Психоаналитическая литература много внимания уделила другим аспектам нарциссической личности, в то время как структурно ее психология базируется на зависимости от защиты в форме примитивной идеализации. Другие знакомые нам свойства характера нарциссических личностей можно вывести из использования этой защиты. Так, их потребность постоянно заново убеждаться в своей привлекательности, силе, известности и значимости для других (в своем совершенстве) обусловлена зависимостью от этой защиты. Самооценка у людей, личность которых построена на примитивной идеализации, искажается идеей, что любить себя самого можно лишь совершенствуясь.

Примитивное обесценивание – неизбежная оборотная сторона потребности в идеализации. Поскольку в человеческой жизни нет ничего совершенного, архаические пути идеализации неизбежно приводят к разочарованию. Чем сильнее идеализируется объект, тем более радикальное обесценивание его ожидает; чем больше иллюзий, тем тяжелее переживание их крушения. Терапевты, работающие с нарциссическими пациентами, могут горестно поведать о том “обвале”, который происходит, если пациент, полагавший, что его терапевт способен “ходить по воде, как по суху”, обнаруживает, что тот решительно не может ходить означенным образом. Общеизвестно, что рабочий альянс с нарциссическими пациентами имеет свойство внезапно рушиться, когда пациент разочаровывается в терапевте. Как бы ни было приятно в контрпереносе чувствовать себя объектом абсолютной идеализации, это тем не менее обременительно – как из-за раздражающих аспектов роли идеализированного, когда кто-то действительно верит, что вы можете остановить дождь, так и из-за того (большинство терапевтов познало это на собственном горьком опыте), что вас ставят на пьедестал лишь для того, чтобы потом с него сбросить. Мой коллега Дж. Уэйлп (J. Waihlp), личная беседа, май 1992) также добавляет, что эта роль сковывает терапевта: она соблазняет его отрицать свое неведение, с пренебрежением отвергать скромную помощь и содействие и заставляет считать, что речь должна идти только о наивысших результатах.

В повседневной жизни аналогией этому процессу служит та мера ненависти и гнева, которая может обрушиться на того, кто казался таким многообещающим и не оправдал ожиданий. Мужчина, веривший, что онколог его жены был единственным специалистом по раку, который мог ее исцелить, с наибольшей вероятностью подаст на врача в суд, если болезнь жены все же одержит верх над усилиями доктора. Некоторые люди всю жизнь занимаются тем, что в повторных циклах идеализации и обесценивания сменяют одни интимные отношения другими. Каждый раз они воспринимают нового партнера как идеал, после того как в очередной раз предыдущий партнер оказался обычным человеческим существом. Модификация защиты примитивной идеализации – вот законная цель любой долговременной психоаналитической терапии, однако в работе с нарциссическими пациентами это особенно актуально благодаря массивному неблагоприятному действию этой защиты на их жизнь и жизнь тех, кто пытается их любить (Нэнси Мак-Вильямс, «Психоаналитическая диагностика»).

Не существует травмы за пределами всемогущества (Д. Винникот).

Стыд – это мораль силы и слабости, сильного и слабого. В каком-то смысле это фашистская мораль (П. Шабад).

Стыд – это движение по кругу. Бесконечное движение по кругу (П. Шабад).

Судьба — это одежда, протянутая в пустыне человеку.

Мы исходим из того положения, что для новорожденного мир и собственное “Я” составляют единое целое. Пиаже отразил это утверждение в своей концепции “первичного эгоцентризма” (Piaget, 1937) – фазы когнитивного развития, примерно соответствующей “первичному нарциссизму” Фрейда, в течение которой превалируют первичные мыслительные процессы. Это означает, что источник всех событий новорожденный воспринимает в некотором смысле как внутренний: если младенцу холодно и заботящийся о нем человек замечает это и как-то его согревает, у ребенка возникает довербальное переживание магического добывания тепла им самим. Осознание того, что контроль находится в отделенных от него других людях, вне его самого, еще не появилось.

Ощущение, что ты способен влиять на мир, обладаешь силой, является, несомненно, необходимым условием самоуважения, берущего начало в инфантильных и нереалистических, однако на определенной стадии развития нормальных фантазиях всемогущества. Первым, кто вызвал интерес к “стадиям развития чувства реальности”, был Шандор Ференци (Sandor Ferenczi, 1913). Он указывал, что на инфантильной стадии первичного всемогущества, или грандиозности, фантазия обладания контролем над миром нормальна. По мере взросления ребенка она на следующей стадии естественным образом трансформируется в идею вторичного, “зависимого” или “производного” всемогущества, когда один из тех, кто первоначально заботится о ребенке, воспринимается как всемогущий.

В конце концов, по мере дальнейшего взросления, ребенок примиряется с тем неприятным фактом, что ни один человек не обладает неограниченными возможностями. Большинство аналитиков предполагает, что предпосылкой зрелой взрослой позиции, согласно которой никто не обладает неограниченной властью, парадоксальным образом является противоположный эмоциональный опыт младенчества, достаточно защищенного на первых порах времени жизни, в течение которого ребенок мог наслаждаться нормальными на той фазе иллюзиями сначала собственного всемогущества, а затем – всемогущества людей, от которых он зависел.

Некоторый здоровый остаток этого инфантильного ощущения всемогущества сохраняется во всех нас и поддерживает чувство компетентности и жизненной эффективности. Если мы эффективно осуществляем свое намерение, у нас возникает естественное “пиковое чувство”. Всякий, испытавший когда-либо ощущение “близкой удачи” и вслед за ним выигрыш в некоей азартной игре, знает, сколь прекрасно это чувство всемогущественного контроля <…>

У некоторых людей потребность испытывать чувство всемогущественного контроля и интерпретировать происходящее с ними как обусловленное их собственной неограниченной властью совершенно непреодолима. Если личность организуется вокруг поиска и переживания удовольствия от ощущения, что она может эффективно проявлять и использовать собственное всемогущество, в связи с чем все этические и практические соображения отходят на второй план, существуют основания рассматривать эту личность как психопатическую (“социопатическая” и “антисоциальная” – синонимы более позднего происхождения).

Бен Бурстен в своем классическом исследовании “Манипулятор” (Ben Bursten, “The Manipulator”, 1973a) подчеркивает, что социопатия и криминальность – это пересекающиеся, но не идентичные понятия. Это еще одна область, в которой обыденное представление и более изощренная психоаналитическая концептуализация расходятся между собой: в обществе стало принято говорить, что большинство преступников – психопаты, и наоборот. Однако многие люди, редко нарушающие закон, личностно мотивированы всемогущественным контролем как защитой.

Нэнси Мак-Вильямс, «Психоаналитическая диагностика»

Чувство грусти само по себе не является проблемой. Проблема заключается в том, что вы делаете с этой грустью.

Я, строго говоря, тоже становлюсь текстом в пространстве памяти. Она именно этим и наполнена — словами и образами, организующимися в мою историю. Литература помогает мне мыслить о человеке исторично, как призывал Ясперс во «Введении в философию», значит, и я сам обретаю это единство потока бытия. По крайней мере, получаю шанс, потому что стандартное устройство памяти о себе — движение от эпизода к эпизоду. Мы помним вспышки жизни, а не её течение. Текущее порой не запоминается и должно быть восстановлено точно так же, как восстанавливает эпоху экскурсовод, рассказывая об экспонатах в зале музея.

Основное содержание трансгенерационной передачи наиболее полно раскрыто в работах Николя Абрахама и Марии Тёрёк (Abraham, 1984, 1994). Центральной для них была идея о том, что любой опыт, который не может быть психологически «переварен», то есть узнан, вербализован и трансформирован в элемент собственной психической жизни, травматичен по своей сути. Такой неперевариваемый объект часто является неким секретом, например, постыдным или тайным событием, участником которого был предок. «Чаще всего пытаются скрыть события, которые вызывают интенсивные чувства вины и стыда: факт смерти или усыновления, совершенные преступления, психические заболевания, материальное состояние и др.» (Мизинова, 2012). Трагический парадокс заключается в том, что «об этом» запрещено говорить в семье, но также «об этом» не представляется возможным забыть вследствие запрета на проговаривание. Такой объект не интроецируется, не становится частью собственной психической жизни индивида, оставаясь слепой зоной, присутствие которой человек не осознает, но которая может субъективно ощущаться как нечто чужеродное, вызывающее странные поступки, реакции и переживания, а также соматические симптомы. Вследствие замалчивания, в психике формируется своего рода лакуна, которая передается из поколения в поколение. Своеобразность такого объекта заключается в его одновременном видимом отсутствии и имманентности данной семейной системе: его наличие в ней предусмотрено, но он по каким-то причинам в ней не присутствует. К. Эльячефф подтверждает, что «замалчивание на деле не только не спасает от травм, но приводит к различным патологическим проявлениям в нескольких поколениях» (Эльячефф, 2011). Эта информация, лишенная возможности быть осознанной, проработанной через речь, закрепляется на бессознательном уровне и находит выход в различных проявлениях. Н Абрахам и М. Тёрёк определили такой бессознательный объект как «семейный призрак» – «некое образование бессознательного», чья «особенность состоит в том, что оно никогда не было осознанным» (Цитируется по: Щутценбергер, 2007). Таким образом, из поколения в поколение передается некий лакунарный концепт. Абрахам определяет призрак как метапсихологический факт, когда пациента преследуют не сами умершие, а пробелы, возникшие в его психике на месте связанных с ними секретов (Abraham, 1987). Иными словами, конфликт, не разрешенный в предыдущих поколениях, становится частью психической жизни потомков. Этот опыт остается практически не доступным для осознания, он не встраивается в нарратив их собственных воспоминаний и в их собственную идентичность. Они выдвинули гипотезу о существовании механизма «эндокриптической идентификации», когда элемент психического не интроецируется, а образует в психике инородный объект. Субъект идентифицируется с чем-то неотгореванным, с чужим стыдом, потерей, которые не были интроецированы в предыдущих поколениях должным образом, например, через траур, осознавание или проговаривание. Этот объект, который Н. Абрахам и М. Тёрёк называют «мертвым объектом» завладевает психикой субъекта, «бросая тень на его эго». Продолжая эту мысль, авторы также предполагают, что «мертвый объект» присваивает себе идентичность субъекта в качестве такого пространства, где он (такой объект) может продолжать свое существование. Призрак как таковой не несет функцию вытеснения. Он оказывает контаминирующее воздействие на субъект и похищает витальность. В этих условиях эмоциональная сфера замораживается, а способность к построению отношений во вне ослабевает. Происходит своеобразная колонизация психики. По мнению Абрахама, симптомы, вызванные под влиянием призрака (например, фобии, навязчивости и пр.), постепенно снижаются, после того как призрак будет «извлечен» из бессознательного.

«Депрессия подобна даме в черном. Если она пришла, не гони ее прочь, а пригласи к столу, как гостью, и послушай то, о чем она намерена сказать».

«…он не делал акцент на объяснении клинического синдрома связью с гипотетическим повреждением той или иной анатомической зоны, он использовал внутреннюю психологическую структуру синдрома и объяснял его связью с функциональной системой, которую он представлял себе как динамически представленную между элементами мозга. Вот почему Фрейд на протяжении всей жизни продолжал допускать, что психический аппарат, строение которого он моделировал для объяснения своих клинических наблюдений, является временной разработкой, системой функциональных отношений, которая должна быть каким-то образом представлена в тканях головного мозга».

«Здесь – восхитительное противопоставление Фрейду. Фрейд начинал как биолог и невролог и только потом пришел к психической жизни, к психике; в то же время Лурия начинал как культурный релятивист и психолог с преобладающей социально-развивающей ориентацией, и только потом он пришел к нейрофизиологии и биологии… И только когда он решительно ухватился за биологические аспекты – здесь он предпочитал говорить о «нейродинамике» нервной деятельности, по аналогии с «психодинамикой», о которой говорил Фрейд, – тогда смог достичь двойного согласия, в котором он так долго нуждался и которого так долго искал. Только в этом согласии «двойной науки», которой стала нейропсихология, как смелая инициатива, аналогичная психоанализу» (О. Сакс, 1990).

«Квалификация симптома» совпадает с психоаналитическим подходом Фрейда. Можно сказать, что в неврологии метод Лурии - это то же самое, что метод Фрейда в психоанализе. Цель не в том, чтобы определить и назвать симптом, а скорее получить подробную картину внутренней психологической структуры, дабы пролить свет на психологическую основу симптомов».

«Сознание целиком и полностью эндогенного происхождения. У истоков сознания лежит аффект. Затем оно расширяется вовне, порождая восприятие, для оценки перцептивных выводов»,

«….Проблема объяснительного провала вообще не возникла бы, если бы мы начали поиск с вопроса, как и почему возникают чувства, а не с поиска нейронного коррелята сознания в зрительной коре.

В биологической функции таких чувств, как голод, нет ничего таинственного, и связанный с ним субъективный опыт не так уж трудно объяснить. Достаточно следовать логике минимизации свободной энергии, применив ее к таким самоорганизующимся системам, как мы. Учитывая наши многочисленные потребности, сложную и опасную среду обитания, широкий выбор возможных действий, среди которых мы способны выбрать лишь одно-два в любой данный момент времени, следует ожидать, что наш внутренний мир будет сконструирован исходя из задач обдумывания и выбора. А чем он должен заполниться? Чем же еще, как не постоянно меняющимся ассортиментом оценочных качеств, в первую очередь связанных с оценкой веса уверенности, отмечающих и измеряющих наши различные несоизмеримые потребности по мере их возникновения, а также значимыми характеристиками окружающей среды, в которой их приходится удовлетворять.

Рассмотрим следующее утверждение Чалмерса. Мог бы он вообще говорить нечто подобное, если бы речь шла об аффективных, а не когнитивных функциях?

«Я не имею в виду, что у переживания нет функции. Возможно, окажется, что оно играет какую-то важную когнитивную роль. Но какую бы роль оно ни играло, для объяснения переживания недостаточно простого объяснения его функции. Возможно, даже окажется, что в процессе объяснения функции мы придем к ключевой догадке, позволяющей объяснить переживание. Однако если это и произойдет, такое открытие станет дополнительным объяснительным бонусом. Нет такой когнитивной функции, про которую заранее можно сказать, что объяснение этой функции автоматически объяснит переживание».

Я могу сказать заранее, что объяснение функции чувства действительно автоматически объяснит сознательный опыт. Не понимаю, почему этого нельзя сделать с помощью адекватного естественно-научного объяснения. Отталкиваясь от термодинамики, мы приходим — на удивление легко — к полноценной и агентной субъективности, неотложные приоритеты которой быстро взвешиваются, ощущаются и затем трансформируются с должной (надо надеяться) осмотрительностью в дальнейшие действия. Вот что, с моей точки зрения, значит «каково это» — быть чем угодно.

Проясняет ли это окончательно все тайны природы сознания? Здесь я должен признать, что испытываю некоторое беспокойство. Как было бы странно, если бы все, что когда-либо переживалось — если бы даже сама познаваемость Вселенной, — зависело от описанных мною механизмов! Все мои чувства восстают против этой мысли. С другой стороны, странно то, что мы существуем, и даже то, что вообще что-либо существует. Невозможно избежать факта контингентности. Это может вызывать чувство тревоги даже в более обыденных ситуациях — например, когда вы чудом уклонились от опасности и вдруг осознаете, что, если бы не какие-то неожиданные обстоятельства, вам бы не удалось с нею справиться. Может быть, это и должно вызывать тревогу: с определенной точки зрения, наши чувства возникли в ходе эволюции как раз для того, чтобы предотвратить внезапное столкновение со смертью. Я снова вспоминаю пациента С., субъективные переживания которого работали изо всех сил, чтобы скрыть ненадежность его существования после неудачной операции. И он такой не один. Когда мы получаем объяснение нашего бытия, представляющее его столь же ненадежным, как и в моей формулировке, возможно, импульсивное стремление категорически отвергнуть такое объяснение является вполне естественным.

Но дело не только в этом. Все объяснения должны принимать что-то как данность, то есть как нечто неэксплицируемое в рамках данной теории. Любая история должна на чем-то заканчиваться. Для меня след обрывается на информации, которая, без всякого сомнения, вызывает недоумение, и на самоорганизации, которая определенно вызывает ощущение чего-то сверхъестественного. В предложенном мною объяснении сознания все выводится из стремления системы к существованию. Наш разум соткан из самого порядка, который спонтанно зарождается из хаоса, как в эксперименте Фристона, а затем защищает себя от натиска энтропии.

Как это может быть основой нашего существования? Что такое порядок, если уж он обладает такой силой — вызывать нас из неодушевленной тьмы, существующей до нас и вне нас? Эти вопросы выходят за рамки моей книги. Насколько мне известно, они вообще с трудом поддаются исследованию. И все же мне хотелось бы знать на них ответы».

«... Любая форма психопатологии, насколько бы выраженной или незаметной (и присущей всем) она ни была, может пониматься как форма проявления бессознательного ограничения человеком собственной способности переживать свою жизнь как человеческую.

Ограничение индивидуальной способности быть живым может проявляться во множестве форм, включая ограничение спектра и глубины чувств, мыслей и телесных ощущений, ограничение жизни в сновидениях и жизни в мечтаниях, чувство нереальности в отношениях к самому себе и другим людям или компромисс с собственной способностью играть, воображать и использовать вербальные и невербальные символы для создания/репрезентации собственного опыта.

Мы не только принимаем эти и другие ограничения нашей способности быть живыми, но и хватаемся за них, когда перспектива быть полнее живым человеком подразумевает такие формы психической боли, которые (как нам кажется) мы не можем вынести.

Хватаясь за эти формы психологической смерти, мы приносим в жертву часть себя для выживания целого, но обнаруживаем, что "целое" лишилось в этом процессе доброй доли своей витальности».

Тот, кого психоаналитик Рональд Фейрберн в 1952 году назовет «внутренним саботажником», пытается защитить нас от стыда. Но за это приходится платить высокую цену, которая лишает нас новых, творческих, аутентичных опытов и переживаний, возможно, даже надежды. Гроуз верит, что совет «выйти из зоны комфорта» - на самом деле напоминание о том, что важно сопротивляться инстинкту смерти и взаимодействовать с самой жизнью.