Я готов был бы отдать весь свой талант и все написанные книги лишь за то, чтобы где-нибудь нашлась женщина, которой было бы не всё равно, успею я к обеду или задержусь.

Есть версия, что оно связано со словом «сейчас». Ведь истинное счастье приходит тогда, когда ты полностью пребываешь в настоящем моменте, а не растворяешься в прошлом или будущем. Если не учитывать физическую боль, то почти все страдания рождаются умом: воспоминаниями о том, что было, и тревогами о том, что будет. Прошлое хранит причины нашей конечности, а будущее — саму смерть. И там, и там найдётся достаточно материала для несчастья. Несчастье можно назвать «не-сейчастьем» — состоянием, когда ум убеждает: вчера всё пошло не так и завтра вряд ли будет лучше.

Но если отбросить это, позволить себе быть именно здесь и сейчас, «узнать свой сегодняшний миг», как писал Набоков, — вот оно, счастье. Это то, что Пушкин называл «тайной свободой». Оно не зависит от других и не может быть отнято.

Однако, чтобы оставаться в этом состоянии, приходится бороться — не ежедневно, а каждое мгновение. Парадокс в том, что сражаться вроде бы не с кем: победа случается уже в тот момент, когда вспоминаешь, что война за присутствие идёт прямо сейчас.

Знание приходит тогда, когда каждый день впускаешь в себя что-то новое; а мудрость — если с каждым днём учишься избавляться от ненужного.

Жизнь незаметно превращается в рутину: стремишься заработать на счастье, а в итоге тратишь на это всю свою живость и время — и вот уже счастье забыто, а путь к нему ошибочно принят за саму цель.

Настоящая зрелость — в умении понимать, что миру вовсе не обязательно знать, что ты о нём думаешь.

Был конец ноября – самое грустное время в деревне.

Кот спал весь день, свернувшись на старом кресле, и вздрагивал во сне, когда темная вода хлестала в окна. Дороги размыло. По реке несло желтоватую пену, похожую на сбитый белок. Последние птицы спрятались под стрехи, и вот уже больше недели, как никто нас не навещал…

Лучше всего было по вечерам. Мы затапливали печи. Шумел огонь, багровые отсветы дрожали на бревенчатых стенах и на старой гравюре – портрете художника Брюллова. Откинувшись в кресле, он смотрел на нас и, казалось, так же как и мы, отложив раскрытую книгу, думал о прочитанном и прислушивался к гудению дождя по тесовой крыше. Ярко горели лампы, и все пел и пел свою нехитрую песню медный самовар-инвалид. Как только его вносили в комнату, в ней сразу становилось уютно – может быть, оттого, что стекла запотевали и не было видно одинокой березовой ветки, день и ночь стучавшей в окно.

После чая мы садились у печки и читали. В такие вечера приятнее всего было читать очень длинные и трогательные романы Чарльза Диккенса…

Счaстьe распознаeшь только зaдним чиcлом.

При этом тебе некогдa намазать руки кремом, ты мечтаешь (а потом уже не мечтаешь) о маникюре. И опять что-то вытираешь. Разлили, натоптaли, опрокинули, размазали. Не вытерли и не помыли.

Иногда материнство — это когда ты таскаешь тяжести. Постоянно. То живот таскаешь, то коляску, то 12 кг «мама, на ручки». То сумки, много сумок, и надо ещё арбуз, потому что все будут, и фрукты взять, пока со скидкой, и вот ещё памперсы, можно в зубах. Два рюкзака, сумка со спортивной экипировкой и ещё виолончель. Ну, скрипка.

Иногда материнство — это когда тебе все время страшно. Страшно одной полоски, страшно двух полосок, страшно, когда не берут трубку, когда звонят, когда не отвечают на сообщение и когда начинает печатать. Когда врач начинает говорить и когда молчит. Когда плачет и когда не плачет. Когда спит — бегаешь смотреть, дышит ли. И в душ идти страшно, кажется, что плачет. И рожать страшно, и потом страшно, когда он взрослый и приводит не ту девушку, и когда ему разбили сердце, и когда не хочет учиться, и потом такой — ненавижу тебя, зачем вы меня родили. Как же страшно.

Иногда ещё материнство — это самая большая твоя уязвимость, самая мгновенная боль, когда ты самое беззащитное существо на Земле. Вся твоя жизнь зависит от того, жив ли, здоров ли, доволен ли этот крохотный человек, невозможно жить, когда он не спит, когда плачет, когда нету зубов, когда болит животик. «Мама, болит» — и тебе больно.

Иногда это несвобода, это новое и новое привыкание к тому, что так, как раньше, больше никогда не будет, нет, ты не выйдешь из дома бесплатно и одна, времена бабушек закончились, и на няню нет, и работать надо, и в проклятом садике он рыдает, рыдает и падает тебе в ноги, а на работу надо идти. И чтобы идти в аспирантуру, надо не просто сдать экзамен в аспирантуру, а быть готовой, что не сможешь. И ничего из своих планов не сможешь, потому что все заболели, уехали, развелись, подхватили ротавирус и хотят к стоматологу. И спать. И ты тоже хочешь спать и аспирантуру, желательно в Дублине, желательно без всех, но при этом ты третий год одна не выходила из дома.

Иногда это горе.
Это постоянно — муки выбора между «вроде тянем» и «всё пропало». Между плохим и безвыходно плохим. Между чувством вины и защитным отключением от эмоций.
Иногда это космос, а ты то одинокий космонавт, то толпишься в состоянии невесомости в одной кухне со всей командой, и все летает и кружится.

В общем, занятный режим. А, и ещё: иногда это любовь.

Любовь — это действие, а не разговор. Её не доказывают словами — её совершают.

Почему чуть не девять десятых русских, во всё наше столетие, культурясь в Европе, всегда примыкали к тому слою европейцев, который был либерален, к «левой стороне»? То есть всегда к той стороне, которая сама отрицала свою же культуру, свою же цивилизацию.

...А как же не любопытно такое явление, что те-то именно русские, которые наиболее считают себя европейцами, называются у нас «западниками», которые тщеславятся и гордятся этим прозвищем и до сих пор еще дразнят другую половину русских квасниками и зипунниками?

Те, кто добровольно надевает шоры, не должны забывать — вместе с ними всегда идут узда и кнут.

В повседневной жизни гораздо полезнее думать наперёд, поэтому рассуждения обратным ходом сейчас не в почёте. Из 50 человек лишь 1 умеет рассуждать аналитически, остальные же мыслят только синтетически.

Большинство людей, если вы перечислите им все факты один за другим, предскажут вам результат. Они могут мысленно сопоставить факты и сделать вывод, что должно произойти то-то.

Но лишь немногие, узнав результат, способны проделать умственную работу, которая даёт возможность проследить, какие же причины привели к этому результату. Вот эту способность я называю ретроспективными, или аналитическими, рассуждениями.

Кaк бeдны на свете тe, чья цeль — кровaть, моя цeль — душa твоя. Eё хочу.

Совсем не то наша Родина! Извилиста и непредсказуема поступь её, и всякий её обитатель, кроме разве что совсем уж бессмысленного младенца, может похвастать самыми удивительными занятиями, в которые он был вовлечён в ходе многочисленных исторических событий.

Почтенный профессор расскажет, как ездил челноком в Турцию за дублёнками. Заслуженный артист – о банных концертах... А иной уважаемый человек только покраснеет и ничего не расскажет.

Я xочу сaмых простыx, самых обыкновeнных вeщeй. Я xочу порядкa. Я xочу душeвного покоя.