https://www.youtube.com/watch?v=9QVYLp4NbIM

Впрочем, ладно, теперь время для нескольких слов не матом.

Почему-то думал, что семидесятилетие со дня рождения Алекса Чилтона будет только завтра, а оно уже было вчера; ох уж это время, не даёт расслабиться, да и сформулировать что-то важное толком — за те пять лет, что периодически по круглым датам о Чилтоне и группе Big Star письменно вспоминал, восприятие их мной, конечно, круто изменилось; раньше транслируемые Чилтоном в песнях саморазрушение и усталость я приписывал исключительно меланхолии, но на самом деле, как выяснилось со временем и жизненным опытом, это всё больше про зубы и злость — первым глаза мне на это открыл, кажется, Олег Соболев, когда написал в твиттере (лень листать объёмные архивы, но такое было; автор высказывания, думаю, подтвердит), что Thank You Friends — одно из самых ехидных и саркастичных песенных выражений признательности ближнему своему, что случались в истории. Можно даже наивно предположить, что неочевидное соотношение лайков и дизлайков к песне на Youtube наглядно демонстрирует недюжинную мощь этой желчи.

У Чилтона действительно были основания стать мизантропом: Лето любви он пропустил, гастролируя в составе первой большой для себя группы The Box Tops, коммерческого поп-проекта с одним единственным хитом и сотнями концертов в год; тогда ему было 16, а хлебнуть в таком возрасте лиха музыкального бизнеса — та ещё травма, доверия людям такое не прибавляет. Чилтону, впрочем, в известной степени «повезло», он прожил сразу несколько жизней: успел побыть продуктивным и голодным (как минимум до свершений) худруком Big Star в начале семидесятых, в конце десятилетия удостоился негласного титула не отца, разумеется, но весьма близкого и в меру вхожего родственника панк-рока, а в девяностых реанимировал Big Star и спокойненько так вроде бы доживал — но что творилось на его душе большую часть времени, додумывать страшно. Тем более для таких целей уже есть в помощь книга, есть и делюкс-издание альбома, на котором автор в состоянии дезинтеграции сотворил величайшую меломанскую утопию, много на кого на свете повлиявшую; старая как мир история, о которой стоит вспоминать в особую минуту, будь то минута уныния или праздника. Трагикомично, что сейчас обе этих крайности бродят бок о бок, и именно их синергия в творчестве Big Star на безупречном уровне передана; вот, в отличие от примера выше, довольно примирительная, хотя в то же время и сильно отрезвляющая своим посылом песня: каждому по заслугам, которые ни у кого, даже этого сладко поющего, не высоки, но это нормально.

На рождество подарили тут книжку с текстами Джима Моррисона; хуже проклятия, кажется, не придумать, я даже передарил её сгоряча своему другу-гитаристу (дело было на публичном мероприятии) — пусть я последние пару лет и потратил на то, чтобы выискивать в графоманах человеческую душу, сомневаюсь уже, хватит ли у меня духа провернуть такое с этим чуваком из The Doors. К тому же куда больше зол я теперь даже на то, что единственный попадавшийся мне текст на русском с более-менее внятной попыткой объяснить, почему Моррисон не поэт, а скорее деятель музыкального театра, выглядит таким тошнотворно-школьным и неотредактированным; думаю вот, что зря не загадал под ёлку наивно-детское желание, чтобы на каждого автора, кому есть в этой стране что сказать, нашёлся бы свой хороший редактор. Лично для себя такого даже и не прошу уже.

Про Моррисона ещё есть вагон времени неспешно думать — в июле будет полвека со дня его гибели, а в начале следующего года — очередной юбилей великой дебютной пластинки «Дверей», про которую (как и почти все их другие) как раз-таки не скажешь ничего плохого; я уже тут вчера придумал формулировку, что The Doors — это небесталанные люди, которым в солисты достался туповатый популист. Но ладно, ладно, молчу. Просто хотел сказать, что выходные проходят под знаком Боуи, у которого символично сегодня был бы день рождения, а в воскресенье будет пятая годовщина смерти.

Не то что бы я в Боуи сильно разбираюсь и человечески люблю — но сегодня ночью перечитал эссе Саймона Кричли и понял, что написанное им стало мне куда ближе за два года, прошедшие с предыдущего чтения. Один из ключевых тезисов Кричли состоит в том, что Боуи (во всяком случае, в успешных своих инкарнациях семидесятых и нулевых) был одновременно мифом и его разоблачением; такое описание, если по-честному включить скептицизм, кажется, укладывается в одно-единственное слово «трикстер» (после Боуи мы видели многих — вплоть до, прости господи, Оксимирона — кто пытался на планете Земля заниматься одновременно монументацией себя и самоизвинением за это, и с каждым новым хочется даже уже не просить нести следующего, а попросту самому съебаться с этой душной планеты на манер Майора Тома) — но, уверовав в наивное допущение, что всё это вполне искренне (насколько вообще возможна «искренность» вне мерзкого понятия «аутентичность»), автор довольно ненавязчиво растягивает объяснение на восемьдесят страниц. Не буду заниматься пересказом, а обращу внимание на ту вещь, которая проговорена в книге пунктирно, хоть и довольно явственно — одно из самых притягательных свойств Боуи-певца состояло в том, как он отыгрывал своим голосом старение и смерть: на Station to Station, загибающийся от веществ, он поёт, как будто к его двадцати восьми налипли ещё минимум полвека — и потому, конечно, когда он стал стареющим крунером на манер Синатры уже всамделишно, это было не так интересно. Тут мы уже выходим на дурно пахнущую тему того, что случилось бы с наследием Боуи, если бы он в том же семьдесят шестом и умер — но вместо этого просто предлагаю послушать тот самый упоминаемый мной альбом. Сегодня ночью переслушал пачку из классики, и этот, кажется, до сих пор любимейший — тут нет ещё следа величия берлинской трилогии, но есть ощущение завещания на всякий пожарный, за которое лично я большую иллюзию под названием «популярная музыка» покамест не разлюбил.

Будто бы всё напрашивалось, чтобы продолжить здесь Боуи-марафон: за пару последних дней я пролистал мемуары Энджи, посмотрел «Человека, который упал на Землю», а сегодня и вовсе некруглый день рождения альбома Low (44 года; сначала почему-то насчитал 39) — но сознание моё вдруг зацепилось за сообщение в сториз у знакомого: он пишет, что впервые послушал Яну Станиславовну Дягилеву целым альбомом и в завязавшейся переписке ответно спрашивает, а что лично для меня значит Янка.

В сознании возникают сразу три пункта. Первый: переиздание основной части каталога под летовской редакцией в 2009 году, памятная рецензия Юрия Сапрыкина по этому случаю — и первое, соответственно, знакомство с творчеством. Той весной мне было без пары месяцев семнадцать, за год до этого я потерял мать, и песня «Ангедония» с её «кровь-из-пальца-анализ-для-граждан» слишком живо внутри отозвалась, впилась занозой, оживляя в памяти картины, про которые так хотелось навсегда забыть, и напоминая: это твоя родина, сынок, никуда не денется это. Пункт второй: среда того времени и места, положение Дягилевой как единственной видной не маскулинной творческой фигуры в сибирском панке, созависимые отношения с Летовым, что, с одной стороны, спродюсировал лучшие, как мне кажется, по звуку и духу её альбомы, а с другой — возможно, затормозил, подавил своим видением в артистке ту самость, без которой природный талант не способен перерасти в артистизм. И тут мы уже подбираемся к щемящему пункту три: о дефиците вменяемых внешних ресурсов, чтобы должным образом зафиксировать силу этого таланта, как надстройке к дефициту у Дягилевой ресурса внутреннего. Сложно представить какой-то иной расклад, при котором для неё всё сложилось бы лучше; даже панковский отказ фирме «Мелодия» на выпуск пластинки большим тиражом и вместо этого запись фактически с составами «Обороны» и «Инструкции», двумя most famous сибирскими группами, спустя годы выглядит достойным самурайским отречением от сиюминутного ради заявки в вечность. Возможно, великий лоу-фай, ради которого требуется себя распять — плохой лоу-фай, но сам песенный материал вкупе с историческим контекстом создания оставлял маловато выбора. Эта грязь оказалась цементом точному и с каждым годом всё более пугающему созвучию с застывшим на десятилетия временем: что тридцать лет назад, что десять, что сейчас от прослушивания песен Дягилевой, от её текстов, интонаций и голоса по телу проходит знакомый антиутопический холодок, всё говорящий о температуре по больнице и о нас — а вместе с ним жжётся всё то же незаживающее сегодня, что никак не желает стать вчера. И остаётся лишь десять раз и снова.

Чем отчётливее зима в средней полосе России начинает напоминать зиму, тем яснее в мозгу рисуются образы весны — не как чего-то спасительного или вечного, а как конечного пункта, до которого бы для начала допетлять, а дальше будет видно.

Дягилева погибла весной, и последняя по альбомной хронологии её песня — одновременно, возможно, и сильнейшая — такую участь прозрачным образом предсказывает; одинокий голос человека, обнаружившего, что он внезапно смертен, его бесцельное блужданье по заснеженному лесу вот-вот оборвётся талыми водами конца, и успевшего об этом рассказать. Да так, что сообщение не сводится к сигналу бедствия, а смерть оборачивается в итоге и победой, и данностью, против которой ничего не попишешь, и примиряющим уравнительным средством — Летов, с чьей помощью поверх сохранившегося янкиного исходника возникла грандиозная трёхминутная кода, уже и сам много лет как засыпан землёй, вместе со скользкими вопросами, которые можно было бы задать, да теперь и некому, и (скорее всего) незачем.

https://www.youtube.com/watch?v=Pcmo90xM3uk

Олег Соболев напоминает читателям о годовщине ухода из жизни Триш Кинан; для меня же, в отличие от Олега, потребность переслушивать группу Broadcast только возрастает со временем — будто чуть больше начал про эту музыку понимать и наконец-то до неё дозрел, один лишь голос Триш не был для меня убедительной причиной. Да и вообще, потеряв пару лет назад нить происходящего в настоящем, я вдруг уцепился за артистов десяти- и пятнадцатилетней давности, мимо которых проходил по лени своей и дурости.

Так и теперь, когда я наткнулся на упомянутый выше текст Сапрыкина о Янке, меня невольно утянула бездна похожих ссылок — и вот я уже читаю на той же «Афише» датированный весной 2011 года обзор альбомов, в прослушивании которых на момент его выпуска не зашёл дальше словосочетания «Padla Bear Outfit» (ну, Коннана Мокасина ещё услышал, но не после этой заметки). А сейчас, в 2021-м, как будто вдруг время зайти, чтобы познакомиться с группой The Mountain Goats и увидеть (боже ты мой!) слова про совместный альбом Кенни Андерсона, известного под псевдонимом Кинг Креозот, и Джона Хопкинса.

Здесь должно быть небольшое место для личной истории: о существовании этого альбома я узнал два месяца назад из вконтактовских видеозаписей любимого человека, клипа на песню Bubble; тогда никаких намёков на чувства с обеих сторон не было, и мне пришлось закусить губу, чтобы не выдать, что я это увидел и что увиденное (но в не меньшей степени услышанное) меня пронзило: очевидность картонности этого четырёхминутного путешествия по волнам, игрушечному приморскому городу будто из сна и животно-подводному миру совсем не отваживает от создаваемой происходящим младенчески трогательной атмосферы, даже наоборот; что до музыки, в двух словах и на слух — хрупкая фолктроника с хрупким же голосом, по факту — практически хождение тропками, проторенными группой Sigur Rós на альбоме Takk..., — впрочем, последние, изначально будучи музыкой для масс и став явлением слишком глобальным, возможность доставки через свои записи скандинавского уюта без примесей очень быстро потеряли; в этом смысле быть дуэтом из шотландского барда с сорока альбомами за плечами и в меру известного звукодела, помогавшего Брайану Ино (сольная пластинка Immunity в качестве главного достижения в карьере Хопкинса появится на свет позже), конечно же значит иметь больше шансов выстроить свою маленькую северную страну, не рискуя по пути к слушателю растерять что-то интимное и общечеловеческое.

Первая же, не считая инструментала, песня с «Diamond Mine» навеяна разговором с соседом-моряком, уходившим в месячное плавание: понимая, что оно не сулило герою ничего романтического, одну лишь бессонницу и рутину, певец лишь жалеет его и находит счастье быть собой без снов о чём-то большем; дальнейшие сюжеты обладают меньшей внятностью, но вкупе с неизменной сентиментальностью Андерсона, его гитарой и звуковыми ландшафтами Хопкинса поверх не отпускают до самого финала. Существует ещё и расширенное издание этого альбома с треками, которые накопились за долгие семь лет работы над ним — но, кажется, слушать их будет выше моих сил.

Я мог бы, конечно, не вспоминать в связи с этой пластинкой альбом Takk... — на одной песне сходство заканчивается, а при оглядке на начало десятых годов, когда альбом Хопкинса и Креозота только вышел, всё это деление на пошлое великое и уютное малое кажется несостоятельным, да и вовсе невозможным. С другой стороны, я вспоминаю и круг своих нынешних друзей, своих ровесников, которым в начале десятых очевидно нравилось выискивать подобные альбому «Diamond Mine» и клипу на «Bubble» редкие жемчужины, находить в них единичную и очень личную красоту. Я тогда обитал где-то сам по себе, но тоже это дело любил; возможно, в этом и есть персональная утопия нас, скоро- или уже-тридцатилетних насквозь погрустневших людей. После сумрачного детства девяностых казалось, что дальше будет лучше или хотя бы не так дрянно, и всю меланхолию можно оставить прослушиваемой музыке — но иллюзорный город из сна разрушился, «и вдруг началась жизнь», как спел на закате золотой эпохи человек примерно того же поколения.

В этом смысле альбом Хопкинса и Креозота слушается мной сейчас посланием в бутылке, доставленным из тех времён в нынешние похуже. Я даже рад, что этот альбом когда-то не слушал, когда-то упустил, и теперь он может служить мне службу, так сказать, in my darkest hour, направлять сквозь внутренние слёзы туда, где есть (был) ещё в мире свет и с этим миром примирение. А ещё приятнее то, что прямо сейчас я знаю, кому говорить спасибо за эту радость.

https://vimeo.com/24731036

В ноябре прослышал, что Артём Абрамов собирает мнения о «Музпросвете» Горохова от тех, кто успел ознакомиться с этой книгой на момент выхода её прошлых изданий; я и сам начал освежать в памяти былое, бегло перелистывать на свежую голову — и уже думал, что замысел большого читательского опроса так и остался похоронённым, но вот вчера наконец-то вышел результат артёмовой социологии на «Горьком».

Выход этот состоялся будто в унисон вчерашней же колонке Олега Соболева о восприятии музыки в эпоху Spotify и Bandcamp, завершающейся так: «хорош тот слушатель <...>, который уделяет музыке максимально возможное время». Собранные Артёмом реплики демонстрируют, что от чтения «Музпросвета» как раз и выиграли те, для кого оказалась важнее собственно музыка, нежели идолопоклонничество и/или ниспровержение кумиров; хотя и тех, кто с щенячьими глазами во времена оные разбирали Горохова на цитаты, костерить безусловно тоже трудно, учитывая те реалии и человеческую психологию в целом. Вспоминая себя, могу лишь сказать, что оказался то ли между двух этих огней, то ли под властью того и другого: когда читал «Музпросвет» в 2012 году на задней парте библиотеки филфака Тульского государственного педуниверситета, тоже был щенком и после прочтения перестал слушать группу Cocteau Twins исключительно потому, что это (по Горохову) сраный нью-эйдж, а фигурой автора не загорелся исключительно ввиду скепсиса к людям, имеющим наглость проповедовать своё громогласное мнение при помощи медиа — и книг в частности — как таковым. В целом и теперь хочется держаться схожей тактики; читают не авторов, не сгустки информации или оценочных суждений, а то, что между строк — но этому меня не «Музпросвет» научил, да и сейчас иметь свою голову на плечах (иначе обошёлся бы здесь без имён двух своих любимых русскоязычных пишущих о музыке людей right now) не то что бы удаётся.

Раз уж начал вспоминать, что слушал в начале десятых — на «Ноже» вышло интервью с Максом Мачавариани, лидером тбилисской группы PLAKQSA. За четверть века прерывистого существования у неё случился лишь один полноценный альбом, но этого количества вполне хватает для раскрытия сути: всё это время миф за «Пляксой» тянулся более-менее один, отверженно-ряженные печальные клоуны посреди сурового города (и тут я тоже не могу ничего растолковать дальше мифа: единственная вещь, по которой я могу судить о реалиях плюс-минус тогдашней Грузии, это роман Гиголашвили «Чёртово колесо»). И эта аутсайдерская оппозиция намного более крута, чем может показаться: ориентация на The Cure, «АукцЫон» и русский язык лишь для нас с вами полнейший нормкор, а когда людей поносят за их чуть более экстравагантный, чем у всех вокруг, способ эскапизма, и они всё-таки гнут своё — это уже достойно всякого уважения. Но повторюсь — это всё только пересказ мифа, конечно; возможно, оно в действительности было вовсе не так — но всё же грузинский постпанк и в частности «Пляксу» люблю именно за создаваемое музыкой и контекстом ощущение побега куда-то вне зримого, с пыльных улиц на лунные просторы.

Упомянутый альбом вышел восемь лет назад после возвращения Макса из Лос-Анджелеса, а на стримингах появился совсем недавно — сам по себе его сейчас сложно, конечно, слушать (где мои семнадцать лет?), но, памятуя о предыстории, это по-прежнему интересный опыт.

Внезапная обновка от «Индивидуума»: совсем скоро издают книгу Дэвида Кинана «Эзотерическое подполье Британии» в последней авторской редакции. На русском прежде она блуждала лишь в самиздате и древних пэдээфах, но по состоянию на 2021 год намерение браться за неё будто бы бессмысленное: смерть Пи-Орриджа прошлой весной и ковидная пауза, кажется, окончательно подвели итог упадку волны местного интереса к описываемой в книге движухе, а сами по себе переиздания манускриптов, давно в здешних широтах уже изученных (а в нездешних-то тем более), выглядят грустной констатацией культурного регресса: для самого Кинана «Эзотерическое подполье» (или «скрытая изнанка», если давать перевод поточнее) — очевидно, уже позапрошлая жизнь. В жизни нынешней он приезжал в Ясную поляну танцевать с Сапрыкиным под какую-то русскую попсу и участвовать в паблик-токах о британской литературе, и на месте я жалел, что не взял для него с собой номер зина, куда тогда писал; если мыслить взвешенно, то непонятно, в чём была бы ценность такого дара, даже на местечковом уровне сомнительного — и тем не менее это упущение входит в топ-3 досаднейших в моей жизни.

Про тот зин всё чаще в последнее время вспоминаю — с ностальгией по маленькому полуподпольному движу в пекле откатов, с досадой, что моего вклада в него вышло процента два, да и за те стыдно, и прямо сейчас сижу в десяти метрах от бывшей редакции. Возможно, задумывая что-то на будущее. А книгу жду, как стимул сказать про эпоху этих наших родных бэлансов и тибетов какие-то надгробные слова.

Проблему с чтением советских газет, кажется, давно решил — а вот не читать на ночь спортивные медиа спокойствия ради, пожалуй, тоже следовало бы. Узнал, что у «Ливерпуля» несколько минут назад прервалась домашняя беспроигрышная серия в чемпионате длиной почти четыре года; как человек, переживающий скорее за тренера Клоппа, чем за красный цвет, немного горюю — зато появляется повод послушать перед сном один из боевитейших альбомов Джендека и вдоволь посмеяться над актуальностью его названия.

https://www.youtube.com/watch?v=KfEC2-FFpR4

Слишком многим вокруг в этом январе как-то тяжеловато, да и сам морально едва здоров; возможно, самое время для бессонных мыслей об одной важной дате и примирении с худшим.

*

Сергей Мезенов своим постом безмолвно напоминает, что наступила годовщина смерти Жени Гудкова из «Пса и группы». Эта внезапная утрата — вслед за внезапным же возвращением Жени на сцену за полгода до того — как-то вышла за это время из головы, а теперь вдруг предстаёт в полный рост предчувствием нашего настоящего. В январе 2020-го диагноз «пневмония» слышался как выстрел среди тишины, даже более громкий, чем только-только начинавшие поступать дурные вести из китайской провинции Ухань; никто не знал, конечно, как далеко всё зайдёт — и я в попытках на Московском вокзале города Тулы при разговоре о Жене объяснить своей приятельнице, что ранний уход людей из жизни часто своевременно подытоживает ассоциируемую с ними эпоху и напоминает, что в будущее возьмут не всех, сам чувствовал себя каким-то неловким балаболом. Говоря о смене эпох, я имел в виду, конечно же, уход с радаров музыкантов из условного "поколения «Афиши»", — но попадание пальцем в небо у моей высокопарности случилось в несколько иных масштабах, как выяснилось.

Что до творчества и каких-то чуть более предметных слов, попробую сослаться на посты по горячим следам от Артёма Макарского; на стриминг-сервисах почти ничего из Артёмом упомянутого, к сожалению, не послушаешь: наряду с позднейшими синглами и ремиксами там доступна лишь финальная глава, реюнионный альбом «Новая кровь». Даже после случившегося меня именно в нём мало что впечатляет (по-настоящему крепких моментов возвышенной тишины, к которой «Пёс и группа» несколько лет существования будто шли и в которой, кажется, почти достигли совершенства, здесь днём с огнём) — но две последние песни достойны упоминания в любом случае.

Околопророческий текст «Скал» знающие припомнят и так — поэтому замолвлю слово за вторую, где поётся: «Ты идёшь ко мне сказать, что я один — огромная сила, но я не знаю, как её показать». Кажется, это и про позавчерашние бесплодные гуляния, и про вселенскую январскую меланхолию, и про метафору болезни, душевной и телесной, опутавшей весь мир в одну сплошную паутину; даже попытка растворить её в двухголосии заканчивается невыносимым постаныванием. Следом начинаются как раз «Скалы» — с их замаскированным под сентиментальность намёком, что выхода в этой жизни нет, иллюзия его есть где-то за её пределами, в тёплых воспоминаниях, в бесплодной надежде — но даже после такого приговора миру хочется искать оптимизм; в конце концов, текст — это просто текст, рано или поздно он умолкает, остаётся музыка и танец под неё. Именно поэтому так бесит и расстраивает, когда музыкальность уходит в тень поэзии, даже на чуть-чуть. Цену этой досаде всегда хочется проверить живьём у сцены; «Пёс и группа», кажется, такую проверку выдерживали — но я не попал ни на первые зрелые, ни на последние концерты жениной команды. И что уж теперь; возможность эмпатии ушла, остался лишь смазанный реквием поколению, что всё ещё плясало под слова — и временами ему всё-таки шло.

В понедельник прерву затянувшееся молчание и заодно кину сюда клич о поиске заработка себе на реп хлеб — а пока напомню всем, кто забыл, и сообщу всем, кто не знал, о верном способе скоротать этот сыроватый вечер субботы.

В 19:00 стартует онлайн-презентация выпущенного «Индивидуумом» нового русского перевода книжки Дэвида Кинана «Эзотерическое подполье Британии». Я тут чуть выше нападал на сам факт его выпуска в 2021 году — но, что бы мы там себе ни думали, у «Индивидуума» всегда красиво получается обставить выход своих изданий (иногда, как в случае с Лимоновым, даже несчастье им в этом помогает).

В программе — ключевые виновники торжества в лице писателя Кинана и индивидуумского главреда Сандалова, а также музыканты: Дрю Макдауэлл из числа людей, некогда причастных к группе Coil, Margenrot из числа сестёр Казарян, а также вездесущий, ни к чему не причастный, но что-то в эзотерическом и подпольном да понимающий Горбунов с «Интуристом». Начало представления в 7 вечера.

А на «Горьком» ещё и отрывок из книги можно почитать.

Делаю вид, что за месяц с музыкой и практиками разговоров о ней ничего не случилось (а ведь действительно, ничего существенного) и расскажу вам о трёх вещах, на которые обратить внимание всё-таки хорошо бы.

1. Во-первых, былинное интервью с куратором Евгением Былиной: он прокурировал свежий номер НЛО-шного журнала «Неприкосновенный запас» о звуковых практиках и заодно дал не самый, может быть, исчерпывающий, но как минимум на редкость прямой ответ на вопросы, кто виноват и что делать: 1) нечего хвататься за труп музыкальной журналистики, какой мы её знаем; 2) телеграм-каналы (по большей части) бессмысленны; 3) на академическое письмо, возможно, нет надежды, зато в нём есть нереализованный потенциал. Советую зайти на ИМИ и ознакомиться, если читать всё прочее стариковское нытьё на тему кризиса музжура тошно или лень.

2. Два хороших примера, как сочетать удовлетворение исследовательского интереса с удовлетворением личного. Раз: вторая часть попытки автора паблика Field of Pikes рассказать альтернативную историю группы The Stone Roses. Сюжетно здесь ровно то, что можно ожидать от текста с экивоками на Марка Фишера и робкими за эти экивоки извинениями: интересный по патетике, но пораженческий по сути рассказ о том, как одна группа с потенциалом изменить мир поплатилась за своё неумение это делать, перейдя в разряд скучненьких сказок на ночь, хотя не совсем заслуживала именно такого — стрёмного — места в истории. Два: масштабный труд Артёма Абрамова о значении рэп-трио clipping. для республики и мира (у этих-то как раз всё получилось). Десятки тысяч знаков Артёма, конечно, вместо труда лучше окрестить манифестом: тут вам и попытка разбудить обывателя, с головой погрязшего в дивном «новом» мире, и научная фантастика с культурологией, и путеводитель (для) угнетённых — закономерно, что результат не нашёл себе места в так называемых «видных медиа», о которые нечего уже и мараться (впрочем, «Катабасия» тоже в известном смысле видна).

3. Ну и, наконец, свежая новость, радостная скорее для самого пишущего: упомянутый уже ИМИ наконец-то нашёл ключик к моему спящему авторскому эго и объявил питчинг текстов о локальных музыкальных сценах для нового сборника. Последние три года под знаком этих самых сцен (точнее, одной, тульской) для меня и проходят: началось всё с обещания весной-2018 написать «Ножу» текст о своём любимом умершем местном сингере-сонграйтере — в исполнении чего я, впрочем, не продвинулся ни на йоту — а продолжилось тем, что на горизонте возникли новые герои, да и я сам стал персонажем той истории, к которой некогда питал интерес как робко начинающий автор. В общем, с радостью выхожу на тропу к своему зачахшему Граалю; время податься есть до 26 апреля, должно хватить.

PS К слову о «податься» — хотел оставить тут глас вопиющего о поиске какого-нибудь дела, которым мог бы заниматься в свои свободные четыре дня в неделю и получать за него деньги, но передумал. Скромно сообщу лишь, что добавил в описание канала реквизиты, по которым можно отблагодарить автора; сама по себе пара монет вряд ли ускорит выход из жизненного пике, но была бы нужным признанием, что всё здесь творится не зря.

Перевод случился всего один и был особенно приятен именем отправителя — кто это, не скажу, но я сильнейшим образом тронут. Существование в режиме выживания продолжается, поэтому напомню, что поддержать «Постмузыку» можно по номеру сберовской карты: 2202 2004 2090 5398; ну и попутно сообщу, что довольно срочно ищу фриланс, прямо или косвенно связанный с текстом и словом; пишите в личку, если вдруг есть для меня что-нибудь на примете.

Пока в нетерпении — вторую неделю, что ты будешь делать — жду прибытия «Эзотерического подполья», грех не пытаться радоваться мелочам: пожилой клиент книжного спрашивал о саундтреке в магазине, а на ответ с воодушевлением заметил, что Coil были его любимой группой и «удивительно, что кто-то ещё их помнит». Ещё как помним, да и о живых не забываем: вечером о них будет целых два поста. Are you ready to go now?

Как и обещано, о живых.

Для начала приоткрою завесу над своей заявкой для «регионального» сборника ИМИ. Подаваться буду с попыткой анализа творчества тульских музыкантов из двух поколений; к этой работе жизнь вела меня 10 лет, но я оказывал отчаянное сопротивление и берусь за дело основательно только сейчас. В ближайшие месяцы собираюсь опубликовать здесь несколько рабочих материалов по мере их готовности.

Радует, что чудесным образом нашёлся повод для первой публикации: один из героев моего исследования, Даниил Матов, выступает в этот четверг в московском «Профсоюзе»; как говорится, вход свободный, артист перспективный. А публикуемый разговор случился ещё год назад, спустя день после выхода дебютного альбома Дани; возможно, сам разговор и мои пояснения слишком мало дают для понимания контекста, а сведения о несостоявшемся втором альбоме и вовсе устарели — но всё же рискну.

Внутри: похождения странствующего — на тот момент — между двумя регионами музыканта; скупой (потому что оборван кратким сроком жизни батареи телефона) рассказ о записи дебютного альбома и искренний — о собачьем лае посреди песни. Продолжение следует.

Сегодня этому каналу — с учётом подзабытой предыстории — исполнилось четыре года. Учитывая, что на выходных зарядка от ноутбука приказала долго жить и временно отрезала меня от возможности работать, встречаю этот неюбилей ещё хуже, чем мог бы — но не третий же раз подряд о помощи просить.

Лучше порадуюсь посту Олега Соболева об альбоме Джеффа Мэнгама In the Aeroplane over the Sea. На днях я тоже его переслушивал с похожими мыслями: как во времена юношества, восторгаться этим альбомом не получается — но тому, как фантасмагорическая образность этой музыки и (возможно, даже не наравне, а в первую очередь) полёт мыслей мэнгамовских текстов продолжают быть вселенской скрепой, радоваться и умиляться всё ещё выходит.

Предпоследнее яркое воспоминание, с творчеством NMH связанное (последнее пока приберегу), отсылает меня к последней поездке в Питер пятилетней давности: лето, уже пять утра, я накачан четырьмя литрами пива (когда-то это казалось лёгкими хмельными волнами, были ж времена) и слушаю, как незнакомый мне человек поёт под гитару Two Headed Boy. Я не видел этого человека ни до, ни после — но при мысленном обращении к тому случаю даже спустя годы не оставляет ощущение сюрреалистичной странности происходящего, безмолвного единения на почве музыки, которую в «обычной» жизни вряд ли заподозришь в возможности стать объединяющим фактором. Но, может быть, такое чувство просто от того, что это последнее, что я помню о городе, в котором больше не был, не знаю.

Знаю только то, что грустно, когда по жизни тебя ведут одни воспоминания, попытки выйти из вечного порочного круга ни к чему не приводят, а новых предпринимать как-то совсем не хочется. Но ничего, допью скромный праздничный сидр в честь дня рождения приюта моих мыслей и снова буду искать дорогу. Спасибо всем, кто по-прежнему здесь.

Ссылка дня: на спотифае внезапно возник альбом Артура Расселла Another Thought. Для репрезентации сонграйтерских способностей покойного артиста вполне хватает и предшествующей, парной к нему пластинки World of Echo, и некраткого набросочного экскурса по танцплощадкам, и посмертной подборки с фолком — однако ж с Another Thought я когда-то знакомство с Расселлом и начинал, поэтому всегда его под рукой недоставало.

Обложка какая-то левая и подозреваю неладное (на Youtube Music, к примеру, альбомом и не пахнет) — но вкусить обманчивую сладость момента нам с вами это ничуть не помешает.