Pyccкий суровый климaт располагаeт к лежанью нa печке.

Моя душа стремится к простору и высоте, но вынуждена влачить узкую, мелочную жизнь, сведённую к копейкам и рублям.
Нет ничего пошлее обывательского существования — с его грошами, едой, пустыми разговорами и никчёмной условной добродетелью.
Я изнурён мыслью, что работаю только ради денег, что деньги стали центром моей деятельности. Это ноющее чувство вместе с чувством справедливости делает для меня само писательство делом презренным: я не уважаю то, что создаю, и сам себе кажусь вялым и скучным.

Дeмокрaтия — это когда двое волков и один ягнёнок решают большинством, что будет на обед. Свобода же — в том, когда ягнёнок, имея оружие, способен оспорить такой приговор.

Это удивительное слово есть только в русском языке. Хлопочут исключительно русские, иностранец даже не поймет, что за явление за ним стоит.

Хлопотать — значит бежать в посольство, которое уже закрылось, и в консульство, которое ещё не открылось. Сидеть на венском стуле в приёмной. Просить у всех разрешения позвонить и никуда не дозваниваться. По совету знакомых ездить к чьей-то тётушке, чтобы та на кого-то повлияла. Останавливать на улице знакомых и, удерживая их за пуговицу, чтобы не сбежали, подробно излагать ситуацию и выпрашивать совет. Потом наведываться в какой-то банк и спрашивать некоего Петра Иваныча, которого там никогда и не существовало. Потом отправляться жаловаться в газету на беспорядки — именно в те часы, когда в редакции никого нет.

И всё это сопровождается привычным хлопаньем руками по бокам, потерей кошелька и бесконечным забыванием портфеля с бумагами где только возможно: в метро, автобусе, такси, ресторане, магазине, в том же посольстве, консульстве или банке. А искать его будут вовсе не там, где оставили.

Вот всё это и зовётся «хлопотать», и в такой форме встречается только у русских. Другие народы просто едут — русские хлопочут о праве на поездку. Другие народы учатся — русские хлопочут о праве учиться. Другие лечатся — русские хлопочут о праве лечиться. Наконец, другие живут — а русские хлопочут о праве жить.

Русский человек настолько привык к этому состоянию, что и стакан чая не выпьет, не похлопотав сперва положенное.

Когда мужчина лишь делает вид, что влюблён, он старается блистать весельем, любезностью и вниманием; но если его чувство подлинно — он становится растерянным и простоватым, словно овца.

Именно этот внутренний «я» заслуживает презрения. Слабость не прощает — она губит. Мне предстоит научиться многому, чтобы вести борьбу с самим собой: быть готовым к горам преград, каменным стенам сомнений, пропастям отговорок, болотам комфорта и уязвимости, череде ошибок и падений.

Сквозь этот мрак, пробираясь через тернии, я устремлюсь к сиянию новой зари, которая вознаградит меня гораздо щедрее, чем все утраты.

И, оглядываясь назад, я скажу себе спасибо за каждое испытание: горечь на пути сделает сладостней мою высшую победу — победу над самим собой.

Я готов был бы отдать весь свой талант и все написанные книги лишь за то, чтобы где-нибудь нашлась женщина, которой было бы не всё равно, успею я к обеду или задержусь.

Есть версия, что оно связано со словом «сейчас». Ведь истинное счастье приходит тогда, когда ты полностью пребываешь в настоящем моменте, а не растворяешься в прошлом или будущем. Если не учитывать физическую боль, то почти все страдания рождаются умом: воспоминаниями о том, что было, и тревогами о том, что будет. Прошлое хранит причины нашей конечности, а будущее — саму смерть. И там, и там найдётся достаточно материала для несчастья. Несчастье можно назвать «не-сейчастьем» — состоянием, когда ум убеждает: вчера всё пошло не так и завтра вряд ли будет лучше.

Но если отбросить это, позволить себе быть именно здесь и сейчас, «узнать свой сегодняшний миг», как писал Набоков, — вот оно, счастье. Это то, что Пушкин называл «тайной свободой». Оно не зависит от других и не может быть отнято.

Однако, чтобы оставаться в этом состоянии, приходится бороться — не ежедневно, а каждое мгновение. Парадокс в том, что сражаться вроде бы не с кем: победа случается уже в тот момент, когда вспоминаешь, что война за присутствие идёт прямо сейчас.

Знание приходит тогда, когда каждый день впускаешь в себя что-то новое; а мудрость — если с каждым днём учишься избавляться от ненужного.

Жизнь незаметно превращается в рутину: стремишься заработать на счастье, а в итоге тратишь на это всю свою живость и время — и вот уже счастье забыто, а путь к нему ошибочно принят за саму цель.

Настоящая зрелость — в умении понимать, что миру вовсе не обязательно знать, что ты о нём думаешь.

Был конец ноября – самое грустное время в деревне.

Кот спал весь день, свернувшись на старом кресле, и вздрагивал во сне, когда темная вода хлестала в окна. Дороги размыло. По реке несло желтоватую пену, похожую на сбитый белок. Последние птицы спрятались под стрехи, и вот уже больше недели, как никто нас не навещал…

Лучше всего было по вечерам. Мы затапливали печи. Шумел огонь, багровые отсветы дрожали на бревенчатых стенах и на старой гравюре – портрете художника Брюллова. Откинувшись в кресле, он смотрел на нас и, казалось, так же как и мы, отложив раскрытую книгу, думал о прочитанном и прислушивался к гудению дождя по тесовой крыше. Ярко горели лампы, и все пел и пел свою нехитрую песню медный самовар-инвалид. Как только его вносили в комнату, в ней сразу становилось уютно – может быть, оттого, что стекла запотевали и не было видно одинокой березовой ветки, день и ночь стучавшей в окно.

После чая мы садились у печки и читали. В такие вечера приятнее всего было читать очень длинные и трогательные романы Чарльза Диккенса…

Счaстьe распознаeшь только зaдним чиcлом.

При этом тебе некогдa намазать руки кремом, ты мечтаешь (а потом уже не мечтаешь) о маникюре. И опять что-то вытираешь. Разлили, натоптaли, опрокинули, размазали. Не вытерли и не помыли.

Иногда материнство — это когда ты таскаешь тяжести. Постоянно. То живот таскаешь, то коляску, то 12 кг «мама, на ручки». То сумки, много сумок, и надо ещё арбуз, потому что все будут, и фрукты взять, пока со скидкой, и вот ещё памперсы, можно в зубах. Два рюкзака, сумка со спортивной экипировкой и ещё виолончель. Ну, скрипка.

Иногда материнство — это когда тебе все время страшно. Страшно одной полоски, страшно двух полосок, страшно, когда не берут трубку, когда звонят, когда не отвечают на сообщение и когда начинает печатать. Когда врач начинает говорить и когда молчит. Когда плачет и когда не плачет. Когда спит — бегаешь смотреть, дышит ли. И в душ идти страшно, кажется, что плачет. И рожать страшно, и потом страшно, когда он взрослый и приводит не ту девушку, и когда ему разбили сердце, и когда не хочет учиться, и потом такой — ненавижу тебя, зачем вы меня родили. Как же страшно.

Иногда ещё материнство — это самая большая твоя уязвимость, самая мгновенная боль, когда ты самое беззащитное существо на Земле. Вся твоя жизнь зависит от того, жив ли, здоров ли, доволен ли этот крохотный человек, невозможно жить, когда он не спит, когда плачет, когда нету зубов, когда болит животик. «Мама, болит» — и тебе больно.

Иногда это несвобода, это новое и новое привыкание к тому, что так, как раньше, больше никогда не будет, нет, ты не выйдешь из дома бесплатно и одна, времена бабушек закончились, и на няню нет, и работать надо, и в проклятом садике он рыдает, рыдает и падает тебе в ноги, а на работу надо идти. И чтобы идти в аспирантуру, надо не просто сдать экзамен в аспирантуру, а быть готовой, что не сможешь. И ничего из своих планов не сможешь, потому что все заболели, уехали, развелись, подхватили ротавирус и хотят к стоматологу. И спать. И ты тоже хочешь спать и аспирантуру, желательно в Дублине, желательно без всех, но при этом ты третий год одна не выходила из дома.

Иногда это горе.
Это постоянно — муки выбора между «вроде тянем» и «всё пропало». Между плохим и безвыходно плохим. Между чувством вины и защитным отключением от эмоций.
Иногда это космос, а ты то одинокий космонавт, то толпишься в состоянии невесомости в одной кухне со всей командой, и все летает и кружится.

В общем, занятный режим. А, и ещё: иногда это любовь.

Любовь — это действие, а не разговор. Её не доказывают словами — её совершают.

Почему чуть не девять десятых русских, во всё наше столетие, культурясь в Европе, всегда примыкали к тому слою европейцев, который был либерален, к «левой стороне»? То есть всегда к той стороне, которая сама отрицала свою же культуру, свою же цивилизацию.

...А как же не любопытно такое явление, что те-то именно русские, которые наиболее считают себя европейцами, называются у нас «западниками», которые тщеславятся и гордятся этим прозвищем и до сих пор еще дразнят другую половину русских квасниками и зипунниками?