Мотив рока, неотвратимой судьбы, непоколебимости мира и его законов, против которых восстает сильный, но обреченный на провал герой, — наследие древнегреческой трагедии. Современные режиссеры и писатели продолжают обращаться к ней — на уровне конфликта, формы, художественных приемов — и, замешивая это все на актуальной проблематике и углубленном психологизме, пытаются решать те же задачи, что решали более двух тысяч лет назад Эсхил, Софокл и Еврепид. Елена Головачева рассказывает о смысле и особенностях древнегреческой трагедии и прослеживает, как проблемы рока и попыток борьбы с ним проросли в современный кинематограф и литературу, где герои вместе со зрителями и читателями продолжают очищаться от иллюзий и надежд на пути принятия мира таким, какой он есть.

https://monocler.ru/drevnegrecheskaya-tragediya/

«Худшая из опасностей — потеря своего Я — может пройти у нас совершенно незамеченной, как если бы ничего не случилось. Ничто не вызывает меньше шума — никакая другая потеря — ноги, состояния, женщины и тому подобного — не замечается столь мало».

Датский философ первой половины XIX века Сёрен Кьеркегор глубоко исследовал природу Я, а также природу стыда, который во многом определяет состояние и самоощущение человека. Перечитываем эссе «Исчезающий некто», где доктор философии, психоаналитик Бенджамин Килборн анализирует работу Кьеркегора «Болезнь к смерти» и рассказывает, почему Кьеркегор рассматривал отчаяние как болезнь духа - «расстройство Я», как это чувство вырастает из стыда за несоответствие между тем, кем хочет выглядеть человек в глазах других людей, и тем, кем, по его мнению, он является, насколько эти проекции формируют наше чувство идентичности и ведут либо к большему (духовному) осознанию, либо к утрате Я, и, наконец, какие идеи Кьеркегора нашли свое отражение в психоанализе и перетекли в философию Сартра, Мартина Бубера и Николая Бердяева.

«Следует подчеркнуть неподатливость дилеммы стыда, диалектического самосознания и отрицания и зависимости от других: чем больший стыд испытывает человек, тем в большей степени, по самому факту, он зависит от своего представления о том, как он выглядит в глазах других людей — и от тех людей, которые за ним наблюдают.

…Всякая попытка осуществления подобного контроля одновременно является попыткой регулирования собственных чувств. Поэтому стыд может давать начало навязчивым попыткам осуществлять контроль над тем, как ты выглядишь в глазах других людей, и, таким образом, может давать начало контролю над собственными чувствами. Однако попытка контролировать то, кем человек является и как он себя чувствует через то, как он воспринимается в глазах других, является попыткой, обреченной на неудачу».

https://monocler.ru/ischezayushhij-nekto-kerkegor-styd-i-ya/

Ребят, небольшой анонс от нашего партнера – Московского института психоанализа, публичные лекции которого мы часто размещаем у себя на портале.

👉 Вот наша любимая подборка про психологию города с его неврозами, нарциссизмом и любовной зависимостью, еще рекомендуем посмотреть замечательную лекцию д.п.н. Дмитрия Алексеевича Леонтьева о сложной взаимозависимости свободы и ответственности или рассказ д.п.н. Елены Евгеньевны Сапоговой о специфике современной взрослости и ее кризисах.

С 14 сентября институт запускает новую программу профессиональной переподготовки «Основы психологической науки и практики» для тех, кто хочет начать свой путь в психологии.

Московский институт психоанализа существует уже 25 лет, а в 2022 году он вошел в пятерку лучших негосударственных вузов страны, по версии рейтингового агентства RAEX, поэтому обучение в нем — это не только возможность получить базовые психологические знания для будущей профессии и диплом о профессиональной переподготовке установленного образца, но и шанс учиться у настоящих экспертов – К. И. Ананьевой, Г. Т. Базаровой, Д.А. Дивеева и многих других.

Из приятных бонусов для поступающих – после окончания программы у вас будет 10% скидка на первый год обучения в магистратуре по направлению «Психология», а также льготные условия для поступления в неё: результаты итогового комплексного экзамена приравниваются к вступительному экзамену в магистратуру МИПа.

Форма обучения: онлайн (дистанционно из любого города и страны)
Стоимость обучения: от 11 000 рублей в месяц
Даты программы: 14 сентября 2022 - 30 июня 2023

➡️ Оставить заявку на обучение можно по ссылке
 
В общем, дерзайте)

Поведение абьюзера, использующего психологическое или физическое насилие в близких отношениях, поведение «Дон Жуана», убегающего из отношений, когда вопрос сближения становится слишком острым, поведение самоубийцы, не способного перенести мысль о возможном разрыве (иногда иллюзорном) — все это явления одного порядка, по мнению эксперта по вопросам домашнего насилия, кандидата психологических наук, профессора психологии в Университете Британской Колумбии Дональда Г. Даттона. Все формы поведения объединяет схожая модель реагирования на близость, в основе которой мучительное противоречие между жгучей и не всегда осознаваемой потребностью в этой близости, одновременным ужасом перед ней и не менее тяжелым страхом ее потерять. Эту амбивалентность часто сопровождают такие черты характера, как высокий уровень хронического гнева, ревности и требовательности, неустойчивый образ себя, импульсивность, слабая способность к самоуспокоению, склонность к катастрофизации и постоянным руминациям. По мнению Даттона, эти черты составляют ядро профиля абьюзивной личности, который во многом пересекается с профилем пограничной организации личности (или «цикличной личности») и истоки которого он находит в моделях привязанности, сформированных в детстве. Люди с таким чертами чаще других склонны проигрывать в разных вариациях в отношениях так называемый «цикл насилия» (1. фаза нарастания напряжения; 2. взрыв 3. разрядка и передышка — «островок любви и спокойствия»).

В своей книге «Абьюзивная личность» (@idgorodets) Дональд Г. Даттон делает впечатляющий обзор проблемы: рассказывает об истории изучения насилия в близких отношениях (НБО), анализирует доминировавшие в разное время теории, объясняющие причины домашнего насилия (от ранних психиатрических до социологических, акцентирующих внимание на на иерархичности общественного устройства, и социобиологических, рассматривающих триаду ярость-ревность-контроль как наследие эволюции и «генетическую целесообразность»), исследует природу гнева, проявляющегося в межличностных отношениях, а также показывает, что, несмотря на то, что большинство исследований посвящено проблеме мужского насилия (как и эта его книга), насилие со стороны женщин так же распространено и патологично, а его причины не слишком отличаются от мужских. Недостатки, которые он видит в старых объяснительных моделях насилия, и новые исследования, подтверждающие связь склонности к насилию с определенными чертами личности и детской травмой, позволяют ему выдвинуть собственную гипотезу об истоках и причинах НБО и показать, что абьюзивность является не просто выученным паттерном поведения, а имеет куда более глубокие корни.

Публикуем главу «Гнев, порожденный страхом», в которой Даттон, опираясь на теорию Джона Боулби, подробно описывает формирование различных моделей привязанности в детстве, которые продолжают влиять на человека и во взрослом возрасте, а также на материале многочисленных исследований показывает, как гнев, доходящий до ярости и запускающий в личных отношениях цикл насилия, связан со страхом утраты объекта любви и почему именно близкие отношения во взрослой жизни включают отработку негативного эмоционального сценария, появившегося в опыте изначальной привязанности.

P.S. Я редко пишу комментарии к книгам или сама что-то рекомендую, но, на мой взгляд, это несомненный мастрид – общества, утопающие в насилии, должны искать его истоки. Так или иначе, всё это касается вопросов любви/ненависти, отчаянной потребности в близости и ужасающего страха перед ней, контроля и свободы, власти и бессилия, секса и зависимости – тех противоречивых чувств и состояний, которые пронизывают нашу жизнь и с которыми в том или ином виде сталкивался каждый из нас.

https://monocler.ru/abyuzivnaya-lichnost/

«Я удивлён, я разочарован и я доволен собой. Я несчастен, подавлен и я с надеждой смотрю в будущее. Я — всё это вместе, и мне не под силу сложить это воедино. Я не способен объяснить конечную пользу или бесполезность; мне не дано понять, в чём моя ценность и в чём ценность моей жизни. Я ни в чём не уверен. У меня нет определённых убеждений в отношении чего бы то ни было, нет и абсолютной уверенности. Я знаю только, что я родился и что существую, что меня несёт этот поток. Я не могу знать, почему это так. И всё же, несмотря на всю неуверенность, я чувствую некую прочность и последовательность в своём самостоянии и в своём бытии.

Мир, в который мы пришли, не только грубый и жестокий, но и божественно прекрасный. Что берёт верх — смысл или бессмысленность — зависит от темперамента. Если бессмысленность, то жизнь чем дальше, тем больше начинает постепенно терять всякое значение. Но мне кажется, это не так. Возможно, как всегда бывает с метафизическими вопросами, правда и там, и там: в жизни есть и то и другое — и смысл и бессмысленность, жизнь имеет смысл, и жизнь смысла не имеет. Я хочу надеяться, что смысл выиграет эту битву.

Как сказал Лао-Цзы: «Всё кругом освещено, только я один погружён во мрак», именно это я чувствую сейчас, на вершине своих лет. Лао-Цзы — пример человека высочайшего прозрения, он познал цену всему и в конце жизни вернулся к самому себе — к вечной непознаваемой сущности. Архетип старого, всё повидавшего человека вечен. Он возникает на любой ступени развития интеллекта, и черты его всегда неизменны — и у старого крестьянина, и у великого философа Лао-Цзы. Это старость и это предел. Но окружающий меня мир всё так же переполняет меня: растения и животные, облака и день с ночью, и самая вечность, заключённая в человеке. Чем больше во мне неуверенности, тем острее я ощущаю родство со всем, что есть вокруг. Теперь мне кажется, что отчуждение, которое так долго разделяло меня с миром, обратилось в меня самого, в мой внутренний мир, и я вдруг открыл, что никогда не знал самого себя».

Карл Густав Юнг, «Воспоминания, сновидения, размышления»

Застенчивость — качество, которое со временем начинает контролировать жизнь человека, заставляя избегать того, в чем на самом деле он может остро нуждаться. Публикуем фрагмент книги «Застенчивость» доктора психологии Линн Хендерсон и разбираемся, как формируется и развивается это качество, какие стратегии воспитания усиливают его и почему людям с социальной тревожностью так сложно выйти из круга «страх (бегство) — обвинение себя (стыд) — обида (обвинение других)», который сам себя поддерживает.

«Мы испытываем к себе самые ужасные чувства, мы во всем виним себя, снова и снова прокручиваем в голове, что надо было сделать или сказать по-другому и насколько правильнее и компетентнее вели себя все остальные в этой ситуации (что уж точно является большой натяжкой, потому что 50–60 процентов людей застенчивы). И тогда у нас возникают, например, такие мысли: «Эти люди определенно не слишком старались быть со мной дружелюбными»; «Им, судя по всему, совершенно наплевать на мои чувства». Подобные мысли могут на время ослабить наш стыд, потому что запускают гнев, и мы ощущаем себя более сильными. С другой стороны, мы на самом деле не знаем, какой была реакция других людей, и теперь чувствуем отчуждение не только от самих себя, но и от них».

https://monocler.ru/zastenchivost/

«В книге «Бытие и ничто» (1943) Жан-Поль Сартр просит нас представить, что мы подглядываем в замочную скважину и подслушиваем за дверью. Возможно, мы — ревнивые любовники. Возможно, нам просто любопытно, что происходит по ту сторону. Пока мы стоим там, мы поглощены выяснением того, что происходит в комнате. Что касается нас, мы просто собираем информацию. Затем мы слышим шум в коридоре. Кто-то идет! В этот момент мы понимаем, что мы подглядываем, то есть мы осознаем, что мы — «подглядывающий Том».

Сартр сказал бы, что это осознание — результат присутствия другого сознания. Я бы выразился так: сдвиг происходит, потому что мы задумываемся о том, как мы можем выглядеть для кого-то, идущего по коридору, что выводит нас из нашего погруженного, нерефлексивного способа оценки наших действий. Мы смотрим на себя как бы глазами другого человека и таким образом более полно осознаем, что мы делаем. Мы смотрим на себя с точки зрения другого — или, точнее, мы смотрим на себя так, как мы смотрели бы на другого человека, делающего то, что мы делаем. Мы меняем местами асимметрию «агент-наблюдатель», которая описана выше <…> Сартр говорит, что мы не можем сами решить, что мы делаем; скорее, то, как нас видят другие, служит нам ориентиром в реальной ситуации. Точка зрения другого человека обладает авторитетом. Это не то, что мы можем просто отвергнуть (хотя в некоторых обстоятельствах мы, конечно, должны это сделать). Это еще одна причина, по которой эмпатия так важна: мы получаем более четкое и тонкое представление не только о других, но и о себе».

Возникший в психологии пару десятков лет назад интерес к эмпатии как сложному явлению, включающему эмоциональный, когнитивный и поведенческий компоненты, позже сменился скепсисом, поиском «темной стороны» этого качества, констатацией того, что способность к эмпатии туманит наше восприятие, делает нас более предвзятыми и менее объективными. Профессор философии Хейди Мейбом, объединяя данные психологических исследований последних лет и философские взгляды на человека Хайдеггера, Гуссерля и Сартра, размышляет о том, почему мы в своем воприятии мира и других людей априори предвзяты, насколько предвзятость, лишенная эмпатии, искажает как личные, так и общественные отношения и как способность поставить себя на место другого человека помогает нам понять не только его, но и себя, а также бреши в нашей картине мира.

https://monocler.ru/empatiya-i-obektivnost/

До середины XIX века Япония оставалась закрытым государством: указы Сакоку от 1639 года запрещали приезжать в страну любым жителям Запада, кроме голландских торговцев в Нагасаки. Однако с вторжением в 1854 году американского флота все изменилось – чтобы избежать колонизации, Япония пошла на уступки и открыла несколько портов для американских, британских и русских кораблей, вместе с которыми в страну хлынула западная культура, повлияв на многие элементы ранней японской. Публикуем фрагмент из книги «Японские мифы», где Джошуа Фридман, специалист по древней японской культуре, рассказывает, как в XIX-XX вв. манипуляция системой верований и переписывание мифов помогали Японии, с одной стороны, защищаться от колонизации, с другой – обосновывать собственную колониальную политику, укреплять национализм и милитаризм и находить в чужеземном влиянии виновников культурного упадка страны.

P.S. Чтобы лишний раз убедиться, что всегда все работает по одним и тем же схемам

https://monocler.ru/mifologiya-yaponii/

«Желание межличностного слияния – наиболее мощное стремление в человеке. Неудача в его достижении ведет к безумию или уничтожению – уничтожению себя и других. Без любви человечество не могло бы просуществовать и дня. Однако ж, если мы называем достижение межличностного союза любовью, мы сталкиваемся с серьезной трудностью. Слияние может быть достигнуто различными способами, и различие их имеет не меньше значения, чем то общее, что свойственно различным формам любви. Все ли они должны называться любовью?…

Важно, чтобы мы знали, какой вид единения мы имеем в виду, когда говорим о любви. Или мы имеем в виду любовь, как зрелый ответ на проблему существования, или мы говорим о незрелых формах любви, которые могут быть названы симбиотическим союзом. На следующих страницах я буду называть любовью только первую форму. А начну обсуждение «любви» с последней.

Пассивная форма симбиотического единства – это подчинение, или, если воспользоваться клиническим термином, – мазохизм. Мазохист избегает невыносимого чувства изоляции и одиночества, делая себя неотъемлемой частью другого человека, который направляет его, руководит им, защищает его, является как бы его жизнью и кислородом. Мазохист преувеличивает силу того, кому отдает себя в подчинение: будь то человек или бог. Он – все, я – ничто, я всего лишь часть его. Как часть, я часть величия, силы, уверенности. Мазохист не должен принимать решений, не должен идти ни на какой риск; он никогда не бывает одинок, но не бывает и независим. Он не имеет целостности, он еще даже не родился по-настоящему. В религиозном контексте объект поклонения – идол, в светском контексте в мазохистской любви действует тот же существенный механизм, что и в идолопоклонстве. Мазохистские отношения могут быть связаны с физическим, сексуальным желанием; в этом случае имеет место подчинение, в котором участвует не только ум человека, но и его тело. Может существовать мазохистское подчинение судьбе, болезни, ритмической музыке, оргиастическому состоянию, производимому наркотиком, гипнотическим трансом – во всех этих случаях человек отказывается от своей целостности, делает себя орудием кого-то или чего-то вне себя; он не в состоянии разрешить проблему жизни посредством созидательной деятельности.

Активная форма симбиотического единства это господство, или, используя психологический термин, соотносимый с мазохизмом, садизм. Садист хочет избежать одиночества и чувства замкнутости в себе, делая другого человека неотъемлемой частью самого себя. Он как бы набирается силы, вбирая в себя другого человека, который ему поклоняется.

Садист зависит от подчиненного человека так же, как и тот зависит от него; ни тот ни другой не могут жить друг без друга. Разница только в том, что садист отдает приказания, эксплуатирует, причиняет боль, унижает, а мазохист подчиняется приказу, эксплуатации, боли, унижению. В реальности эта разница существенна, но в более глубинном эмоциональном смысле не так велика разница, как то общее, что объединяет обе стороны – слияние без целостности. Если это понять, то не удивительно обнаружить, что обычно человек реагирует то по-садистски, то по-мазохистски по отношению к различным объектам. Гитлер поступал прежде всего как садист по отношению к народу, но как мазохист – по отношению к судьбе, истории, «высшей силе» природы. Его конец – самоубийство на фоне полного разрушения – так же характерно, как и его мечта об успехе – полном господстве.

В противоположность симбиотическому единению зрелая любовь это единение при условии сохранения собственной целостности, собственной индивидуальности. Любовь – это активная сила в человеке, сила, которая рушит стены, отделяющие человека от его ближних; которая объединяет его с другими; любовь помогает ему преодолеть чувство изоляции и одиночества; при этом позволяет ему оставаться самим собой, сохранять свою целостность. В любви имеет место парадокс: два существа становятся одним и остаются при этом двумя».

Эрих #Фромм «Искусство любить»

«Мы живем в мире негласных судебных решений и секретных бюрократических процедур, где частная жизнь отменяется – все это знакомо по самому известному роману Кафки «Процесс», - отмечает в своей статье для The Statesman Райнер Стах, публицист и биограф писателя. Размышляя о том, что для заложников советского режима аналогии и сравнения с миром Кафки были неизбежны и лежали на поверхности (здесь можно вспомнить старый анекдот про книжный: «А вот тут у нас Кафка. - Да у нас везде Кафка»), Стах считает, что наша эпоха цифровой диктатуры иллюстрирует Кафку не хуже, чем любой тоталитарный аппарат (что тоже для нас уже не новость). Однако Стах возвращает нас к метафизическим и психологическим основам романа, напоминая, что внешний суд и надзор над условным Йозефом К. - лишь отражение метаморфоз, которые зарождаются и происходят у него внутри, определяя его самоощущение и делая его не заложником, а соучастником процесса.

«Легко увидеть, как «Процесс» резонирует с жизнью при диктатуре. Однако даже самый беглый взгляд на роман показывает, что Кафка не изображал страдания невинных жертв. Главный герой, Йозеф К., не особенно симпатичен; у него нет никаких отношений с другими людьми, и его явно мучает какая-то скрытая вина, о которой ему постоянно напоминает суд. Казнь в конце происходит с согласия К. и как таковая является самоубийством. Кафка приложил немало усилий, чтобы показать, что приговор суда — это просто реакция. В этом романе ничто не происходит против недвусмысленной воли обвиняемого.

Кафка не просто изобразил, как люди становятся жертвами; он также показал, в какой степени власть опирается на соучастие своих жертв. Это явление выходит за рамки политического и затрагивает идеи психоанализа. Если сын продолжает повиноваться своему отцу долгое время после смерти последнего, это означает, что он взял в свои руки кнут, который когда-то наказывал его. Фрейд объяснил, как такое возможно благодаря существованию суперэго — психологической структуре, которая представляет отца и делает его бессмертным, обеспечивая передачу его репрессивной системы ценностей следующим поколениям.

Кафка глубоко скептически относился к терапевтическим обещаниям психоанализа, но его покорило то, как он описывал распространение власти, что перекликалось с его собственным опытом. Тот, кому постоянно говорят, что он неспособен, неполноценен или виноват, должен потратить много энергии, чтобы противостоять такому самовосприятию и не сделать себя виноватым в собственных глазах. Он вынужден бороться не потому, что силы власти ущемили или принизили его, а скорее потому, что эти силы проникли в него. Яд проник в его собственное тело»

P.S. Еще один перевод, который завалялся у меня. Статья 2014 года. Казалось бы, тема исчерпана. Но прекрасное сравнение с миром Кафки на фоне сгустившегося кошмара и абсурда, теперь уже радикально обнажившего все иллюзии относительно предсказуемости мира, цифровой свободы и доступности достоверной информации, а также тонкие отсылки к психоанализу в тексте заставляют материал играть новыми красками.

«Кто процесс допускает, тот его проигрывает» (Кафка)

https://monocler.ru/kafkaesque/

«Ты можешь отстраняться от страданий мира, это тебе разрешается и соответствует твоей природе, но, быть может, как раз это отстранение и есть единственное страдание, которого ты мог бы избежать».

Это тоже Кафка, ребята. Из «Размышлений об истинном пути». Наверное, у меня все. Мы столько с вами исследовали и войну, и пропаганду, и травму, и способы обрести себя и свой стержень в этой безумной и норовящей разрушить тебя на каждом шагу реальности. Но ведь это просто слова, а беспощадная воронка истории продолжает углубляться и засасывать всё больше жизней. И даже если ты видишь, как все работает, от чего зависит и к чему идет, иногда просто невозможно все это рационализировать и интеллектуализировать – остается проживать эмоции. Но, возможно, именно они, а не наши разговоры, ключ ко всему, потому что только в них истина – и милосердие к человеку, и жалость к нему, и жажда справедливости, и страх за близких, и ненависть к тиранам, ради амбиций которых обычный человек со своими обычными желаниями, любовью, надеждами становится пушечным мясом.

Так что к словам вернемся, но позже. А пока давайте просто разберемся, что мы сейчас чувствуем, чего на самом деле хотим – для себя, близких и мира – и что в рамках собственной жизни можем для этого сделать.

Просто обнимаю вас сегодня ❤️

«Этот экзистенциальный парадокс — человек, который ищет смысл и уверенность в мире, не имеющем ни того, ни другого».

Перечитываю классику экзистенциальной терапии - сейчас Ирвина Ялома «Лечение от любви и другие психотерапевтические новеллы». Это 10 историй его пациентов, на основе которых он размышляет о 4 данностях нашего существования - неизбежности смерти, свободе выбора, априорном экзистенциальном одиночестве и отсутствии объективного смысла («Какими бы мрачными ни казались эти данности, они содержат в себе семена мудрости и искупления»). Честный, грустный, но смелый взгляд, который дает силы смотреть жизни в глаза, какой бы кошмарной она порой ни была, принимать ее неопределенность и освобождаться от оков тревоги, которую эти данности неизбежно вызывают. Пролог к книге тоже отрезвляющий, но при этом терапевтичный, поэтому публикую. Вот немного цитат:

«Представьте себе такую сцену: три или четыре сотни человек, не знакомых друг с другом, разбиваются на пары и задают друг другу один-единственный вопрос: «Чего ты хочешь?» повторяя его снова и снова.

Что может быть проще? Один невинный вопрос и ответ на него. И, тем не менее, раз за разом я наблюдал, как это групповое упражнение вызывает неожиданно сильные чувства. Временами комната просто содрогается от эмоций. Мужчины и женщины — а это вовсе не отчаявшиеся и несчастные, а благополучные, уверенные в себе, хорошо одетые люди, которые выглядят удачливыми и преуспевающими, — бывают потрясены до глубины души. Они обращаются к тем, кого навсегда потеряли, — умершим или бросившим их родителям, супругам, детям, друзьям: «Я хочу увидеть тебя снова»; «Я хочу, чтобы ты любил меня»; «Я хочу, чтобы ты знал, как я люблю тебя и как раскаиваюсь в том, что никогда не говорил тебе об этом»; «Я хочу, чтобы ты вернулся, я так одинок!»; «Я хочу иметь детство, которого у меня никогда не было»; «Я хочу снова стать молодым и здоровым. Я хочу, чтобы меня любили и уважали. Я хочу, чтобы моя жизнь имела смысл. Я хочу чего-то добиться. Я хочу быть важным и значительным, чтобы обо мне помнили».

Так много желаний. Так много тоски. И так много боли, обычно поверхностной, и лишь минутами по-настоящему глубокой. Боль судьбы. Боль существования. Боль, которая всегда с нами, которая постоянно прячется за поверхностью жизни и которую так легко ощутить».

«Свобода как данность существования кажется прямой противоположностью смерти. Смерти мы страшимся, а свободу считаем чем-то безусловно положительным. Разве история западной цивилизации не отмечена стремлением к свободе и разве не это стремление движет историей? Но с экзистенциальной точки зрения свобода неразрывно связана с тревогой, поскольку предполагает, в противоположность повседневному опыту, что мы не приходим в мир, раз навсегда созданный по некоему грандиозному проекту. Свобода означает, что человек сам отвечает за свои решения, поступки, за свою жизненную ситуацию».

«Один из величайших жизненных парадоксов заключается в том, что развитие самосознания усиливает тревогу. Слияние рассеивает тревогу самым радикальным образом — уничтожая самосознание».

«Хотя все новеллы пестрят словами «терапевт» и «пациент», эти термины не должны вводить вас в заблуждение: речь идет о каждом человеке. Страдание является всеобщим уделом; медицинские ярлыки во многом условны и больше зависят от культурных, образовательных и экономических факторов, чем от тяжести патологии. Поскольку терапевты в той же мере, что и пациенты, сталкиваются с данностями существования, профессиональная позиция незаинтересованной объективности, столь необходимая в научном исследовании, в нашей области неприемлема. Мы, психотерапевты, не можем просто сочувственно охать или призывать пациентов решительнее бороться со своими трудностями. Мы не можем говорить им: «Это ваши проблемы». Наоборот, мы должны говорить о нас и наших проблемах, потому что наша жизнь, наше существование приговорены к смерти, в которую мы не хотим верить, к любви, которую мы теряем, к свободе, которой мы боимся, и к опыту, который нас разделяет. В этом мы все похожи».

https://monocler.ru/lechenie-ot-lyubvi/

«Неужели я единственный трус на земле?» — подумал я. И с каким ужасом подумал! Трус, затерявшийся среди двух миллионов героических психов, сорвавшихся с цепи и вооруженных до зубов? В касках, без касок, без лошадей, на мотоциклах, в машинах, свистящих, стреляющих, хитрящих, летящих, ползущих на коленях, идущих маршем, гарцующих по тропинкам, громыхающих, запертых на Земле, как в сумасшедшем доме, чтобы разрушить все — Германию, Францию, целые континенты, — разрушить все, что дышит, более бешеных, чем собаки, и обожающих свое бешенство (чего за собаками не водится), в сто, в тысячу раз более бешеных, чем тысяча бешеных собак, и во столько же раз более злобных! Миленькие же мы, однако, типы! Наконец-то я понял, что меня понесло в апокалиптический крестовый поход… С этой минуты страх мой стал паникой. С такими типами эта адская чушь, того гляди, на целую вечность растянется. С чего ей прекращаться? Никогда еще я отчетливей не сознавал, какой неумолимый приговор висит над людьми и вещами».

Это фрагмент романа «Путешествие на край ночи» одного из самых одиозных французских писателей «потерянного поколения» Луи Фердинанда де Селина, фигуры противоречивой, мрачной и мизантропичной, которой тем не менее не откажешь в художественной мощи изображения ужасов, бессмысленности и расчеловечивающей силы войны (иногда думаю, может, во время первой мировой, участником которой был Селин, он и поехал). Вспомнила о нем, потому что много лет назад (в 2015, когда журнал только создавался) переводила материал «Не будьте слишком храбрыми», где автор, рассказывая о том, как менялось понятие и восприятие трусости в «эпоху неописуемого напряжения современных войн», превращаясь в инструмент манипулирования поступками людей, отказывающихся от более серьезных экзистенциальных выборов, в том числе ссылался на Селина.

По-прежнему, конечно, актуально. Хотя для кого? Те, кто рвется в бой с заученными лозунгами, убеждены в них. Другие все и так понимают. Думаю, в ближайшее время сделаю подборку материалов, которые публиковала с февраля и которые так или иначе касаются темы войны и новой реальности – вдруг кому-то пригодится. Но в целом постараюсь сконцентрироваться на психотерапевтичном материале. Теорий много, а толку. Скоро все это будет напоминать спекуляцию. Так что буду делиться тем, чем сама спасаюсь, ибо, как и все, ищу сейчас опору.

«У оставшихся в живых нет времени спрашивать: «Почему я?» Для них существует лишь один вопрос: «Что дальше?»

Эдит Ева Эгер — бывшая узница Аушвица, ставшая впоследствии психотерапевтом, известна двумя книгами — «Выбор» и «Дар». В них она не только описывает свою историю потери, выживания, преодоления, но и и рассказывает о тех выводах, к которым пришла после этого невыносимого опыта и как человек, и как психолог. В первую очередь они касаются сознания жертвы и тех установок, которые лишают нас свободы — от жизни в прошлом, избегания своих чувств до страха и отчаяния, которые завладевают нами.

«Возможно, я попала в Аушвиц и избежала гибели в лагерях смерти, чтобы сейчас разговаривать с вами, чтобы вся моя жизнь явилась примером, как стать не жертвой, а выжившим. Когда я задаюсь вопросом «И что теперь?» вместо «Почему это случилось со мной?», я не замыкаюсь на поиске, по какой причине беда произошла или происходит сейчас со мной, а концентрирую внимание на том, как мне распорядиться приобретенным опытом. Я не ищу ни спасителя, ни козла отпущения. Вместо этого я начинаю рассматривать возможности и варианты действий».

Пожалуй, главный вывод, к которому она приходит — что самая настоящая тюрьма и ограничения находятся не снаружи, а внутри нас. Ярким показателем этого для нее оказалось то, что, даже выжив и оказавшись на свободе, она долгое время продолжала жить кошмаром прошлого, не в силах избавиться от его жутких призраков. Ей пришлось проделать большой путь, чтобы освободиться от них. Именно этим опытом освобождения она и делится с нами. Выбрали небольшие фрагменты из книги «Дар».

https://monocler.ru/editeva-eger-dar/

«Безумие – это всегда смысл, разбитый вдребезги» (Мишель Фуко)

Как и обещала, подборка накопившихся материалов, подсвечивающих разные грани нашего нового дивного мира.

О времени и пропаганде

«Выбор без выбора»: Олдос Хаксли о будущих диктатурах — письмо Олдоса Хаксли Джорджу Оруэллу, в котором он объясняет, почему он считает, что будущие диктатуры будут больше похожи на картины слепого рабства из «Дивного нового мира», а не на модели жесткого подавления мыслепреступлений из «1984», а также фрагменты интервью с ним.

«Уход в лес» Эрнста Юнгера: пути к свободе в эпоху постгуманизма — эссе Эрнста Юнгера «Уход в лес» (1951), где философ размышляет, как человеку вести себя перед лицом и внутри катастрофы.

«Изолированные эхокамеры»: почему в Сети каждый варится в своем соку — разбираемся, как и почему сужается инфопространство, а сама информация, которую мы получаем и которой делимся, перестает служить пополнению знаний, работая лишь на укрепление связей.

Лев Толстой о лжепатриотизме — короткий фрагмент из статьи «Христианство и патриотизм», где «глыба русской литературы» Лев Толстой размышляет о патриотизме как орудии манипуляции.

О психологии и психопатологии

«Неизбежна ли война?»: письмо Зигмунда Фрейда Альберту Эйнштейну — Фрейд о том, почему неизбежность войны довлеет над человечеством, а людей так легко охватывает военная истерия, и может ли наше врожденное стремление к любви и созиданию побороть присущее нам влечение к смерти и разрушению

«Психопатология героического прошлого»: опыт вне исторической памяти — фрагмент книги д.п.н. Михаила Решетникова «Психическая травма», где он размышляет, почему разрушающий военный опыт сказывается не только на бывших участниках событий, но и на моральном состоянии общества в целом.

Фантомные боли: межпоколенческая передача травмы — психоаналитик Вернер Болебер о том, как непроработанные травмы войн и антропогенных катастроф передаются от родителей к детям (как у жертв, так и у палачей), на бессознательном уровне влияя на них, насколько замалчивание и отрицание усиливают травматизацию и как она формирует общественно-коллективную реальность нескольких поколений.

«Толпа мыслит образами»: Густав Лебон о том, как увековечиваются исторические мифы — фрагмент знаменитой работы Густава Лебона «Психология народов и масс» (1895 г.), где он рассказывает о силе воображения толпы и ее склонности мыслить образами, что лишает ее возможности адекватно оценивать реальность.

Карл Густав Юнг: «Чем больше толпа, тем ничтожнее индивид» — Юнг о том, как личность превращается в безымянную единицу, почему абстрактная идея государства становится реальнее жизни человека и что может изменить столь незавидное положение индивида в современном мире.

«Надежда — это активность»: чем она отличается от оптимизма и почему так важно не утрачивать ее — психолог Дэвид Б. Фельдман и онколог Бенджамин В. Корнис рассказывают, чем надежда отличается от слепого оптимизма и почему это не пассивное чувство, а психологическая база для активности и возможности преобразовывать свою жизнь, какой бы мрачной ни была реальность.

Философский взгляд

«Возможный человек»: Мераб Мамардашвили о важности выхода из скорлупы привычного существования — фрагмент лекции Мераба Мамардашвили, в которой философ обращается к проблеме человека, гражданского общества и необходимости выхода из привычных косных моделей поведения.

«Мужество быть» Пауля Тиллиха: онтология самоутверждения в «век тревоги» — Пауль Тиллих размышляет о «мужестве быть» — способности души преодолевать страх небытия и тревогу, сопровождающую его.

Тоталитаризм и банальность зла: лекции по философии Ханны Арендт — исследуем истоки тоталитаризма и концепцию банальности зла.

«Экзистенциализм — это гуманизм»: Жан-Поль Сартр о свободе и ответственности — Сартр о нашей персональной отвественности не только за себя и свой выбор, но и за тот образ человечества, который мы воплощаем в собственном миропроекте.

Make love, not war 🖤🕊

«Привет, я — Конец. Напиши мне, когда будешь готов играть».

PhD, психолог-когнитивист Скотт Барри Кауфман рассказывает о своем опыте столкновения с реальностью смерти и размышляет о том, как и почему подобный опыт может стать преобразующим: помочь по-новому осознать свою жизнь и истинные цели, сконцентрироваться на том, что нас действительно волнует, освободиться от стереотипов поведения, оков прошлого и тумана будущего, а также укрепить и углубить отношения с людьми.

«В течение двадцати восьми дней я выполнял задания все большей интенсивности и остроты, начиная с медитации о безграничности Вселенной — до написания собственного некролога, прогулки по кладбищу с наблюдением за своими ощущениями, представления идеального дня своей жизни и того, с кем бы я хотел его провести, реального переживания того, каково это — услышать, что мне осталось жить совсем недолго, исследования того, что я хочу сделать со своим телом после смерти и какие медицинские процедуры можно проводить, если я буду недееспособен. В течение двадцати восьми чрезвычайно эмоциональных дней я сталкивался лицом к лицу — без какой-либо защиты — с тем, что именно меня так пугало в смерти…

Когда речь заходит о страхе смерти, я думаю, что здесь включается нечто большее, чем просто страх «абсолютного уничтожения». Вопреки теории управления страхом смерти, которая, как показывают последние исследования, в любом случае не подтверждается, я не верю, что люди выработали защитные механизмы специально для того, чтобы справиться с экзистенциальной реальностью смерти. В конце концов, исследования показывают, что люди обычно больше боятся неизвестности, разлуки с близкими и вечных мук, чем того, что они перестанут существовать. На самом деле, когда перед нами встает выбор между вечной жизнью в одиночестве и преждевременной смертью в окружении близких, большинство выбирает смерть…

Последние исследования показывают, что даже в психологической лаборатории, когда людям предоставляется возможность более глубоко и личностно подумать о своей смертности в течение длительного периода времени, участники, как правило, демонстрируют сдвиг в сторону ценностей, ориентированных на рост, — самопринятия, близости и чувства общности, — и отходят от внешних, статусно-ориентированных ценностей, таких как деньги, имидж и популярность».

P.S. Какое время, такие и песни.

https://monocler.ru/osoznaniye-smerti/

Внутреннее зрение и внутренний слух: публикуем фрагмент книги «Наука быть живым» одного из основателей экзистенциально-гуманистического подхода в психологии и психотерапии Джеймса Бьюдженталя, где он размышляет о «шестом чувстве» бытия, которое позволяет нам возвращаться к себе и постоянно осознавать, насколько наш внешний опыт соответствует нашей внутренней природе, о воспитании, которое учит нас игнорировать и обесценивать свои потребности, о последствиях выученной «слепоты и глухоты» к нашим собственным нуждам и о том, как умение прислушиваться к себе становится залогом того, чтобы быть по-настоящему живым.

«Существует так много непреодолимых внешних препятствий для нашей полноценной жизни: случай, болезнь, смерть, вторжение социальных, политических и экономических сил. Мы все стоим перед лицом этих потерь и боремся с ними, кто как может. Но потери, за которые мы не отвечаем сами, потому что не знаем вовремя, что возможно или чего мы больше всего хотим, — эти потери самые мучительные, о них горше всего размышлять <…>

Самое простое заключается в том, что Я являюсь центром своей жизни. Слово «Я» мы используем для обозначения того, что является нашим уникальным опытом, уникальным в том смысле, что Я относится не к объекту, который можно увидеть, а к самому процессу восприятия объектов. Точно так же, как мой глаз не может увидеть сам себя, точно так же и мое Я не может увидеть себя, не может стать объектом для самого себя. Это само видение, подлинный процесс осознания.

Если я хочу переживать свою жизнь во всей полноте, я должен переживать ее в ее центре — мне необходимо чувствовать свое «Я». Вот что такое внутреннее осознание. Это переживание своего Я.

<…>

Я задаю старый вопрос: что на самом деле значит быть живым? Я слушаю своих друзей, учителей и пациентов, которые сражаются со смертью, живущей в них, и пытаются достичь уровня более интенсивной жизни, которая тоже находится внутри них. И, конечно же, я не удовлетворен ответом. Но постепенно начинаю понимать, что все мы — только если научимся действительно видеть и слышать — можем почувствовать, как внутри нас пульсирует жизнь. Мы можем сказать, когда она бьется сильнее и когда слабеет — даже если никто из нас не в состоянии определить в точных научных понятиях, чем является эта глубокая интуиция. Однако то, что мы можем сделать, — это понять с помощью своего собственного внутреннего осознания, как можно по-другому переживать свое существование».

P.S. Что ж, в том, как умирать и какие «бонусы» можно извлекать из нашей потенциальной смерти, мы разобрались. Осталось разобраться в науке быть живым. А вдруг еще пригодится?

https://monocler.ru/utrachennoe-chuvstvo-bytiya/

«…В Индии меня в основном интересовала проблема психологической природы зла. В сравнении с духовной жизнью Европы меня поразило здесь совершенное отсутствие противоречий, и эта проблема представилась мне в новом свете. В беседе с образованным китайцем я был снова потрясен способностью этих людей принимать так называемое «зло», не теряя лица. На Западе такое немыслимо. Но у восточного человека вопрос морали стоит вовсе не на первом месте, для него добро и зло – неотъемлемые составляющие природы и являются всего лишь различными степенями и качествами одного и того же.

Я видел, что индийская духовность в равной мере принимает и зло, и добро. Христианин стремится к добру, но уступает злу, индус ощущает себя вне добра и зла, достигая этого состояния с помощью медитации или йоги. Хотя здесь я должен заметить, что при подобном раскладе и добро, и зло размываются, теряя конкретные очертания, что, в конце концов, приводит к духовному застою. Нет более ни зла, ни добра. В лучшем случае есть мое добро или мое зло, как нечто, кажущееся мне добром или злом. Отсюда приходится признавать и тот парадокс, что индийская духовность одинаково не нуждается ни в зле, ни в добре, что она обременена противоречиями и что нирвана – необходимое условие освобождения от последних и еще от десяти тысяч вещей.

Цель индуса – не моральное совершенство, а только состояние нирваны. Желая отрешиться от собственной природы, медитацией он достигает состояния легкости и пустоты, освобождая себя таким образом. Я же, напротив, хочу остаться при своем – я не желаю отказываться ни от человеческого общения, ни от природы, ни от себя самого и собственных фантазий. Я убежден, что все это даровано мне как величайшее чудо. Природу, душу и жизнь я воспринимаю как некое развитие божества – к чему же большему стоит стремиться? Высший смысл бытия для меня заключается в том, что оно есть, а не в том, чтобы его не было.

Я не признаю освобождения a tout prix и не могу избавить себя от того, чем не владею, чего не делал или не испытывал. Подлинное освобождение приходит лишь тогда, когда ты сделаешь для этого все возможное, пожертвуешь всем, что у тебя есть, и завершишь то, что определил для себя. А если я ухожу от проблем, лишая себя сочувствия и соучастия, то уничтожаю соответствующую часть своей души. Конечно, вполне возможно, что моя доля сочувствия и соучастия достается мне слишком дорогой ценой и я имею все основания отказаться от нее. Но и в этом случае можно говорить лишь о собственной «non possumus» и смириться с потерей чего-то, быть может, существенного, со своим неумением в конце концов справиться с некой задачей. Именно так осознание собственной непригодности заменяет отсутствие реального действия. Человек, не перегоревший в аду собственных страстей, не может их победить. И они прячутся рядом, в соседнем доме, чего он даже не предполагает. А пламя в любой момент может перекинуться и сжечь дом, который он считает своим. То, от чего мы уходим, уклоняемся, якобы забывая, находится в опасной близости от нас. И в конечном счете оно вернется, но с удвоенной силой».

«Воспоминания, размышления, сновидения», К.Г. Юнг

Давно хотела подготовить какой-нибудь материал о смехе как защитном механизме, но так и не дошли руки, так что вот короткая заметка от @mentalpie. Последний наш оплот. От себя еще добавлю, что, как и в любой защите, здесь важно оценивать, насколько она помогает справиться с ужасом происходящего и не искажает ли при этом тотально реальность. То есть в здоровом варианте это история не про обесценивающий цинизм, а про один из способов отреагировать разные эмоции. Впору вспомнить классику от Чаплина: «Могущество смеха и слёз может стать противоядием от ненависти и страха».

Юмор — психическое оружие в борьбе за самосохранение

Философ и психолог Виктор Франкл, вспоминая время заключения в концентрационном лагере во время Второй мировой войны, описывал юмор как «еще одно психическое оружие в борьбе за самосохранение».

Признавая важность юмора, они с товарищами договорились каждый день рассказывать друг другу забавные истории и шутили над тем, как опыт пребывания в лагере может повлиять на них после освобождения. Например, что в будущем на званых обедах они будут просить хозяйку зачерпывать суп со дна кастрюли, чтобы им достались овощи, а не водянистый бульон сверху.

Шутки помогают нам выдержать нашу психологическую боль и справиться с темными временами. Помните как мемы в ковидные времена не давали нам сойти с ума?

«Однажды, перебирая в шкафу ты найдешь старую одноразовую маску в кармане пуховика... И ностальгически улыбнешься, поправляя скафандр»

— так благодаря смеху мы страшное доводим до абсурда, отодвигаем поглощающий ужас и смотрим на него со стороны.

С точки зрения физиологии во время стресса в кровь выбрасывается кортизол, что активизирует иммунитет, — но в долгосрочной перспективе такое состояние, наоборот, ослабляет организм и приводит к повышенной заболеваемости. А когда мы смеемся, уровень эндорфинов повышается, кортизола — понижается. Это не только поддерживает иммунитет, но и помогает сердечно-сосудистой системе справляться с последствиями стресса

Смеяться над своими неудачами и недостатками — способ сохранить самооценку. Да и в целом, смех — отличное средство от стыда. Люди, защищающие собственную уязвимость часто используют его как свой главный инструмент.

Клиенты часто рассказывают какие-нибудь жуткие истории увлекательно, с улыбкой на лице. В этом случае юмор помогает, конечно, уцелеть в случившемся, однако за счёт того, что не происходит столкновения с истинными переживаниями, опыт не перерабатывается, так и остаётся непрожитым.

Смех — также проявление агрессии. Если мы на что-то злимся, но бессильны это изменить — на помощь приходят шутки. Сарказм и злорадство могут включаться как способы самоутверждения за счёт другого при неуверенности в себе. А также как защита от близости (смех вместо признания собственной уязвимости из которой и рождается близость).

#вторичные_защиты

Ставьте 🔥 – если вам знакома эта защита и вы ее используете.