У большинства людей нет политических взглядов

Главное допущение демократической теории заключается в том, что на выборах люди выражают свои предпочтения. Многочисленные исследования, однако, показывают, что у большинства избирателей таких предпочтений нет. Основу этих исследований заложила работа социолога Филипа Конверса. В ней можно выделить три ключевых аргумента.

Во-первых, Конверс проанализировал, как люди отвечают на открытые вопросы о своих взглядах. Выяснилось, что у большинства избирателей по сути нет идеологии: 85 % респондентов описывали свои взгляды, не используя идеологические аргументы. Они думали о политике скорее в терминах групповых интересов, текущих событий, или же их высказывания вовсе не имели политического содержания.

Во-вторых, Конверс показал, что убеждения людей не обладают внутренней связностью — большинство американцев нельзя классифицировать как последовательных либералов или консерваторов. Он не обнаружил корреляции между различными позициями людей по вопросам внутренней политики, внешней политики, а также между позициями из обеих областей. Более того, он не выявил никакой связи между позициями по конкретным вопросам и партийной принадлежностью. При этом у профессиональных политиков связь между убеждениями была гораздо выше.

В-третьих, Конверс показал, что убеждения большинства избирателей не являются стабильными. Одних и тех же людей спрашивали одни и те же вопросы на протяжении нескольких лет. Связь между их ответами в разные годы была довольно слабой. Неизменной за все эти годы оставалась лишь партийная принадлежность. Стабильность убеждений профессиональных политиков при этом была гораздо выше.

Эти выводы были многократно подтверждены в дальнейших исследованиях. Работы Конверса и его последователей ставят под сомнение догму о том, что голосование на выборах — это выражение идеологических предпочтений избирателей. В демократиях идеологические убеждения встречаются лишь у элит. Взгляды большинства людей — это скорее выражение лояльности определенной политической партии, а не убеждений в прямом смысле этого слова.

В который раз убеждаюсь, что главная фишка США в том, что там националисты и социалисты разнесены по разным партиям. Когда эти взгляды собираются вместе, ничего хорошего не жди — даже без откровенной зиги. Надеюсь, Трампу не удастся это разрушить.

Американская политическая система — что с ней не так?

На фоне европейских демократий Америка предстает гораздо более радикальной. Политическая поляризация и культурные войны бушуют везде, но именно в США противостояние представляется наиболее интенсивным. В одном углу ринга Woke — предлагают перестать финансировать полицию, в другом MAGA — собираются обнести центр содержания мигрантов рвом с аллигаторами.

Что пошло не так?

Некоторые объяснения фокусируются на социальных процессах. Однако говорить о них бессмысленно без рассмотрения политической системы. Ключевой проблемой, на мой взгляд, являются партийные праймериз. В США кандидаты в президенты проходят через предварительные выборы, на которых избиратели голосуют за претендентов. По итогам голосования кандидаты получают делегатов, которые затем голосуют на национальном партийном съезде. Кандидатом в президенты от партии становится тот, кто набирает большинство голосов делегатов.

Как отмечает Энди Крейг, такая система приводит к тому, что радикальное меньшинство начинает оказывать значительное влияние на политику. Возьмем праймериз Республиканской партии 2016 года: 14 миллионов человек проголосовали за Дональда Трампа, что обеспечило ему номинацию от партии и дало возможность стать президентом. Всего 10 % избирателей оказали значительное влияние на результат президентских выборов. Такая система значительно сужает группу поддержки, за которую должен бороться политик. Эта группа гораздо более радикальна, чем медианный избиратель.

Почему такая система была введена? Как отмечают политологи Кристофер Эйчен и Ларри Бартелс, ее задача заключалась в расширении демократического участия. Активисты считали, что партийные элиты должны иметь большее сходство со своим электоратом и поэтому протолкнули систему праймериз. Результат оказался прямо противоположным, а снизить влияние партийной элиты на назначения кандидатов так и не удалось.

Мораль этой истории проста: иногда меньше демократии — значит больше демократии, и наоборот.

Чем дольше срок, тем больше политик думает об избирателе

Александр Гамильтон в «Федералисте» утверждал, что для ответственного правления политикам необходимы достаточно длительные сроки полномочий. Иначе они будут потакать массам, а не действовать в их интересах.

Эту интуицию Гамильтона спустя два столетия попытались доказать политологи Брандис Канес-Роун, Майкл Херрон и Кеннет Шоттс. В их модели рассматривается ситуация, в которой у избранного лидера есть приватная информация о том, какая из двух альтернативных политик принесет обществу больше пользы. Избиратели же такой информацией не обладают.

Если последствия политики проявятся до следующих выборов, избиратели оценят усилия и переизберут политика. Но если результаты не успеют проявиться, избиратели будут судить политика на основе собственных интуитивных представлений о том, что наилучшим образом служит их интересам. А эти представления могут быть ошибочными.

В этой ситуации лидер сталкивается с дилеммой: ему нужно выбрать между тем, чтобы сделать то, что действительно правильно (но рискнуть неугодить), или сделать то, что соответствует представлениям избирателей (и надеяться, что возможные негативные последствия не проявятся до голосования).

Модель показывает, что политик будет склонен угождать, когда

1. он знает, что избиратели заблуждаются;

2. маловероятно, что последствия неправильной политики проявятся до выборов;

3. есть сильный оппозиционный кандидат, который угрожает избранному политику.

Из этого следует: чем больше времени до следующих выборов, тем больше стимулов у политика действовать в интересах общества, а не подстраиваться под текущие настроения.

У модели есть интересное эмпирическое подтверждение. В 50–60-е годы в США обсуждалось фторирование питьевой воды. Большинство экспертов считало, что эта мера полезна для здоровья и позволит гражданам сэкономить на визитах к дантисту. Однако большинство людей выступали против. Развернулась целая кампания, где сумасшедшие псевдоученые рассказывали о вреде фтора и коммунистическом заговоре по подрыву здоровья американцев.

Ларри Бартелс и Кристофер Эйчен показывают, что мэры с более длительным сроком полномочий чаще поддерживали фторирование. Более защищенные от немедленного электорального давления, они могли позволить себе действовать в общественных интересах, а не следовать страхам и предрассудкам избирателей.

В США падает поддержка повесточки

На опросах американцы все реже соглашаются с тем, что неравенство объясняется дискриминацией, что черным нужно особое обращение и что Америка тратит на черных слишком мало. Падение не связано с приходом к власти Дональда Трампа. Популярность воук достигла пика в 2021 году, а потом начала стремительно снижаться.

Почему так происходит?

Можно придумать много объяснений. Первое и самое очевидное заключается в том, что воук — это ложная идеология. Она может хорошо звучать для тех, кто хочет достичь социальной справедливости. Однако она неверно локализует проблему: у неравенства множество причин, и не все из них сводятся к дискриминации. Когда вы неверно локализуете проблему — вы не можете добиться прогресса. Это приводит к значительному снижению энтузиазма. Люди хотят видеть достижения!

Означает ли это, что воукизм исчезнет? Эта идеология появилась среди элит гораздо раньше, чем стала популярной у масс. Она зародилась в 70-х, а массовую популярность получила лишь в начале 10-х. Будут ли элиты готовы подстроиться под новый общественный запрос? Я не знаю.

Ранее я писал об интересной теории, согласно которой воукизм — это порождение американской юридической системы. В результате изменений законодательства о гражданских правах воук пришел в университеты и корпорации. Если следовать этой логике, то без серьезных изменений в американском праве ничего не поменяется. Боясь государственных санкций, университеты и корпорации останутся оплотами воуизма. Трамп предпринял ряд юридических мер по реформе законодательства о гражданских правах, но будут ли они успешными в долгосрочной перспективе — сказать сложно.

В 19:00 начинаем наш стрим, посвященный критике демократии. Буду ждать вас на трансляции! Здесь и на ютубе оставляйте ваши вопросы – будем рады на них ответить.

Европейцы чаще, чем американцы, умирают в жару, потому что у них меньше кондиционеров.

Причина не в том, что у них нет денег, чтобы купить кондиционер — это культура. Многие считают эту технологию чем-то избыточным. Сейчас к этому добавилась зеленая повестка: активисты и политики ведут кампанию против кондиционеров, потому что они увеличивают выбросы CO₂.

Энвайронментализм зашел слишком далеко.

Чем больше знает избиратель, тем меньше он хочет сильного государства

На этом канале я часто пишу о том, что средний избиратель знает о политике очень мало. Однако среди избирателей есть небольшое количество хорошо информированных людей. Отличаются ли их политические предпочтения?

Политолог Скотт Альтхаус доказывает, что в США есть систематическая разница во взглядах между информированными и неинформированными избирателями. Эта разница сохраняется, даже если контролировать такие переменные, как раса, доход, пол и уровень образования.

По мере роста информированности люди меньше поддерживают государственное вмешательство в экономику. Они более склонны выступать за свободную торговлю и менее склонны поддерживать протекционизм. Они чаще предпочитают рыночные решения проблем здравоохранения, однако выступают за увеличение налогов для погашения госдолга.

Также информированные избиратели являются более либеральными в вопросах культуры и внешней политики. Они выступают против навязывания государством своей морали через законодательство, поддерживают право женщины на аборт и оппонируют молитвам в школах. Они выступают против агрессивной внешней политики и за более мягкие меры в отношении преступников. Также они в большей степени склонны поддерживать позитивную дискриминацию.

Чем больше ты знаешь, тем меньше ты хочешь, чтобы государство вмешивалось в твою жизнь и жизнь твоих соседей. Если вмешательство и оправданно, то только в некоторых случаях — для того, чтобы помочь тем, кто снизу.

Если взять за скобки позитивные действия, то предпочтения информированных избирателей напоминают умеренное либертарианство — взгляды автора этого канала. Не на что не намекаю, но вы можете перейти по этой ссылке и подписаться!

Русофобия Маркса, самопринадлежность палестинцев, низверженный Хоппе и другие ссылки недели

Много интересных материалов на русском, которые я просматриваю, не попадают в канал. Я не очень люблю репостить и вместо этого решил запустить новую рубрику. Здесь буду делиться с вами ссылками на коллег: посты, статьи, ролики на ютубе – с моими короткими комментариями. Формат подрезал у Алексея Маркова (кстати, спасибо ему за рекомендацию!) и у некоторых авторов на сабстэке.

1. Экономика долгого времени о том, что Карл Маркс был русофобом и верил в теорию заговора о стране, где его учение реализовали на практике. Он полагал, что Российская Империя на протяжении 150 лет находилась с Британией в тайном сговоре по завоеванию мира. Интересно услышать мнение Галковского по этому поводу.

2. Крутая статья Классического либерала, где автор аргументирует в пользу поддержки Палестины с либертарианских позиций. Ключевой аргумент заключается в том, что палестинские арабы трудом заработали себе права собственности на земли – и эти права были нарушены в результате действий сионистов. Даже если вы поддерживаете другую сторону конфликта – очень советую прочитать.

3. Политфак на связи критикует популярного в правом пузыре Ганса Германа Хоппе. Александр разбирает ключевой аргумент его книги: абсолютные монархии были лучше демократий, потому что монарх заботился о своем государстве как о частной собственности. На самом деле, монархи делали своих подданных беднее: препятствовали свободной торговле, обеспечивали эксклюзивный доступ к экономике своему окружению. На этом фоне демократический бог смотрится довольно неплохо – низвержение пока откладывается.

4. Cultural simulacrum о том, что депрессивные люди не могут объективно оценить общество, в котором они живут. Критика капитализма часто исходит от людей с депрессией, которые склонны переоценивать негативные процессы и недооценивать позитивные. Я думаю, что депрессия стала частью коллективной культуры американских левых. Они не только не представляют себе масштабы бедности в их стране, но и постоянно забывают, что американские бедные живут лучше многих богатых из других стран.

5. Бундесканцлер о том, что Альтернатива для Германии смягчает свою риторику. Причина этому – переговоры о вступлении в правящую коалицию. Ранее я писал о том, что радикализм популистов – это переговорный инструмент. Они готовы смягчиться, чтобы получить доступ к рычагам власти.

6. Стрим проекта Yaldabogov про Израиль. Александра Аппельберг очень базированно рассказывает про арабо-израильский конфликт с левых – а на самом деле просто с либеральных – позиций. Умеренность и взвешенность, которых очень не хватает при разговоре о Ближнем Востоке. В середине стрима подключается София Широгорова и рассуждает о способах выйти из конфликта, психологии безопасности, исламе и тактике городских боев. Обязательно посмотрите.

Если вам понравилась рубрика – не стесняйтесь репостить и ставить лайк!

Либертарианство – история понятия

Изначально термин “либертарианство” использовался для обозначения тех, кто верит в наличие у людей свободы воли. Постепенно термин перекочевал в политический контекст. Первым, кто назвал себя либертарианцем, был Жозеф Дежак. Он выступал как против государства, так и против частной собственности. Оба института, по его мнению, приводят к установлению иерархии и угнетению – и вследствие этого должны быть отменены. Под влиянием Дежака и других анархо-коммунистов термин проник в Америку. Здесь под ним начали понимать радикальных противников государства в целом – вне зависимости от того, поддерживали они частную собственность или нет. Также термин повсеместно использовался как антоним авторитаризма. В этом смысле либертарианцами считали всех, кто оппонировал злоупотреблению государственной властью.

В более современном смысле термин был впервые использован землевладельцем и активистом Чарльзом Спредингом. Спрединг называл либертарианцами тех, кто отказывается навязывать свои идеи силой. В этом смысле либертарианцем мог быть сторонник широкого спектра политических убеждений, который отказывался от принуждения. В несколько более узком значении термин был популяризован в 1940-х бизнесменом Леонардом Ридом. Рид понимал под либертарианством философию свободного рынка и ограниченного государства. В журнале Рида вышла известная статья Дина Рассела, где он пишет, что бренд “либерализм” присвоили левые, и предлагает закрепить термин “либертарианство” за сторонниками рыночной политики.

В массы либертарианство попало благодаря бестселлеру Айн Рэнд “Атлант расправил плечи”. В этом производственном романе-наоборот героические бизнесмены-атланты борются против злобного государства. На послевоенное либертарианское движение наибольшее влияние оказал Мюррей Ротбард. Он был радикальным сторонником анархокапитализма и абсолютистского понимания прав частной собственности.

В своей книге по истории либертарианства Джон Томаси и Мэтт Зволински противопоставляют два подхода к определению либертарианства. Один – более широкий, восходит к Спредингу и Риду. Либертарианцами можно назвать всех противников принуждения и сторонников ограничения государственной власти. Другой – узкий, который проповедовал Ротбард. В рамках такого подхода к либертарианцам можно отнести только тех, кто верит в абсолютные права собственности. Он особенно нравится активистам, потому что позволяет постоянно выписывать друг друга из движа.

Рассказ основан на:

Zwolinski, M., & Tomasi, J. (2023). The Individualists: Radicals, Reactionaries, and the Struggle for the Soul of Libertarianism (First Edition). Princeton University Press.

Интересный феномен политической жизни — карательный популизм (penal populism). У каждого избирателя есть вполне понятное желание жить в безопасном обществе. Однако преступность — это сложный феномен, его изучение требует дополнительного времени. Большинство избирателей при оценке уровня преступности в своей стране полагаются не на статистику, а на то, что они видели в новостях. Также люди, как правило, считают, что можно легко снизить уровень преступности с помощью более жесткой уголовной системы.

Это открывает дорогу для недобросовестного популизма политиков. Они могут создавать ложное впечатление повышенного уровня преступности, ссылаясь на конкретные громкие случаи из новостей. В реальности уровень преступности может быть неизменным или даже падать, но парочка громких историй способна быстро изменить общественное мнение. Также у политика всегда есть рецепты, которые соответствуют интуитивным ожиданиям избирателей, — больше задержаний, больше посадок, большие сроки заключения. Проверять эффективность этих мер, конечно, никто не будет. Доказательств устойчивой связи между увеличением сроков заключения и снижением уровня преступности так никто и не предоставил. Зато можно быстро получить в свою предвыборную коалицию дополнительных людей.

Из-за популизма система уголовного наказания стала гораздо жестче. В Азии к преступникам стали чаще применять смертную казнь, в Корее — ввели кастрацию за сексуальные преступления. В западных странах тюрьмы переполнены настолько, что они уже собираются отправлять осужденных отбывать наказание в других странах. Так, Дания и Бельгия намереваются отсылать часть своих заключенных в Косово. Чтобы соблюдать международное право, правительствам этих стран придется оплачивать родственникам заключенных поездку в другую страну.

Демократическим политикам карательный популизм дает возможность быть избранными. К нему также могут прибегать авторитарные лидеры, чтобы усилить свою легитимность. Все это происходит за счет налогоплательщиков и приносит много страданий людям, попавшим под каток уголовной системы.

Определяя нацию — борьба за еврейскую идентичность

В исследованиях национализма часто говорят, что национальные идентичности — это социальные конструкты. Это означает, что они являются продуктом человеческих убеждений и практик, а не отражают структуру реальности. Национальность — это продукт сообщества. Увидеть это можно на примере борьбы за то, как ее определять. Результат борьбы становится всеобщим консенсусом. Хорошим примером здесь может послужить борьба за еврейскую идентичность.

Долгое время евреями называли прежде всего приверженцев определенной религии — иудаизма. Вопрос национальности встал перед евреями во время зарождения национальных движений в XIX веке. Должен ли еврей иметь свою национальную идентичность или принять ту, что распространена в стране проживания? В Западной Европе евреи выбрали интеграцию, но быстро поняли, что их не готовы принять. В Восточной Европе евреи изначально не питали никаких надежд. Так появился еврейский национализм с его скорее этническим пониманием того, кто такие евреи.

Вопрос о религиозной или этнической природе еврейской национальности встал после основания государства Израиль. В Декларации независимости и Законе о возвращении закреплялось право евреев на репатриацию. Но как чиновникам определить, кого принимать, а кого нет? Не имея четких критериев, Министерство внутренних дел регистрировало людей по своему усмотрению. Левый министр Бар-Иегуда решил внести ясность: теперь евреем должны были регистрировать тех, кто заявил, что он еврей, и детей от смешанных браков. В этой трактовке не было никаких отсылок к религиозным законам. В 1958 году в парламенте прошли первые дебаты о том, кто такой еврей. Принципы Бар-Иегуды были ратифицированы правительством. В ответ на это в отставку подали министры от религиозной партии Mafdal.

Реагируя на недовольство религиозных кругов, в дело вмешался премьер-министр Бен-Гурион. Он решил проконсультироваться с еврейскими мудрецами. Они, конечно, были религиозными — Бен-Гуриону необходимо было вернуть Mafdal в коалицию. Теперь еврея должны были определять в соответствии с галахическим законом. Был назначен новый министр внутренних дел, который реализовывал это постановление на практике. Трактовка закона оставалась на усмотрение суда. Христианскому священнику еврейского происхождения суд отказал в статусе не на основе религиозного закона, а на основании мнения обывателя: никому не придет в голову считать христианского священника евреем. Однако суд постановил зарегистрировать евреями детей офицера ЦАХАЛ от шотландской атеистки на том основании, что они были воспитаны как евреи.

Вопрос оставался нерешенным до 1970 года, когда под давлением религиозных кругов Кнессет принял поправку к Закону о возвращении. Она закрепляла религиозное определение еврея, но с важными уточнениями. Евреем считается человек, рожденный от матери-еврейки или принявший иудаизм. Однако в текст были включены две уступки прогрессивной общественности. Во-первых, не было указано, что обряд обращения должен быть галахическим — это открыло возможность признания альтернативных обрядов. Во-вторых, право на репатриацию распространили на детей, внуков и супругов евреев, что позволило получить гражданство детям из смешанных браков. Последняя уступка позволила получить гражданство многим выходцам из Советского Союза.

История евреев показывает, что национальная идентичность — это результат политического выбора, а не фиксированная истина.

Рассказ основан на:

Шапира, А. (2023). История Израиля: От истоков сионистского движения до интифады начала XXI века. Азбука-Аттикус.

Стрим с PA и Александром Станкевичюсом, админом Economics and History, пройдет сегодня в 19:00. Будем обсуждать католицизм и его отношения с политикой. Приходите!

В автобиографии Троцкий пишет о том, как его удивило жилье в рабочем квартале Нью-Йорка:

Мы сняли квартиру в одном из рабочих кварталов и взяли на выплату мебель. Квартира за 18 долларов в месяц была с неслыханными для европейских нравов удобствами: электричество, газовая плита, ванная, телефон, автоматическая подача продуктов наверх и такой же спуск сорного ящика вниз. Все это сразу подкупило наших мальчиков в пользу Нью-Йорка. В центре их жизни стал на некоторое время телефон. Этого воинственного инструмента у нас ни в Вене, ни в Париже не было.

Троцкий, Л. (1991). Моя жизнь: Опыт автобиографии. Панорама.