Впрочем, это лишь небрежные штрихи к угловатому портрету; мне действительно кажется, что история ДБ проще и одномернее, чем принято считать — но это отсюда так кажется: вторую половину своей жизни Боуи реально больше занимался рихтовкой своего портрета; созидание-из-хаоса образца его молодости уже сложно прочувствовать, делая разбор из последующих эпох. Разумеется, мне проще и понятнее Боуи века двадцать первого, уже переросший период бесконечных связей, от неслучайных деловых до случайных половых — когда причёски и маски менялись им будто для опровержения присказки, что в гробу карманов нет. Даже этот обычный, я бы даже сказал — естественный для зрелости поиск спокойствия, смирения и «уважения к частной жизни» с годами считывается всё более визионерски: чего стоит только внезапная запись альбома The Next Day спустя несколько лет после приостановки карьеры — за два года альбомных сессий с живыми людьми Дэвид умудрился провернуть дело так, что ни одна (!) из этих живых душ публично не взболтнула (во всяком случае, так, чтобы все поверили и забились в ожидании) о происходящем. Хочется собрать всех и хором спросить: а что, так можно было?

В общем, тут, оказывается, по телеграму пошла волна признания в любви к какой-либо одной песне ДБ; почти все встречающиеся песни я бы, не будучи оригинален, причислил и к своим любимым тоже (кавер на Wild is the Wind Нины Симон, несомненно, в первую очередь). Странное дело, при объёме и оригинальности дискографии Боуи, тех песен, которые можно было бы назвать обсессиями, для русскоязычного (по)читателя у него реально будто раз-два и обчёлся; как ни старайся проявить широту своей любви, средняя горячая десятка откроется Ashes to Ashes и закроется где-то в районе Thursday's Child или Slow Burn. Аккуратно предположу, в чём дело: мало того, что работы Боуи 1970-х с трудом пробивались (а честнее даже сказать, не пробились вовсе) в советский слушательский контекст, в важные для импринтинга лиц ныне-среднего возраста поздние 1980-е (когда у теперешних писателей либо что-то активно слушали родители, либо когда уже на чём-то росли они сами) дела у артиста прошли неважнецки; упоминаемая Кристиной Сарханянц (и тоже любимая мной) Absolute Beginners вообще была написана для фильма и изначально не попала ни на один номерной альбом. В Интернете 2000-х интересного и непознанного хватало и так. В общем, человек, по меньшей мере в годы своего становления географически связанный за последние полвека с (пост)сов-пространством, и выросший при этом на Боуи — скорее невероятный случай-парадокс, чем правило жизни. Тоже минуя вышеуказанные периоды, лично я всерьёз добрался до ДБ как раз к его камбэку с The Next Day — и, думаю, два предсмертных альбома (плюс, несомненно, красивейший тёмный Heathen 2002 года) для меня навсегда заняли особое место.

Так что если ну вот прям серьёзно относиться к выбору одной — даже на один пост, чтобы завтра опять сменить мнение — песни, то вот: не деликатное, а какое-то прям просторечное и не стесняющееся этого (настолько, что в концовке оставлена, будто небрежно, черновая барабанная подложка) прощание, борьба за возможность изящно пропеть последнее слово; давно говорю, что примерно вот так должен был в параллельной вселенной (хотя ещё не поздно провернуть это и в нашей) постареть Лагутенко: примерно с отметки 2:23 даже саксофон, словно пешком пришедший с альбома «Морская», своим жалобно-открытым тоном намекает, что подобный ревайвл вообще-то реален. Но хватит фанатских концовок, насладимся конкретной настоящей.

Такие, казалось бы, рутинные мелочи, как разница часовых поясов, могут благотворно влиять на жизнеритм отдельно взятой ниши: Пётр Полещук (@fieldofpikes) у себя в полуденном Владивостоке уже к 6-8 утра по Москве генерирует лихие размышленья, и в связи с разницей во времени лично у меня не вызывает допвопросов появление очередной его супердерзкой простыни или телеги даже раньше будильника; более того, пока едешь в автобусе на работу со школярами и прочими невезунчиками-трудягами, успеваешь о прочитанном что-то подумать… Сначала это происходит бессознательно, потом в ответ на собственное удивление — а что это я в голове как встарь начал контент про музло генерить? — приходит осознание, что, оказывается, почти каждое утро встречаешь со свежим тейком, вот тебе и зарядочка-разминочка для мозгов.

Короче, искренне удивляюсь, что Пётр успевает создать массу всего (и делать сценарии к роликам коллег, и впроброс обсуждаемую тему кинуть) — но главный козырь его крутости, по-моему, именно в такой мелочи: Field of Pikes отменяет постинг-тайм и захватывает внимание в когнитивно важные часы. В общем, на вопрос, чем крут Поле-щук, есть такой вот забавный ответ.

С сегодняшним постом про одёжку Лиама Галлахера (и в целом про скилл обаяния через одеяние) у меня возникли какие-то смурные мысли на скользкую тему «ответственности перед аудиторией». По мне, как голый концепт для кальки — это безусловная глупость: отклик публики всегда важен, но скорее как некая консистенция, общий воздух; чем популярнее артист, тем невозможнее точечная работа его с отдельно взятым субъектом, на него смотрящим; ну вот даже недавняя претензия «Бонду с кнопкой» в графомании, несмотря на наличие конкретных, известных источников форса в тик-токе, к моменту широкого обсуждения уже становится безличной, типа как атмосферное явление, и входить в конфронтацию с ней для ментально неподготовленного артиста — это как кричать на облако или писать жалобу на снегопад. Но! Как лично на тебя может повлиять артист, будь он хоть любимцем толпы сто раз по сто тысяч — это чтобы цепочка стиля не прервалась на нём. Пётр в посте хорошо обрисовывает, почему Лиам не просто напялил что угодно и вышел, а всё-таки вписывается (пусть и на неком противоречии) в моду модов и вообще в эстетику «читабельного лука» как таковую. Однако ж возникает вопрос: а есть ли жизнь после кэжуала? Да, продажи курток-парок несомненно продержатся на хорошем уровне, а битловский причесон из моды не выйдет — но опять же, влиянье того же Боуи не измеряется одним лишь увеличением доходов у салонов красоты… Наверное, я не прав в своей кэжуал-предвзятости, но мне кажется, сложно требовать от новых артистов визуальной изобретательности старых, если эти самые старые замкнули круг. Что может быть развитием пусть и удобной, отлично сидящей, но в основе своей Просто Куртки? Короче, если что и поменяет ситуацию, так это второе пришествие из космоса — да, что-то нелогичное, как тот же Дэвид из 1971-го, инопланетно выглядящий гость в вечернем чарте на глазах у чопорных родителей и их детей.

Благодарочка за ответ! (Ну и да, пока наступивший год нас не огорчил порядочно, давайте успеем все друг другу комплиментов отвесить!)

В принципе, к ответу Петра как-то не добавишь ничего особо; разве только со стороны на свой же текст взглянул попутно — и так у меня всё выглядит в посте, будто артисты виноваты, что ничего придумать не могут. Ну да, так, конечно, не стоит; образ — это, грубо говоря, отражение/искажение времени, а время «настало» (уже несколько десятилетий как) именно такое, тупиковое. Тут и реальный Дэвид спасти не смог, и под новой его версией я не имею в виду выход ему подобных — конкретно этого рода попытка раскачать прогресс уже была отыграна до конца (тут спорно, но я никогда не осужу ДБ — резкие сломы эпох сломят кого угодно, сам не заметишь) и аннигилирована последующей историей — а скорее подразумеваю нечто со схожим эффектом, но обусловленное следующим историческим контекстом, до которого если не все, то очень немногие из нас доживут. Это, конечно, грустно — но покамест даже эпизодически и выборочно продолжают сиять те, кто показывал нам путь в прошлые эпохи, можно хотя бы чуть ещё понаслаждаться. Но с осторожностью, конечно, стараясь не потеряться в этом самом «прекрасном прошлом»; неизведанное будущее — оно такое, может грянуть в любой момент…

Продолжаем вворачивать изящные отсылки на коллег. 2026-й стал годом лошади, и по этой причине Дмитрий Ханчин репостнул свой старый текст про группы со словом horse в названии — и борозды не испортил а я случайно нашёл новость, которая станет к нему хорошим дополнением, и которую я мог пропустить, если бы...

... на днях в голове не заиграла знакомая партия банджо. Песню Black Soul Choir ансамбля «16 лошадиных сил» я не слушал давненько; классика альт-кантри от классиков альт-кантри — но вспоминаемая мной чем дальше, тем меньше. Способствует этому и исчезновение с радаров Дэвида Юджина Эдвардса, вокалиста — и, собственно, этой песни автора. Притом, что за последнее десятилетие DEE (как по инициалам его иногда называют) успел выпустить четыре альбома: завершение психоделической трилогии группы Woven Hand, совместку с Александром Хаке (ex-Neubauten) и два фактически сольника: один под вывеской всё тех же Wovenhand вышел в феврале 2022-го (записан нетипично дуэтом, плюс в те же годы умер многолетний барабанщик проекта, Орди Гаррисон), а следом второй, Hyacinth 2023-го: минималистичный, как всегда у артиста мощный, но не очень запоминающийся.

А вот что запомнилось — так это ранние деньки 16 Horsepower: для любителей мужицкой, но не слишком рокерской музыки наряду с, допустим, Morphine это был идеальный вариант. Впрочем, уточню, что сравнение моё поверхностно-эстетичное, специально для местных любителей грести всё нестандартное под одну гребёнку (точнее, Горбушку); за Марка Сэндмана почти не шарю, но сомневаюсь, что у того была столь сильная концентрация сюжетов о страдальцах и грешниках, как у 16 HP. Для Эдвардса путеводной нитью служила крепкая (в самом серьёзном настрое и смысле) христианская вера — она же, возможно, завела его в сайд-проект(ы), а сами Horsepower меж тем окончательно разошлись в 2005 году; как говорят, из-за личных разногласий. Типа, банально стало не о чем говорить друг с другом. При этом басист Паскаль позднее несколько лет играл вместе с Дэвидом в Wovenhand. Поэтому шанс на воссоединение, по моим личным ощущениям, всегда был — а если попытаться воссоздать ощущения общие, на фоне, например, The Smiths, слухи о реюнионе которых будут муссировать вечно (сколь мизерен ни был бы шанс на него при жизни одновременно Моррисси и Марра), «Лошадиные силы» казались неуловимым Джо из анекдота, который если кому и нужен, то...

И всё равно я был шокирован, что НИГДЕ (абсолютно нигде!) за последний месяц не наткнулся на новость о долгожданной фан-встрече выпускников школы мрака имени Иена Кёртиса (кроме шуток, Эдвардс реально очень любит Joy Division и каверил не только их, но и даже песню с первого альбома New Order). По весне возрождённые 16 Horsepower скатаются по европам, а к июлю пойдут походом в родной Асашай. Слабо понимаю, почему ажиотаж настолько мизерный — вроде бы DEE пусть и консервативен, но не настолько, чтобы в как-то пропущенный мною момент его отменили (да и кто бы ему тогда тур на 20 городов букировал!); скорее, снова сталкиваешься со случаем, когда феномен при взгляде из другой страны кажется чуть более востребованным, чем на самом деле (реддит-ветка Wovenhand фактически безмолвствует — а вот в московский Клуб на Брестской пара десятков человек на Эдвардса в 2006 году пришли).

Как бы то ни было, небольшая разъяснялка по наследию: с 1996 по 2002 годы 16 Horsepower выпустили четыре альбома; два первых — такой немножечко стероидный скаковой кантри-рок с песнями вполне себе хитовыми (та же Black Soul Choir или American Wheeze), зато две следующие записи уже претендуют на статус явлений интроспективных — едва ли спокойных в основе своей, но более, что ли, знающих себе цену, для больших площадок тут поживиться нечем. Даже от приглашённых музыкантов 16 HP под конец отказались и предпочитали работать в формате корневого трио (то есть троицей первоначальных участников во главе с Эдвардсом). Как назло, именно этих двух альбомов — мною наиболее чтимых — всегда недоставало на стримингах: возможно, возрождение группы приведёт и к активизации общения с лейблами; вдруг что-то сделают наконец с каталогом.

Чтобы продемонстрировать, почему именно поздние 16 HP показались мне много лет назад интересными (а потом и Wovenhand, ибо приёмчики в этот проект перекочевали те же), прикреплю концертную запись песни с последнего на сегодняшний день альбома; жаль, что тогда уже знал о существовании Леонида Фёдорова — иначе пальму первенства перехватил бы другой исполнитель: Эдвардс даже стремлением к использованию второго микрофона с подрубленными к нему вокальными эффектами весьма похож. Но, думаю, на будущих концертах будет менее одухотворённый и куда более лихой материал из раннего — что тоже прекрасно.

In all the logic, I was lost

На неделе вспомнил про очередную (пятнадцатую) годовщину ухода из жизни Триш Кинан, вокалистки группы Broadcast. Любовь моя к их наследию разгорается очень медленно; каких-то пять лет назад я пытался удержаться хотя бы на стадии «уважение», но Broadcast будто были слишком тонкими для меня. Я воспитан на ностальгии скорее по надрывно-трагическим интонациям, чем по звукам, упора на которых с каждым альбомом было всё больше; запоздалая же тоска застенчивых инди-людей из 1990-х по футуризму и аналоговому мироощущению тех времён, когда синтезаторы ещё не были поставлены на службу поп-музыке, и пыль с них сдувалась горсткой энтузиастов-идеалистов — совсем не мой сорт интереса к музыке. А голос Триш казался слишком смиренным. Таким, во всяком случае, всегда было моё предубеждение.

Когда-то Broadcast были ансамблем, но под конец остались дуэтом — и, размышляя о таком повороте карьеры, невольно самому себе из прошлого перечишь: в поздних записях Broadcast слышится меньше монолитности, чем на прежних; зато больше места прощению слабостей воплощения и неидеальности звука — но это считывается скорее грустно-губительным саморазрушением, нежели вдохновляющим примером освобожденья от оков формата и обязательств песенных шаблонов. Лёд отчуждения тает, принцесса чахнет и заболевает.

Последние записи с концертов, где Кинан уже стоит на сцене с микрофоном одна, в моём мозгу соотносятся скорее с британским эзотерическим подпольем — и его тягой буквально каждое своё действие пропитать фатализмом — чем с холодной ретропоп-музыкой, написанной будто по учебнику, и при этом написанной почерком слишком личным для подражателей и последователей. Этот извилистый путь с годами получается принять — и то, что Кинан покинула бренный мир, внезапно простудившись на гастролях в возрасте едва за сорок, ощущается развязкой хоть и безмерно печальной по-человечески, но биографически неизбежной. В измерении сценарной логики история проекта выглядит законченной: от антологии стиля, который можно счесть за лабораторное реконструкторское ретро, к хонтологии формы, где нутро уже неуловимо, душа искусства отделяется от тела текста, а главная фигура обнаруживает себя внезапно смертной.

Своё студенчество вспоминаю исключительно как странную (и неоконченную) трагикомедию — но за всех, на кого этот опыт повлиял как-то получше, искренне рад в день их праздника.

Эти четыре, пять или шесть лет под крышей альма матер — будто бы лучшее время заняться чем-то абсурдным, побыть той частью себя, за которую в будущем можно испытать неловкость (но как воспоминание — сойдёт); во всяком случае, так было в моё время в провинциальном вузе — и, кажется, я со своими душнильством и тревожным избеганием всё происходившее принимал слишком близко к сердцу: казалось, что вокруг происходят абсурд и позор, в котором невозможно участвовать в здравом уме, а получение знаний уходит куда-то на второй план; ад для человека, который привык учиться новому, только если его мозгу некую идею успешно (и при этом сверхмягко; фига требования!) продадут. А при feel fuck-условиях провинциального вуза надежды на подобного рода good deal маловато — только на себя и на то, что разглядишь возможность там, где её по умолчанию нет. Я не разглядел — и моя жизнь выродилась в какую-то сплошь слепую зону, где странным образом нашлось место и таким вещам, как этот канал.

И всё же, и всё же. С удовольствием слушаю истории студенческого быта своих знакомых и родных, а сам с благоговением вспоминаю моменты между сценами: обеды в кафе при гостинице рядом с корпусом, где цены были демократичны, а сами блюда — на добротном уровне повыше обычной столовой; вечный выбор свалить в Москву на концерт Леонида Фёдорова — или остаться на пару, ибо начало семестра и ты не понимаешь, нужно ли будет напрягаться по этому предмету (с непременным мельканием на глазах преподавателя) или нет. Учился я на филолога, но дополнительным направлением была культурология — а чем ближе становился пресловутый 2014 год, тем больше лекции людей с той кафедры походили на разговоры о важном. И сложно сказать, что злило и утомляло больше — необходимость выйти из бизнес-ланчевых грёз в жизнь с большими решениями (перед которой я казался себе беспомощен), либо же тот факт, что агитпроп всегда вызывал ощущения в спектре от раздражения до зевоты: исключительно потому, что не предполагал никакой двойственности мышления; так-то меня что угодно можно развесив уши заставить слушать, истинно вам говорю — лишь бы это «нечто» заводило и включало меня, как, скажем, успешно делала это моя любимая музыка.

Первая сессия была в моей жизни ровно 15 лет назад — и публичные ожидания родных и даже преподавателей были на уровне ожиданий от футбольного «Ливерпуля» образца этого года — закрепление чемпионских амбиций. В реальности же — первая тройка схвачена почти сразу, и шансы на бордовый (уже и тут выпендрился!) диплом, кажется, были перечёркнуты в тот самый исторический момент. А в ночь (чуть ли не под утро) перед уже другим экзаменом я слушал вот что: грустных питерцев с одним-единственным мини-альбомом. Через пару лет после распада «лиомпы» я встретил их гитариста в туалете бара «Дич» в, скажем так, разобранном состоянии — и остался дико удручён. Впрочем, в этом ансамбле важнее была именно синергия — построкового пафоса наивного искусства и голоса вокалистки, уносящего куда-то вдаль. Хотя с годами срабатывает притяжение времени — черствеешь и всё меньше понимаешь, как мог восемнадцатилетний разум просто упиваться этой грустью. Но такой возраст и есть удачнейшее время для подобных чудес и парадоксов — сам же выше говорил.

Чётенько Пётр припечатал — точнее, я бы сказал, с размаху впечатал Курта Кобейна в свой список худших фронтменов человечества; ну, а мне в связи с КК покоя не даёт вот такая штука: с чего вдруг одному слушателю его претензия кажется вымученной — а другому, допустим, не кажется?

Мне в последние годы комфортнее на первой из этих сторон; вся интенция Кобейна как исполнителя песен выглядит ровно так, как показана в клипе у Pulp с двойниками артистов: там все поют более-менее похоже на прототипов — а «Курт» единственный срывается в беспомощный хрип. Да, можно сказать, КК разбавляет грязью хорошо написанные (и исполненные, в общем-то) песенки, давая приятную гремучую смесь для вскармливания молодёжи — но я бы сказал, что это мученичество от слова «вымученный».

Тут как тут у меня (простите) ещё немного личного флэшбэка: когда я в школе растерял скилл отличника (класса до седьмого ехал на багаже ранней акселерации), то по первости пытался свести себя к среднему ученику на четыре — типа, и за ботана не выставят, и совсем уж в пропасть учительского разочарования не упадёшь. Самое смешное, что невзирая на нереалистичность подобного рода планирования, задумка вполне удавалась — правда, через какое-то время отчётливо захотелось если не сдохнуть, то сбежать от школьных парт надолго и далеко. К слову, реального моего вклада в учёбу было в ту эпоху ровно на щепотку — а я считал, что прям в щепки разбиваюсь ради результата; хотя на самом деле выматывало скорее старание притвориться старающимся.

Давать сравнительный анализ через малорелевантные метафоры — штука вопиюще антинаучная, но ориентируясь на дежавю внутри, продолжу настаивать на своём: ровно тот же самый сценарий мог переживать Кобейн в Нирване. Да, когда с успехами не складывалось, я тоже пытался включить неймдроппинг и показать, как много умного я знаю. Футболки с Дэниэлом Джонстоном, конечно, при себе не имел, но ввернуть в сочинение по русской классике, написанное в школьном коридоре перед уроком, Юрия Шевчука и Римскую империю — да, случалось.

Понятно, что это сравнение немножко хохма — да и живот у меня, в отличие от Кобейна, не болел невыносимо на постоянке; физический дискомфорт вкупе с ментальными трудностями — это, конечно, жуткое сочетание. Впрочем, при всём сочувствии к обстоятельствам, к вопросу о восприятии слушателем это имеет отношение слабое — мало ведь кто знал такие подробности, когда выходил Nevermind. Зная — думаешь, что неведение и к лучшему. Судя по биографическим моментам, Курт был, мягко скажем, человеком неэмпатичным; кто из нас не был, да и обвинять человека с трудностями в вечном нытье — стигма, но стратегия загнать свои загоны в абсолют (и сделать творческим топливом именно их) больше похожа на отчаянного выживальщика, пытающегося всеми неправдами выкрутиться, оправдывая уже взятый у социума кредит доверия. На фоне остального гранжа (и тем более рока) Нирвана обещала быструю панк-смерть всему гнилому и жизнь всему истошному — а в итоге Кобейн даже на крест не залез, но избрал финалом своей жизни мильон терзаний и безоговорочную капитуляцию. Обидно? Да. Грустно? Пожалуй.

Но положительное влияние, конечно, есть: и Т. Йорк крепчал на этой прикормке безнадёгой в годы ранних хедов, и группа Failure на этой соляре в космос полетела, и группа REM на альбоме Monster свалилась в скуфшество мягче, чем могло случиться без братаний Стайпа с Кобейном. Пессимист скажет, что ущерба от миллионов искалеченных ушей никакие гении-последыши не искупят, а я на это им скажу… да ничего не скажу, конечно.

Почему-то вспомнилось, что лет 10 назад в знакомой мне части русскоязычного сегмента соцсети, ранее известной как «твиттер», популярным развлечением было постить фразу «настроение примерно такое». После неё следовала ссылка на какой-нибудь контент, частенько песню — в зависимости от самочувствия пишущего, грустную, злую или бодрую.

Так вот, спустя две недели после поста о Кобейне настроение моё примерно такое:

Чтобы пережить февраль, каждый год натурально ухожу в какие-нибудь творческие занятия, потому что с осязаемо-бытовыми по-особому не ладится. Но впервые в жизни этот месяц регулярных проколов и трусливых решений встречаю с группой, своим названием соответствующей моему состоянию.

Тридцать лет назад Кен Эндрюс и компания выпустили Fantastic Planet — альбом из тех, что создаются музыкантами не приходя в сознание, собираются в муках и обретают вечный статус спустя годы; к 1996-му спейсрок по мотивам гранжа мог кого-то и выбесить (ну сколько можно) — но в прошлом десятилетии демиурги после сольных прогулок благополучно вернулись, регенерировались.

От новых записей Failure возникает непривычно стойкое ощущение, будто эти заслуженные мастера гитарного спорта из года в год растут в обратную сторону, буквально молодеют душой — не в лучшем смысле, но и не в худшем. Альбом 2018 года с неприлично длинным названием, склеенный из четырёх предварявших его ипишек, слушается так, будто записали его какие-то молодые, голодные до признания подражатели. Постпандемийный Wild Type Droid 2021-го при всём упорстве не слушается уже, простите, совсем — тоже свойство скорее претенциозной молодости, чем умудрённой зрелости. Но вчерашний сингл (особенно в связке с нехитрым студийным клипом) мне нравится: неброско, сурово, чёрно-бело. В апреле услышим и первый полноформатник за пять лет; если верить треклисту, на фитовый огонёк заглянула даже Хейли Уильямс — учитывая, что альтернативное прошлое занимает всё меньшую часть её карьеры, любопытно, что выйдет из этой спевки.

Алан Спархок из группы Low сегодня тоже возвращается с посрединедельным релизом.

Первая песня — выкрученный куда-то в сторону блюза слоукоровый скример почти что в духе старого альбома Low «The Great Destroyer» (и да, тоже побуждённый к жизни злым политическим воздухом); вторая вызывает приступ грусти — как бы ни бодрился Спархок в своём статусе вдовца, всё же утрату Мими Паркер ничем не закроешь: очень не хватает её и в этой песне, и вообще.

Когда я осознал, что в память о Комягине мне неизбежно придётся что-то написать, первым делом придумал, что в тексте буду много цитировать других — что-то кивая, что-то не соглашаясь — но вдруг внутри сразу завспоминалось, как часто небезразличные мне люди (на всяком отрезке жизни разные, и всё же тенденция прослеживается) вслух намекали, что любопытность для них моих мыслей заключается отнюдь не в моём кивании/возражении «предыдущему оратору» — хотя я-то как раз задумывал «Постмузыку» гипертекстовым блогом, в котором всю дорогу на кого-то скрыто или явно ссылаюсь. Прикидывая границы своего мысленного «пузыря», конечно, охотно верю, что все достойные размышления здесь появляются вопреки этой установке. Поэтому сегодня ссылаюсь только на свою жизнь — пунктиром из двух городов, трёх увиденных концертов, попутных ценных знакомств и незабываемых дружеств. Где-то в другом месте «неловкость» личной позиции в контексте жанра некролога уже обсуждали и пришли к выводу, что только выпуская на волю это «личное», и можно высказать нечто по-настоящему сокровенное. Да и что вы мне сделаете — прощёное воскресенье же.

*

Первое, что резануло в тексте новости — это, конечно, обстоятельства. Да, одного просмотренного интервью с лидером Shortparis достаточно, чтобы с большой долей вероятности узнать о его регулярных занятиях боксом — потому вполне воображаешь схожую ситуацию, допустим, после репетиции. Кажется, для Комягина и музыкальная деятельность приравнивалась к силовому (ну, или контактному, давайте уж позанудничаем) виду спорта. Главный по-настоящему потайной (и дико всколыхнувший меня) факт о внутренней кухне комягинской группы я узнал в 2015-м от Жени Резунковой: её тогдашняя группа «Фивы» делила с Shortparis звукорежиссёра, и последние тогда забивали у него время пять раз в неделю на много месяцев вперёд. До выхода их следующего альбома «Пасха» оставалось ещё два года — можно себе представить, сколько репетиций и записей за это время произошло. Потому меня не удивил их прогресс в будущем; я рукоплескал, хотя ещё вряд ли осознавал масштаб явления — и свой скепсис к мелочам, в этом явлении спорным, сохранил, к сожалению, до конца.

Тем более, первая (долгожданная) очная встреча с живой ипостасью группы запомнилась не музыкой, а... рукоприкладством. Точнее, слухами о нём — на фестивале в Петербурге Shortparis задерживались с выходом на сцену, и по залу пошли разговорцы, что виной затяжки времени потасовка Комягина с какими-то другими хедлайнерами. Николай вышел, насколько помню (а помню я плохо) в спортивной одежде — и под влиянием контекста казался мне во всех смыслах помятым, а выступление — каким-то невнятным, скомканным, со звуком, урезающим весь потенциал, который виднелся на просмотренных дома концертных видео.

Спустя три года они приезжали в Тулу на «Октаву» — и в сравнении с трёхлетней давности Питером случился контраст: октавский звук был намного хуже (хочется сказать, что зрители других тогдашних концертов на площадке не дадут соврать о перманентности этого конфуза — и всё-таки я сам помню привозы, на которых всё слушалось если не отлично, то пристойно: и СБПЧ, и «Мегаполис», и странно выглядящая в этом ряду группа Race to Space), но Комягин, Холодков и компания вышли будто на озверине; чувствовалось, что даже без электричества это был бы полнейший мат. Мат моим вопросам, сомнениям. Почему-то я сделал из увиденного вывод, что можно не терпеть — и той же ночью, лёжа бессонно в хостеле, написал будущему товарищу, со-хостеру одного из сезонов моего подкаста и филигранному блогеру Мише, чьим полутора текстами о любимой музыке я был вдохновлён, да связаться напрямую стеснялся. Письмо было написано примерно в таком тоне: умираю в тоске от говнозвука и показухи, нужны свершения. Настоящий андерграунд. ПРИВОЗЫ. Свершений особо не случилось; Михаилу предстояла годичная разлука с Тулой, а мне — погружение в пучины депрессии, сквозь которую всё же удалось устроить пару концертов любимых исполнителей для десяти человек. Дальше была пандемия.

>>
Социальная изоляция увела буквально в подвалы: в одном открылся независимый книжный магазин, в другом — бар со сценой, построенный наполовину моими друзьями, а на другую половину — знакомыми. В книжном из сотрудниц (и сотрудника в моём лице) одно время сложился эдакий фан-клуб Комягина, где в роли подпевалы (искреннего, ибо с того момента и проникся) побывал и я; в бар же группа Shortparis хотела попасть, когда приезжала посреди недели с концертом в Тулу, но... по средам он тогда не работал! Последняя история скорее апокриф; я даже не помню, кто мне её рассказал. Но помню, что в тот день я видел Комягина на сцене уже, получается, в финальный свой раз. Остался незакрытый гештальт: мы были с подругой, и по моей вине после концерта с попытками заговорить о чём-то пустом за нами увязался мой знакомый, которого по-хорошему надо было отшить. Я не отшил. Тут, наверное, как раз пригодился бы бокс — может, не как рукоприкладство, но как эстетическое руководство, ибо для покойного он точно был таковым. Издали запросто можно объяснить человеческую страсть к контактному спорту попыткой сублимировать страсть к насилию — и я сейчас не стану перевирать первоисточник, ибо наверняка Комягин лучше объяснял в интервью, что двигало именно им — но скажу, к чему в итоге пришёл в своей жизни я: тупой силой любой может вырубить любого, и сила эта всё равно внутри теплится, потому задача по-хорошему — научиться её акумулировать. Подобно тому, как самооборона учит отвадить угрожающего незнакомца, но не прибить. Правда, спарринг-партнёром у Комягина была целая Эпоха — и в новом раунде увернуться не получилось. Рано или поздно это всё равно бы произошло.

Я написал и чувствую, что придётся следом писать по теме что-то общее и неличное — ибо будто ничего и не было «личным» сказано по существу. Приложу сюда ролик, который пересматривать, конечно, сейчас морально не потяну: последнее свидание с Shortparis. Начинался концерт с прохода Комягина по верхним вип-ложам, закончился окончательным спуском со сценических небес на землю — где я его и ухватил, как-то неловко, в пылу момента и не зная зачем зацепился за рубашку. Хорошо, что этого не видно; плохо, что в прошлое я не вернусь и не прогоню от нас моего назойливого знакомого.

О тихий Амстердам
С певучим перезвоном
Старинных колоколен!
Зачем я здесь - не там,
Зачем уйти не волен,
О тихий Амстердам.

Вернусь ненадолго (или на подольше, кто знает) — с анонсом для Северной столицы.

В итогах года уже упоминал, что многие релизы 2025-го остались мной неотмеченными и/или непрослушанными; вот один пример: Михаил Данилов, чей альбом под вывеской коллектива «Обход» мною здесь когда-то презентовался, последние несколько лет занимается «Ансамблем России».

Да, название группы именно такое — но, как и всегда у Михаила, амбиции тут заложены бытовые, приземлённые; царство небесное — в сердце у каждого, радость — в простых мелочах. Одна из песен — буквально ода домашнему цветнику, а сам альбом называется «Семисказка» — и эта самоссылка на «сказочность» уберегает от основных напрашивающихся претензий: да, утопия, да, попробуй сыщи такое воодушевление не в нотах, а в жизни за окном — но нас ведь с порога предупреждали. К тому же, что касается звука, полёт фантазии в творчестве в умелых руках идёт на пользу — и приятно видеть, как свободная песенная импровизация, любимая ещё по «Обходу», обретает академичность, но не теряет, собственно, в привычных особенностях самовыражения.

А «семи-» — ну, потому что семеро и играют; среди участников: (экс-)басист группы «Фивы» и две инструменталистки родом из зарубежных стран. Можно догадаться, что сыгрывались эти люди и создавались эти песни с особыми усердиями и усилием — так получилось, что из первых уст услышал рассказ о репетициях, на которые сложно было собрать сразу всех музыкантов — и о записи, которой предшествовала учёба и крутые переезды по стране. Но теперь эти истории позади, «все дома» — в не чужом ансамблю Петербурге будет презентация вышедшего альбома.

Уже в эту субботу, 7 марта, «Ансамбль России» выступит в Малом зале Курёхин-центра. Билеты можно приобрести здесь: время начала — детское, а вход по нынешним временам стоит адекватно.

Дочитываю книгу Аркадия Романова «Это было в России»; пост не о ней, но пару абзацев в качестве интро замолвлю. Главное: негодования/недоумения в адрес взятой автором оптики не разделяю; понятно желание видеть под таким заглавием и на такую тему (российская/русскоязычная музыка 2010-х) всеобъятную энциклопедию жизни — но, возьмись автор так же нахраписто за что-то помимо хип-хопа/рэпа, стало бы всем в обратку хорошо? Вполне представима реакция: «Опять эти туристы лезут к нам в инди-/метал-/нужное подставить». Но это ладно — тем более что большинство рецензентов, реакцию которых я тут имею в виду, всё равно прочитали и всё равно что-то вынесли из текста Аркадия. Конечно, идеальнее всего было бы увидеть много фрагментарных картинок: вот, есть книга про калининградскую «Вагонку», вот появятся ещё книги «из глубинки» — подобный сводный опус про сибирские сцены хотелось бы когда-нибудь увидеть, например, от Сергея Мезенова (тем более ресурсы институции «мэйкерз оф сайбириа» теоретически — про практику сам автор за себя лучше скажет — со стороны позволяют такое, по крайней мере, вообразить)... представимы и другие свидетельства, «пристрастные реквиемы» из разных территориальных и жанровых уголков — правда, теперь, скорее всего, уже в сам- или тамиздате. Про хип-хоп уж точно в масс-маркетовый тираж больше так не напишешь — без умолчаний и вынужденных чернот.

Для меня романовская книга суммирует вещи, которые в мире, обустроенном зародившейся «индустрии», приводили либо в уныние, либо в тихое бешенство. Я споткнулся (без негатива, просто захотелось чуть сделать паузу и осмыслить) о место, где автор сообщает, что после соприкосновения с миром местного хип-хопа воспринимает человечные качества людей оттуда скорее приятным, редким исключением. Ведь «индустрия» зарабатывания денег на песнях стала в России одним из единичных социальных лифтов с низким порогом входа, перенимая у оных понятные негативные черты — это тоже нервный, сопряжённый с рисками и короткоживущий способ «подняться»: и, если у сцены все «танцуют локтями», то за кулисами ими прежде всего толкаются. Это актуально во многих средах искусства, к сожалению. И именно здесь для меня оказался ключевой нерв и книги Аркадия, и того, что меня напрягало, но сформулировать никогда для себя не мог — как подражатель чужим моделям и скорее теоретик, нежели выживалец или практик, я жил в идеальном мире, где есть творец и есть ресурс, к которому творец стремится. Но — хоба — даже при одном на эти ресурсы взгляде способы «входа в клуб» становятся абсолютно невозможны и неприятны. И ладно бы друг друга (и себя) «кушали» где-то на недосягаемых и едва ли каждому нужных вершинах — так нет же, человек он везде человек, один ли перед ним на всех кусок хлеба или же кусок денег, который надо как-то ухватить. Это, конечно, уже другая умозрительная крайность — да и ровно посередине не найдёшься, ведь «не хорошо быть человеку одному». Изящный максимум — оставаться на плаву паблисити, меняя племена, проскакивая эпохи. Или — если уж адреналиновый вариант не подходит, приходится уяснять для себя, что творчество — это ровно та же жизнь, ещё один способ скоротания времени, траты сил и средств перед неминуемой (рано или поздно) смертью. И уже от этого ровного понимания начинаешь свой путь.

Для меня именно в этой точке рождается музыка. И та, которую я люблю — и (с некоторых пор) та, которую делаю сам. Чем шумные 2010-е и инфосреда, которую они создали для музыки и песен, всегда смущали: в условиях многолетнего дефицита результатов в попытках ухватить суть как-то упускался и упускается из виду процесс; новое десятилетие это исправило — помимо историй достигаторства, на относительном виду и истории достижения: мне приятно наблюдать за трудягами типа, не знаю, DenDerty — теми, что не оставляют попыток удержать внимание своей всегдашней публики и привлечь новую именно с помощью обнажения процесса творчества: ведут стримы, на которых показывают, как делают свою музыку, по мере желания и сил чью-то слушают, обсуждают, делятся муками и радостями собственного пути. Но такие тихие истории «лабораторных будней» могут быть ретроспективно и про 2010-е написаны — просто был бы на них читатель, был бы на них писатель. А пока — имеем что имеем.

Один из любимых музыкантов при одной из очных встреч с ним сказал, что, по его ощущению, первые десять лет делания тупо пытаешься понять, что ты делаешь и куда идёшь. У меня прошло восемь — и то ли он прав, то ли это самосбывающееся пророчество, но чувствую себя как раз примерно на четыре пятых «понимания». Уже второй большой релиз (первый был ипишкой) я свожу себе сам; не сказать что горжусь, не сказать что готов к предсказуемым плевкам за результат — но я верю, что оглянувшись с высот третьего, четвёртого, пятого, я увижу, что первый и второй были нужны именно такими. Может, исправлю. Эта история зрела почти три года: сначала как «альбом о расставании» — но всё внутри вдруг начало медленно (хоть и мучительно) заживать, перепроживаться и перепрошиваться. И я осознал, что момент для высказывания упущен. А обещание записать и выпустить — уже дано, не отвертишься. Поэтому спустя два года я вернулся к сочинённому и записанному, и почти всё тогдашнее стёр; остались тексты, музыка новая, получился эдакий ремикс. Я всё шучу себе под нос, что мои альбомы будто посмертные при жизни — потому что сочиняет их один человек, а «доделывает» за него другой. Всё меняется, но всё и остаётся. Что получилось — можно послушать здесь или здесь.

Редкое удовольствие, когда одновременно выходят два любопытных текста про российские инди-группы — и притом удачно друг друга дополняют.

Вот, Padla Bear Outfit — несуществующий фантом, о котором все эти годы (группа в первоначальном виде распалась в 2011-м) у всех берущихся за тему как-то не получалось теоретизировать. Тогдашние центровые методы Арсения Морозова всегда были понятны — горький смех над снобом-хипстером, театрализация либеральных чаяний — но у автора канала «Очарованный берег», кажется, первым вышло загнать их в наглядную историческую рамку. Результат может вызвать вопросы (к примеру, по части жонглирования пишущего концептом «конца истории» — хотя лично я вот, например, не в претензии) — и всё же текст Глеба идеально вписывается в телеграм-нарративы последних дней: мы думали, пишут ошарашенные авторы и комментаторы, что всю жизнь слушаем андерграунд, а оказывается всё давно помазано мейнстримом и корпоративизмом: легенда эфиопского джаза Мулату Астатке (мелькнувший в саундтреке ещё плюс-минус праймового Джармуша, на минутку) в одном ряду с поп-звездой Гарри Стайлзом, ну и ну. Всей мнимой нишевости — грош цена; всё, что мы «знали» — ложь. Судя по тому, что такие настроения проникают в широко расшариваемые тексты, прощание с иллюзиями — без пяти минут мейнстрим, удел не только меньшинства.

Впрочем, прощание с иллюзиями снобизму не противоречит, что успешно доказывает Антон Серенков.

Понятно, что еженедельные колонки — жанр специфический, подразумевающий определённую форму изложения и степень проникновения (спойлер: не слишком глубокую). Рубрику Антона на «Снобе» спасает то, что за многими её героями автор вдумчиво следил годами: ATL и ЛСП; «Тальник» и Александр Ситников; Нюша и МакSим. Но в попытке выбить прям-таки идеальную для критики мишень, группу «Дайте танк (!)», Серенкову ощутимо не хватило времени всмотреться.

Сам я группу «Дайте танк (!)» пытался слушать в жизни раза, может, четыре; сдавшись в последний, если уж музыка не заходит, решил почитать тексты последних двух альбомов — и да, Дмитрий Мозжухин никакой не большой поэт; Антон очень точно отмечает (отмечает-то точно, а я цитирую приблизительно), что тексты песен «ДТ (!)» — это попытка пересказать бытовые метафоры, уложив их в поэтический размер. Но, конечно же, из таких идеально гладких, филфаковски-причёсанных творческих «попыток» беллетризировать быт получаются только сериалы для условного киона, фильмы среднестатистического михаила местецкого и... такие вот песни. Тут как раз есть где разгуляться, поисследовать целевую мозжухинскую аудиторию — а колонка сноба на сайте «Сноб», к сожалению, самоустраняется от подобной попытки: аршина-де нет измерить.

К Серенкову, конечно, ноль претензий: деклассирует по классике; кормит пищей для размышлений тех, кто поданное к столу попросту съесть не сможет; остальные (кто понимает) рукоплещут остроте тейков и языка. Но ведь до жути интересная тема: хипстерство кончилось, началось общество маркетплейса и стриминг-сервиса, уравненного потребления, в рамках которого куча молодых и не очень людей легитимизирует своё мироощущение через образы, демонстрируемые новыми русскими сериалами и пьесами Дмитрия Данилова (ну, если вы типа интеллектуал с озоновским пакетом) или вот песнями «Дайте танк (!)» и «Бонда с кнопкой» (ну, если вы из дома и выходите, то точно не в книжный клуб). Тут я тоже не социолог, образы набросал рандомно — но очень не хватило помышления в эту сторону; а то после текста Антона складывается ощущение, что слушателя группы «Дайте танк (!)» не существует, ибо адекватно мыслящий человек такую несуразицу бы, разок услышав, забыл. Но нет же: людям как-то это заходит — и я бы всё-таки поговорил о дверке, через которую этот заход случается.

А что до опыта чтения текстов «Дайте танк (!)» с листа — тут ещё очевидно, что рассматриваемый Антоном альбом «Радио пепел» реально попросту слаб, я бы действительно никому такое не посоветовал (если что, я и слушать пытался). Зато на прошлогоднем «Хрупко» было побольше меткого — но, опять же, видимо, заметно оно только натасканному на противоречия снобскому глазу. В «Просьбе» герой желает, чтобы судьба всегда была «такой, как мы решим» — но, что он собирается в своей жизни «порешать», кроме навязанных обычаями и социумом чек-листовых ритуалов вроде штампа в паспорте (да и то с этим пунктом трудности), ни из этой, ни из других песен, к сожалению, не узнать.

Подумалось, что далеко не все пойдут читать сам текст, на который я ссылаюсь, а в отрыве от него мои мысли не слишком понятны — поэтому попробую пояснить, что за резкую смысловую склейку я тут наворотил: от «Падлы» к пересказу комментов-озарений в духе «вау, мой нишевый артист — мейнстрим».

Тут ведь такая штука: всегда есть некоторый момент заворожённости проживаемой эпохой; мифом, который она рисует. Если уж однажды втемяшил себе в голову, что твой протест про искреннее недовольство социальным раскладом, а не флэшмоб-пародия на западную пародию, даже просто допустить обратное — сложно. Если в 2006 году приобщение к эфиопскому джазу было для тебя обладанием редкостью на уровне американских джинсов в застойном СССР — ты и в 2026-м с трудом поверишь, что по охвату это уже второе десятилетие музыка, которую запросто услышишь в соседней кофейне. И вот как раз деконструкция хипстерских нулевых и открытие, что андеграунд давно уже влился в стройные ряды мейнстрима, находятся, кажется, в одном смысловом ряду.

Повода для злорадства здесь нет — все мы дети своих эпох. И «наше» время однажды прекращает чувствоваться нашим, и его черты мутируют в уродливую гримасу. Светлое завтра, в чём бы оно ни заключалось — в консьюмеризме, в глобализме ли, в коммунизме, безусловном базовом доходе или безлимитном сквотировании всего и вся — переносится и отдаляется, а лучшая из возможных версий реальности, выходит, уже случилась вчера. Кто-то быстро признаёт поражение, а кого-то ещё долго «ломает» по несбыточному. Это нормально, сценарий в порядке вещей.

Того же Морозова в начале 2020-х ощутимо ломало от смены декораций (и отмены худо-бедно известных ему правил игры) — но мне нравится, что после периода странствий и странностей он нашёл в себе внутренний ресурс отчасти вернуться к заводским настройкам. На сольных альбомах, подписанных его собственным именем, Арсений — как некогда в «Падле» — снова стилистически блуждает от антифолка к витч-хаусу, от мёртвых заживо либеральных концептов к смешливо-праздничным наброскам. Понятно, что эти впечатления — лишь последствия моего отдельно взятого интереса к артисту; вы можете назвать Морозова претенциозным травмированным мудаком — и тоже, в принципе, будете правы. Я бы сказал ему спасибо за то, что своим появлением вообще когда-то легитимизировал возможность быть претенциозным на местной инди-сцене. Жаль только, полноценно унаследовать этой претензии оказалось технически сложно: опыт Shortparis (в составе которых был один из барабанщиков «Падлы» Данила Холодков) не даст соврать; уклад государства проживания изначально не предусматривал опции развернуться — а, чтобы раздвинуть границы допустимого, не допуская фатальных промашек на идейном уровне, нужно было слишком много ума.

Вообще, если какой-то «проект» творческого будущего посреди крушения сцен и башен по состоянию на сегодняшний день и сохраняет свой потенциал, так это комнатное музыкальное производство, домотканый ди-ай-вай. Забавно, что Морозов и с этим концептом успел позаигрывать: у его группы Sonic Death есть песня (и альбом) «Домашний панк» — а часть знаковых записей «Падлы» сделана дома, да и нынешнее звукопроизводство Арсения вернулось к своим истокам. Можно счесть выбор (или вынужденное решение) «не выходить из комнаты» пораженчеством — симптоматично, что Мозжухин, фронтмен «Дайте танк (!)», рассказывает, что «до сих пор» записывается дома, как будто за это извиняясь — но Егор Летов, вcю жизнь державший оборону (и «Оборону») в собственном жилище, не даст соврать; да, скажете вы, имя ему сделали настырность и гастроли — но плодотворный на творческие прорывы период альбомов «Прыг-скок» и «100 лет одиночества» вызывает подозрение, что дело не только в этом.

Бесконечные комнатные альбомы Леонида Фёдорова, позднего Мамонова, Ситникова, Морозова, Регулярной тревоги демонстрируют, что для полногласного личного заявления и самореализации необязательно высовываться за порог и заполнять требуемые формуляры; другое дело, что и эта обособленность однажды может натолкнуться на поставленный шлагбаум — но тогда уже будет другая история. А пока — так.

А ещё можно выходить в мир, коммуницировать, но вживую ни разу не встретиться. Так получился коллаб Ивана Лужкова и «Золотых зубов» — исполнителей, которых я ценю и по отдельности, но как только узнал, что у них будет совместный релиз — буквально на стуле подпрыгнул.

И вот, альбом «Нет, это я хочу умереть в Новом Орлеане» наконец-то вышел. Специально не накручивал себя в ожидании, даже не слушал 10-минутный (!) сингл (и не видел — а ведь клип к нему делал Кол Белов, легендарный в 2000-х автор анимаций к песням Theodor Bastard и «Театра Яда»). Спокойно дождался, пришёл на работу, глотнул любимую химозную муть категории «энергетический напиток» — да и сел, собственно, слушать.

В одном месте уже отметили — мол, музыка тут необязательна; главное, встретились мастера сторителлинга. Да, отчасти это правда: и Лужков, и солист «Зубов» Евгений Воротников умеют изложить основанную на реальных событиях фантасмагорию так, будто ничего всамделишнее, чем излагаемый (и перемешанный с потоком имён знаменитостей и названий местностей) ими поток сознания, быть на свете не может. Прослушивание таких вещей очень развивает фантазию, белую зависть и желание респектнуть таким парням. Про музыку тоже соглашусь немного, на старте был напряг: первый трек получился в стиле Марка Козелека, настраивая на атмосферу меланхоличного рассказа под гитарные узоры — но через какое-то время в песне вдруг стартует духовое соло. Сразу думаешь, как же для наших равнин типично: взяли Элвиса — получили группу «Браво». Но слава богу, Козелек здесь не авторитет, да и не святой — в отличие от той простоты, из которой получаются крайне возвышенные штуки, вроде «Департамента исчезновения» — бесповоротно влюбила она своей лёгкостью невыносимой. А тот самый длинный сингл «Слишком много случайных смертей» заворожил своим отказом заканчиваться. Как, к сожалению, не кончаются и человеческие утраты.

Что ещё занятно: Лужков старше участников «Золотых зубов» лет, возможно, на десять — но на слух абсолютно не скажешь. Объединившись с, очень условно говоря, молодёжью, он на спонтанном контрасте звучит человеком, которому работа со словом даёт второе дыхание, вторую жизнь, уместно дополняющую «основную», обыденную. Зато «Зубам» в их песенном мире всегда будто есть что терять; неспроста же первой строчкой, которую я у них услышал и за которую в итоге полюбил, была «видел Тони Аллена и больше не увижу». Но от дуэтного альбома пессимизмом не веет: только умением художественно препарировать неизбежности жизни в текстах — и радостью для нас, слушателей, что можно услышать дуэт таких оригинальных, увлечённых музыкантов-рассказчиков. А, возможно, даже и увидеть. Живые выступления, на которых у дистанционно работавших исполнителей будет шанс наконец-то встретиться, как говорят, уже не за горами.