживающий горе, отказывается разбирать вещи умершего, оставляет его комнату нетронутой; он также может посвящать значительную часть жизни уходу за могилой, чувствуя себя не вправе что-то делать для себя, когда любимого человека больше нет рядом. Чувство вины может рождать ощущение, что любая мимолётная радость, любое движение вперёд — это предательство памяти ушедшего. Задачей терапии горя в таким случае будет помощь в осознании и признании факта утраты, а также в высвобождении и проживании всех связанных с этим тяжёлых чувств.

В вашем тексте не так много подробностей, и сказать что-то однозначное о том, является ли ваше горе незавершённым, сложно. Но я бы, наверное, задалась вопросом — чего пытается добиться ваша терапевтка своими замечаниями о том, что вы «перешли все границы дозволенного» в переживании горя? Признаться честно, в пересказе это звучит патологизирующе, как упрёк, но, возможно, в реальности она пытается обратить ваше внимание на что-то важное, что происходит с вами прямо сейчас? Я, конечно, тут могу только фантазировать, но мне кажется, что это могло бы стать хорошей темой для обсуждения на сессии.

#поговоритьобэтом

Я прожила в Петербурге тридцать лет и в начале этого года была уверена, что проживу как минимум ещё тридцать. Сейчас я нахожусь в седьмом по счёту городе за последние две недели и понимаю, что уже почти привыкла к ощущению отсутствия дома, которое поначалу казалось невыносимым. Думаю, что с этим ощущением столкнулись многие — вне зависимости от того, уехали ли они из дома физически или остались. Я помню, как в первые недели войны здания родного города казались декорациями, за которыми скрывается пустота. Потом были недели мучительной, почти физической тоски по нему — по городу, которого на самом деле больше нет, потому что тоска эта была не только по пространству, но и по времени. При этом мои чувства казались мне какими-то не очень приличными, что ли — я ведь не потеряла дом фактически, его не разбомбили, не оккупировали, я могу в любой момент взять билет на самолёт и оказаться там; но всё-таки помимо внешней реальности существует ещё и внутренняя, и в ней на месте спокойствия, которое давало это чувство дома, образовалась дыра.

Сейчас я ощущаю, как очень постепенно, буквально по миллиметру, начинаю осваиваться в этой новой реальности, где я существую везде и нигде одновременно, где дом — это скорее люди (и животные), нежели место. В каком-то смысле это освобождает — по крайней мере, уж точно расширяет границы восприятия, делает мир объёмнее и сложнее. Но любая свобода всегда сопровождаемся тревогой, одно не существует без другого. Всё, что остаётся — это учиться искать опору не вовне, а внутри себя, строить саму себя как здание, в котором я смогу жить, куда бы ни забросила меня судьба.

Обсуждали с коллегами, как психолог может помогать другим, когда самого накрывает. Я это в большей степени ощутила 24 февраля, чем сейчас, когда физическая безопасность и моральная готовность к произошедшему дают мне достаточно устойчивости, поэтому у меня было немало времени, чтобы поразмышлять над этим вопросом.

Думаю, что в идеальных условиях психотерапевт, столкнувшийся с кризисом, должен брать перерыв, восстанавливать силы и возвращаться к практике тогда, когда позволит состояние. Но идеальные условия, в которых психотерапевт — это обеспеченный человек в красивом кабинете, живущий в политически и экономически стабильной стране, не предполагают, что он может однажды проснуться от новостей о начавшейся войне (или вообще от звука обстрелов). Психотерапия в условиях войны — равно как и психотерапия в условиях диктатуры — требует каких-то своих подходов и правил, часть из которых нам ещё предстоит узнать, а часть — создать самим. Помню, коллега из Беларуси рассказывала мне, как прощалась с клиентами во время протестов 2020 года: увидимся через неделю, если никого из нас не задержат.

В такие периоды могут возникать ситуации, когда психолог будет работать в не самом лучшем душевном состоянии; мне в начале войны сохранять работоспособность позволяло в основном ощущение, что моим клиентам и клиенткам ещё хуже, чем мне. На помощь в такие моменты приходит опыт переработки своих эмоций, который каждый из нас получает за годы обучения, личной терапии и психотерапевтической практики. Умение отставить в сторону своё страдание, чтобы освободить в душе место для чужого. Способность быть живым и уязвимым в контакте с другим человеком, не теряя внутренней устойчивости и не разрушаясь. Лично для меня огромным подспорьем стало ощущение неоспоримого и глубокого смысла моей работы. Конечно, бывают случаи, когда из-за силы переживаний или нестабильности жизненной ситуации работать становится невозможно, и этичный специалист не станет себя в этом вопросе обманывать; но в целом я верю, что даже в самые кризисные времена мы, хоть и не в силах полностью освободиться от гнетущего влияния обстоятельств, можем продолжать быть полезными нашим клиентам.

Поэтому, если вам нужна помощь — не стесняйтесь обращаться за ней. Переносить боль вместе легче, чем поодиночке.

Обнаружила, что в периоды огромных исторических событий, которые влияют на жизнь большинства людей вокруг меня и грозят утянуть в свой водоворот с головой, мне помогает хотя бы на время сменить точку обзора. Смотреть на происходящее не сверху, пытаясь охватить всё сразу внутренним взором и рискуя остаться с ощущением поломанной головы, но прямо перед собой, с перспективы «человек — человек». Это как если бы в фильме кадр, снятый с большой высоты, сменился крупным планом. В такой перспективе я стараюсь больше фокусироваться на конкретных жизнях конкретных людей — и на своей собственной в том числе. Безусловно, в каждой индивидуальной истории так или иначе отражаются глобальные процессы, но чем ближе я рассматриваю эти истории, тем более реальными и живыми они становятся для меня, тем больше понимания и человечности в моём отношении к другим.

Моя работа сама по себе настраивает фокус именно таким образом: я смотрю в глаза другому человеку, чувствую значимость его (и своих) переживаний и забот, какими бы маленькими они ни казались на общем фоне того, что ощущается как глобальная катастрофа. С этого ракурса никакое действие не кажется недостаточно значимым — тогда как в глобальной перспективе очень легко оказывается обесценить свои и чужие попытки как-то справиться с мировой энтропией, на что-то повлиять, кому-то помочь. Если я слишком увлекаюсь, представляя себя крошечной песчинкой в огромной вселенной, всё начинает терять смысл, это парализует и подавляет волю; тогда как внимательный, глубокой взгляд в мир отдельного человека — мир, который при детальном рассмотрении всегда оказывается почти необъятным — напротив, даёт ощущение наполненности, осмысленности, ясности. Думаю, в этом заключается одна из причин того, почему психотерапия вообще работает: уважительный, сосредоточенный и любопытный взгляд другого на меня подтверждает (а в некоторых случаях — и порождает) представление о значимости моей жизни, о том, что для меня в этом мире есть место, помогает ощутить себя человеком среди людей. А именно этого ощущения, как кажется, сейчас не хватает очень многим.

Что делать с ненавистью?

Думаю, что многие за месяцы, прошедшие с начала полномасштабной войны, не раз удивлялись тому, насколько сильно они способны ненавидеть. Вполне возможно, что кто-то впервые в жизни так близко встретился с этим тяжёлым сгустком эмоций, в котором есть и ярость, и ужас, и заряд энергии, и нередко одновременно с этим — бессилие. Бессильная ненависть действует опустошающе; не находя выхода, она может разрушать нас самих изнутри. Поэтому я решила подумать о разных способах взаимодействия с ненавистью (ни один из них, само собой, не является универсальным и не гарантирует стопроцентного облегчения, но сама постановка вопроса таким образом — что делать с ненавистью? — на мой взгляд, возвращает ощущение субъектности и возможности управлять своим поведением, не давая эмоциям поглотить нас целиком).

Важный дисклеймер: этот текст может оказаться совершенно нерелевантен для людей, чьи жизни — или жизни их близких — сейчас подвергаются опасности. Но, надеюсь, он станет помогающим для тех, кто, как и я, наблюдает за происходящим адом со стороны и пытается хоть как-то всё это переварить и осмыслить.

🔥 Выражать ярость телесно: кричать, материться, прыгать, подпевать тяжёлой музыке, рычать (это моё любимое). Главное — выбирайте те варианты, которые не будут деструктивны для вас самих или окружающих.

🔥 Переплавлять ненависть в действие. Помню, как после Кременчуга буквально скрипя зубами переводила деньги в «Помогаем уехать» — и это действительно хоть немного, но помогло. В импульсе ненависти заложено большое количество энергии, и её можно направлять на созидание (в широком смысле): можно делать то, что соотносится с вашими ресурсами и жизненной ситуацией — донатить, волонтерить, писать посты, выражать свои чувства и мысли через творчество, поддерживать близких, вкладываться в своё ментальное и физическое здоровье и вообще с удвоенной силой заниматься укреплением фундамента своей жизни; слишком маленьких дел тут не бывает, любое действие побеждает бездействие с разгромным счётом.

🔥 Давать волю фантазиям. Этот способ подойдёт не всем, но лично мне агрессивные фантазии нередко помогают хоть немного сбросить напряжение. Я помню о том, что мысли не материальны и ничего не говорят о моём моральном облике — и даже если я в красках представляю себе, как делаю кому-то больно, это совершенно не значит, что я готова к таким действиям наяву. Это как с жестокими компьютерными играми (кстати, тоже хороший способ утилизировать избыток ярости) — вопреки стереотипам, чаще всего они не сподвигают людей на агрессивные действия в реальности, а, напротив, снижают уровень агрессии, давая ей безопасный выход.

🔥 Направлять ненависть по делу. Столь сильно заряженное чувство нередко генерализуется, распространяясь на всех людей, объединённых каким-либо признаком, или даже в целом на всех окружающих. Не находя выхода, наш гнев может обрушиваться на близких или на абсолютных незнакомцев. В ситуациях смертельной опасности чёткое разделение на «свой-чужой» может быть необходимо, но если вы оказываетесь захвачены ненавистью без возможности напрямую направить энергию на спасение своей жизни, это может приводить к очерствению и ухудшению отношений со значимыми людьми. Фокусировка внимания на истинных виновниках ваших переживаний и сознательный отказ от того, чтобы затягивать в воронку своей ненависти весь окружающий мир, может помочь этого избежать.

🔥 Помнить о своих ценностях. В ситуации несправедливой и жестокой войны ответная ненависть часто рождается из ценностей любви, заботы, справедливости и уважения к человеческой жизни. Может казаться, что в окружающем мраке для реализации этих ценностей не осталось места, но это совершенно точно не так. Тут можно вернуться ко второму пункту и подумать о том, какие действия могут стать воплощением значимых для вас ценностей. Опора на ценности помогает не ожесточаться слишком сильно и сохранять открытыми не только глаза, но и сердце, каким бы сложным это порой ни было.