Последние десять ночей слушаю на просторной кухне музыку; кажется, впервые за год звуки становятся моей терапией.

Как-то странно называть такое настроение предновогодним, находясь вдали от тех, с кем хотелось по-настоящему разделить этот праздник. Но тут и обнаруживается глюк определений: новый год для меня давно не праздник, но подвох. Когда спадает пелена длинных выходных, обнаруживается лишь середина зимы, а не спокойный сияющий конец, как того бы хотелось. И в таком духе выдалось увидеть аж тридцать кораблекрушений собственной наивности.

А внутри ещё уйма микросюжетов. Во всех из них я не знаю, кто я; ни один друг с другом не дружит. Подумал об этом лишний раз, потому что кухня моя нынешняя есть сюжет не только про музыку, но и про голод. Впрочем, на этом кликбейт-месте ставлю интригующую точку: предпочту считать, что это голод до Слова, голод до Знаний.

Ну, и до открытий регионального значения, конечно, тоже. Ник Уилдон географически повторил путь, проложенный Джарвисом Кокером: родился в Шеффилде, метнулся в Париж. Великой группы, великой судьбы и великого дара ему не досталось, но он и так справляется. Его мягонько оркестрованная песня, открывающая последний альбом, наглядный тому пример.

Скромно рифмуя cruelty с beauty, певец сообщает, что в любви не свезло (даже к тихому ночному небу), но о смерти (это уже между строк) на фоне проделок вашего благородия даже не помышляет. В конце концов, он может быть счастлив: со времён нильсона-шмильсона такие песни, как эта, стали редкими птицами; невысокого, конечно, но от этой близости к земле и восторгающего полёта. Да ещё и потому, что самому тоже быть слишком близко не выходит: позади и спереди чёрная земля, где-то сбоку Лачинский коридор, а в сердце кухни ложная блажь да тишь. И скучно, и грустно; крыть нечем.

https://youtube.com/watch?v=H72dVOcfoJ8

Отклик — кажется, первый на родном языке — напомнил мне, что вообще-то тут вышел перевод сборника статей Иэна Пэнмана, заслуженного, но для российского читателя остающегося в тени автора. Пэнман известен текстами для серьёзных изданий типа London Review of Books, но абсолютной лёгкости им живописуемого это не отменяет, даже наоборот: восемь эссе о противоречивых мужских фигурах от Джона Фэи до Принса укладываются в сверхтонкие сто семьдесят страниц.

Я не зря вывел отдельно слово мужские; собственно, перекос в сторону male artists — претензия к Пэнману расхожая и известная. Как человек, страдающий примерно тем же самым, претензию эту понимаю, но здесь тот случай, когда оправдываться за такое не надо: во-первых, расклад мог быть и чуть другим (о чём упомянуто в предисловии); во-вторых, оптику Пэнмана образца этой книжки можно назвать профессорским вглядыванием в одну точку, известную и без увиливаний больную. Кроме разве что Дональда Фэйгена из Steely Dan, призванного как пример удачного преодоления старческого маразма, остальные герои пэнмановских текстов страдают жестокостью и самодурством, каким-то непостижимым образом выковывая между делом в высшей степени мятущиеся хиты.

Как опять же много кем отмечено, тексты Пэнмана весьма психоаналитичны: целые периоды артистов объясняются работой Ид (по мне так, красивые обобщения для краткости, но ладно); не менее важный параллельный пласт открывается благодаря специфике изданий, для которых эти статьи написаны: тут ведь формально даже не эссе о личностях, а о книгах, которые им посвящены; о книгах — и, следовательно, авторах, часто справедливо уличаемых тут в поверхностности. Понятно, что проще быть чётким, когда на всё про всё у тебя аж 20 страниц — но всё равно этот критический пласт добавляет книге какой-то лихости и доброго веселья, пусть сборник весёлым в принципе не назовёшь, как и любым другим одним словом. Даже если слово это сентиментальный, хоть и название (мне тоже больше нравится оригинальное It Gets Me Home, This Curving Track) на такой лад располагает.

Следуя этой метатекстовой природе, вслед за автором первой рецензии расскажу о том, какие у меня взаимоотношения с пэнмановскими объектами: Синатра пятидесятых благодаря достижениям пиратской продукции был главным саундтреком в тринадцать; Принс = чмаф и до известного периода, гм, лав символ (как раз до лав символа); Джон Фэи... батя во всех смыслах от хороших до смутных. А концовка, где софиты неожиданно переключаются на Джони Митчелл, и вовсе сразила: в этом году открыл наконец-то целиком и порядком это имя; её альбомы помогали пережить один из многих витков морального упадка в конце лета. В общем, издательству НЛО респект и поклон; покупайте, пока ещё есть что брать и чем набивать красивые полки да помутневший от всей сияющей хуйни разум.

Новость недели: у группы «Кино» вышел первый за 32 неполных года альбом. «Ну, вышел и вышел», — скажете вы; звук новый, песни старые — но история-то немного не про то.

Вся эта петрушка с реставрацией цоевского наследия стартовала десять лет назад с дока на первом канале, где под камеру удалось собрать троих живых участников старого состава. А для меня тогда док про «Кино» на первом — это как если бы сейчас вместо передачи «Время покажет» концерт Suede продемонстрировали. Док я глядел в двух квартирах: отец в те годы жил недалеко, и пока я за время рекламы доковылял пешком к себе, Каспарян, Тихомиров и Гурьянов уже реанимировали неизвестного публике «Атамана».

Кажется, это случай ещё и про историческую развилку; мелодическая схожесть «Атамана» и песни «Нам с тобой» породила убедительную догадку, что на стадии формирования треклиста к посмертному (точнее, теперь первому из) «Чёрному альбому» встал выбор между этими двумя. Первая, конечно, в цоевском каталоге кажется немного чужеродной; с другой стороны, поздний Виктор Робертович уже успешно забрасывал альтернативные удочки таргетинга: ауттейковую, но вполне себе масс-продуктовую песню «Малыш», например. Так что обращение к казачьей эстетике по концепту кажется сообразным такому вектору — и притом никаким боком не выглядит прослойкой между Тальковым и Газмановым, смотревшими в схожую сторону, но совсем по-другому решавшими вопрос настроенчески: отрешённость Цоя при схожести мелоса (да и, что таить, ранняя смерть) выводят его вариацию на тему за скобки.

В «12_22» (так называется альбом цоевских реворков) соломоново вошли обе композиции, причём с «Нам с тобой» альбом начинается. Прошаренные граждане оценят ситуацию, вспомнив, как целыми строчками семплировали припев этой песни екатеринбуржцы «Птицу Емъ»: их трек был про рефлексию офисного рабочего, к вечеру совсем уж иступлённо взвывающему поверх цоевской ленинградской отрешённости. Кстати: да, она всё ещё ленинградская; в этом смысле косметическая перезапись аранжировок и реставрация знакомого голоса вообще ничего не поменяли.

Но в этом и таится внешняя притягательность эксперимента: что будет, если влить старое «Кино» в новые вехи (sic!). Виктор Цой с его сдержанно-закрытой манерой публичного поведения был про то, как минимизировать (точнее, оптимизировать) примат динамики над статикой; многозначительные фразы вроде «ночь сильней, её власть велика» произносятся с констатацией рефери и эмоционально весят не больше фразы того же автора: «я иду по улице в зелёном пиджаке», а правая щека новым временам на невыносимо грустном «Чёрном альбоме» подставляется так же дежурно, как автомобиль сонным утром под встречную полосу. И пульс эпохи с двухсот тридцати падает под эти ритмы до чего-то вообще непрослушиваемого за мерным клёкотом колеса истории.

Вот и сейчас: в России двадцать второго года (как и, само собой, 1990-го) голос Цоя не врач, не боль, но местная анестезия, как раз ко времени и ко двору. Боль до конца не глушится, кричать о ней (и от неё) несколько возбраняется — а фронтмен, существующий незримо в форме фонограммы, неуязвим для любых по поводу своей фигуры дебатов. Ну, в самом деле — окажется сейчас ностальгическое «Кино» не на «Дикой мяте», а на мероприятии более официозном и амбициозном, что с того? Цоя никто не спрашивал, а остальных спросишь, но Цой-то всё равно не при делах. Как и музыкант, которого лейбл Moroz Records в обход группы зазвал когда-то прописывать партии к цоевской черновой версии «Сосен на морском берегу»: в пресс-релизе к избавленному от музыканта реворку он гордо окрещён неизвестным гражданином. Что-то до боли напоминает, да; история устами власть имеющих (в данном случае, над творческим наследием) вымарывает лица будто бы побеждённых.

Кажется, это по-своему красивая и точно сообразная времени инсталляция; интересно, что подумал бы о ней прирождённый совр-искусник и покойный уже барабанщик последнего состава «Кино» Георгий Гурьянов.

И что подумаем мы лет через пять: дальше почему-то с лёгкостью воображается Егор Летов, гастролирующий по обновлённому югу России, и прочие ужасы симулякра. С другой стороны, Цой-90, да даже и Цой-82 был всадником конца культуры, стартовавший (если трактовать культуру по Паперному) с воспевания преимуществ и недоработок горизонтального движения, но с рыцарским грохотом упершийся в вертикаль. Цой-22 тоже как бы подытоживает романтические искания своих уже на тридцать лет младше него сверстников: смотреть на дерьмо стало можно теперь в эйчди, апгрейд свершился, артист и время снова могут уходить.

Простите; как говорил когда-то Энтони Кидис, кент стап. Вспомнилось вдруг, откуда я вообще о Принсе-то узнал. В детстве добра было всегда маловато, зато обретались аж три выпуска журнала «Студенческий меридиан», периодического кентавра, крепшего в недрах ВЛКСМ и как-то дожившего до конца нулевых.

В одном из имевшихся дома выпусков почти осуществляется мечта Пэнмана остановить жизненное время звезды на 1989 годе: номер вышел в девяносто втором; единственные два греха Принса, зафиксированные на тот момент легендарным (уже не) советским ежемесячником - это причастность к фильму Under the Cherry Moon, снятому не в стилистике рок-кино, и увлечение модной музыкой рэп; считай, святой человек. Был бы.

Привет, это моя вторая попытка за вечер написать пост. Мой старый телефон, который остался единственным выходом в мир (не считая другого старого телефона), усложняет задачу удержания информации: телега вылетает при попытке написать сообщение четыре раза из пяти, заметки не сохраняют черновики. Меня даже заводят такие ограничения, в подобной ситуации я типа не впервые - плохо лишь, что это слегка затягивает, а потом понимаешь, что сходишь с ума. В шутливых рецензиях от руки лишь доля шутки.

Но я не унываю, продолжаю слушать ночами музыку и рад, что от неё снова не мутит; читаю книжки (ридер слава богу не вылетает) - в конце концов, рад крыше над головой. А что расширение окна возможностей затруднено, так это собственное неумение жить и выстраивать какие-то рабочие отношения с миром; самая мелочная из проблем сейчас - в отличие от многих и многих тысяч вынужденных переселенцев в этом году, я сам себя вынудил и выгнал отовсюду. Мне же и отвечать.

В довольно обширной аннотации к свежему треку журналиста Артёма Макарского с ходу встречается предупреждение: «Don't buy my music even if you want» - и указано, как лучше поступить вместо этого. Мне нравится такая постановка вопроса; нравится и то, что в жизни есть выбор в зависимости от степени вашей осторожности - группа ГАФТ помогает Ночлежке, например. Надеюсь, в 2023 выбора будет больше. В конце концов, фишка вот в чём: поражаясь, сколько нам нельзя и где уже поздно, мы забываем, сколько ещё можно и где как раз вовремя.

Но ладно, оставим демагогию, вернёмся к музыке. «Cancelled Call» начался с попытки записать в петербургском баре интуитивный пиано-кавер на дюран-дюрановскую «The Chaffeur»; результат сперва показался каверщику странным и страшным - но спустя время стало понятно, что вышло самое то.

В препарированной версии записанного осталось лишь мерцание дышащей на ладан лампы да рингтоновые пляски; это реальные ощущения, unheimliche рвётся через диктофон. «Cancelled Call» заявлен высказыванием о горе и потере - и да, это будто спонтанные вспышки воспоминаний об утраченном, наглядно приводимые в действие кластеры памяти, поначалу будто хаотичные, а потом обнаруживающие себя навязчивой пульсацией: в какой-то момент из девятнадцати минут мерцание начинает зудеть.

Мне понравилось - но вообще начинаю думать, а насколько считываемость музыки может расцениваться как комплимент. Пример немного не про то, воскресным утром я вдруг послушал разом довольно много свежего эмбиента, и был удивлён открывшейся мне понятности как на ладони каждого действия. Ремесло освоено, всем пятёрки (из шести, ладно) - но в таком производственном раю чувствуешь себя всё равно неловко. А от этой пьесы (можно же назвать так?) ощущения рая нет, вместо ложной ностальжи - препарирование ножницами былого: знакомая реальность искромсана на куски, а от бара «Бримбориум» будто что и осталось, так это жутковатое пианино, гудением похожее на мобильник размером со старую ЭВМ. Меня пугает такое ощущение (разумеется, отчасти вчитываемое мной как слушателем) - но и восторгает; когда в моём отрочестве первые этажи хрущёвок начали заполняться магазинами, я много думал о том, что это просто способ скрыть новым фасадом старую разруху, которая по факту-то никуда не денется. Вот и этот «пропущенный звонок» взывает к жизни то, что осталось спрятанным за ложным фасадом утешения.

С камрадом А.А. (с) в оценке солидарен: текст Полещука хороший, нужный; подобных я для себя в 22-м году как-то больше на русском языке про музыку не углядел (ну может про Шнурова было интересно, но там иная весовая категория). Вообще весь год живу с трудновербализуемым (для меня) чувством, что кончившиеся десятые вышли одним большим подвохом/подлогом; этот текст мою пылкую резкость опровергает: пристань остранения в лице да той же хотя бы группы ил всё-таки облагораживает пейзаж. Под альбом «эффективность» буду в порыве меланхолии кататься на русских поездах, если вдруг регрессия однажды возьмёт верх над рацио — и буду знать при этом, что раствориться в пейзаже не значит не иметь к нему некоторые вопросы; катаясь в июле на русском поезде под Егора Летова, я уже чувствовал себя чернозёмом — но мне по душе, конечно, более субъектно-ориентированные структуры чувств.

Когда-нибудь придётся сформулировать, как с этим жить, а пока вот знатная констатация того, что пиитически клишированный пересказ реальности — не лучший способ усвоить её уроки; даже переварить да (опциально) выблевать будет методом поэффективнее (и не единственно возможным, к счастью).

«“Сочинять больше не нужно, реальность превзошла самый трагический ужас мыслимого зла”. Ошибка. Как раз потому, что реальность стала походить на воображариум дьявола, сочинять — это именно то, что нужно (было) делать. Написать музыку, способную утешить людей или напомнить им об их неприглядности — штука важная. Но этим не получится переиграть зло. Переиграть его можно только на почве выдумки и усложнения реальности, которую это зло постоянно стремится свести к поддающимся манипуляциям бинарностям.

И если уж начистоту: смелость и политическая позиция — совершенно разные вещи. К смелости отдельных артистов (в основном не защищенных буржуазным благополучием) у меня нет вопросов. А вот к политической осознанности вопросов много. Приходит на ум ли хоть кто-нибудь, при вопросе “назовите самого ангажированного оппозиционного мейнстримного артиста”? Нет. Потому что нет осмысленной позиции, максимум, которым они могут похвастать — это смелость высказаться против всего, что “зашло слишком далеко”.

Настоящая ангажированность не потакает абстракциям, а требует конкретных изменений. Это не согласие на компромисс “лучше так, чем никак”, а требование САМОГО лучшего. Не минимум — а максимум <...> Политическая осознанность, друзья, — это осознанность, а не театр добропорядочности. Без неё, как и без формирования нового эстетического опыта, никакой культуры не выстроить».

Товарищ Полещук сделал замечательный текст о том, почему музыка в России после нулевых так и не стала по-настоящему политической, хотя разговоров-то было. Достается на орехи всем. Андеру, который оказался недостаточно гибким и своевольным для энтристских действий. Мейнстриму, который не желал учиться у андера как минимум не держать слушателей за дураков. Всевозможной индустрийной обслуге из разряда бо-бо — и как неолиб в Ресурсной Федерации вообще проник в голову даже тем, кто и с самого начала не был за все хорошее, сегментировав и расчленив их деятельность и ее образ.

Больше всего радует, что в этом всем нет манифестационности, крайне неуместной сейчас — но есть ощутимый призыв перестать беречь свои и чужие грехи. А главное — я давно не читал более острогоумного признания в том, что все мы (вы, они, эти) обосрались, а шанс обосраться чуть менее позорно еще только предстоит поймать.

В целом пора, наверное, сказать что-то и по году - благо, вчера со мной приключилось достаточное количество гирляндного сюра, чтобы сказать себе стоп и идти уже стелить скатерть.

Первое (и очевидное) - одной боли и одного видимого сочувствия недостаточно; дальше этой стадии в роковом двадцать втором я не перескочил. Все постмьюзик-тексты после два четыре ноль два не тянут даже на иллюзию афтершока: так, записоньки недееспособного шута. Зато получилось запустить подкаст: болтать понравилось; слушать и делать напрашивающуюся работу над ошибками - нет. Вышло повторить любимый сюжет Четырёх Поз Бруно - потерять всё и заулыбаться. Получилось не приобрести ничего взамен. Выпал шанс изящно пройти мимо очередных благонесущих институтов. Научился различать на слух песни группы колдплей (неясно зачем, но однажды пригодилось). Удалось выжить - впрочем, во имя чего, по-прежнему нужно себе разъяснять.

В колонке надежд и пожеланий на двадцать третий пусть будет прочерк. На тайм ту би элайф происходящее совсем не тянет - а что неизменно, таковым и будет: 1) пипл а стрэндж; 2) сам хартс а тру; 3) таков Путь. С новым годом.

https://youtube.com/watch?v=tSMKGZ4FoTE

Вчера было 55 лет Чистякову, и смолчать по этому поводу трудно: как-никак, год с поста о человеке начинался. За это время фигура дяди Фёдора стала как-то роднее, что ли; хотя альбом «Полундра» (этой осенью ему было 30, тоже большой юбилей) с каждым новым возвращением к нему в моих глазах падает, лучшие образцы оттуда всё ещё остаются наглядной иллюстрацией той рафинированной злости, которая и может только рождаться в минуты роковые. Поразмыслив об этом, перестаёшь ненадолго сожалеть, что-де у музыки на русском языке праведного гнева не хватает — ведь если хватать его вдруг начнёт, значит, точно спасать нам с вами уже больше нечего. Но, конечно, утешение так себе: рано или поздно и из наших времён новообращённые юродивые возопиют.

https://youtube.com/watch?v=Q2l0IwcfJas

Итоги года-1: альбомы

Скорее не топ даже, а сумма городов, людей и воспоминаний. Осёдлость и обрюзгшие кумиры вперемешку с эмбиентом нетрезвыми беглыми ночами. На память о том, что можно было и так.

Allegra Krieger — Precious Thing
Baldruin — Kleine Freunden
Big Thief — Dragon New Warm Mountain I Believe in You
Carla dal Forno — Come Around
Cate le Bon — Pompeii
Felicia Atkinson — Image Language
Interpol — The Other Side To Make-Believe
Katarina Gryvul — Tysha
Kot Kot — i pni
Loraine James — Building Something Beautiful for Me
Maria BC — Hyaline
Mazzltoff — Синкретизм
Placebo — Never Let Me Go
Shortparis — Зов озера/НОВОЕ НОВОЕ
Slowgold — Kärlek
Sontag Shogun, Lau Nau — Valo Siroutuu
Sofie Birch — Holotropica
Steve Roden — stars of ice
Suede — Autofiction
The Smile — A Light for Attracting Attention
Wilco — Cruel Country
группа ил — эффективность
ИЛЬЯМАЗО — Оранжевая кассета
Костя Карп — выход из тела
Макодзеба — Занавес, заново
пайта — прозрачность солёных ресниц
Света Бень, Галя Чикис — Приём! Смех Зелибобы — Горбонос
СОЮЗ — Сила ветра
...
Роберт Смит — козёл

Раз уж в моём списке оказалось в достатке расхожих вещей, не стыдно упомянуть ещё одну.

У «Мегаполиса» под занавес года вышел концертный альбом, сыгранный в стенах питерских «Подписных изданий». Из материала там — половина прошлого альбома и понемногу из более ранних; как и водится последние 30 лет у заслуженного московского ансамбля, сыграно максимально меланхолично, изящно и текуче — живьём звучит под стать лёгким по звуку и в то же время сложносочинённым последним записям. Под стать ли нынешним дням — вопрос дискуссионный, но, кажется, решаемый: четыре пластинки, выпущенные под мегаполисовским именем с 2010 по 2020 годы, поочерёдно повествовали о старении, видимости оттепели и сумраке — но прежде всего о том, как эти три состояния сосуществуют и в итоге сливаются друг с другом в мучительном контрапункте.

Бытие как фарс (которое Нестеров ещё пытался преподавать в эпоху «Карл-Маркс-Штадта») в итоге приходит к бытию-как-постмортем — а от него к бытию, в котором ничего живого и нету совсем: это мир неоклассической антиутопии, где к последнему альбому остаётся только мёртвый язык поэзии, искромсанный на вольные куски, построк и слоукор вещают довольно догматическим синтаксисом — а забор в солдаты оказывается не более чем повторением вечного сюжета из Уистана Одена. Прошлое искусства не только убаюкивает, но уже и загодя оплакало всё, что мы пока лишь боимся в будущем потерять — и тут задаёшься вопросом, стоит ли слезинка Николая Солодникова того, чтобы быть заворожённым этой выученной беспомощностью.

(Даже понимание подобного расклада не обесценивает для меня последней мегаполисовской десятилетки; во-первых, это красиво, да — а, в-остальных, из существующих чар сна эти, кажется, меньше страдают интенцией к ресентименту: мир, каким его знали, подходит к концу, но даже к чёрту его не пошлёшь, потому что и сам сеттинг-то безнадёжен).

https://megapolismusic.lnk.to/dekabr_spb

Обещание себе быстро вернуться к письму было наивным — но вообще-то пятое число января не самое позднее время понять, что каждая минута возможности слова ценна. Патетично, конечно — и всё же привычка напоминать себе о необходимости отрабатывать собственный дар очень похожа на душеполезную, так вижу.

Сергей Степанов у себя в канале вспомнил, что сегодня др Майкла Стайпа из R.E.M. — а я вспоминаю наш с Мишей довольно поверхностный выпуск подкаста про группу и то многое, о чём я почему-то там не сказал. Например, о моменте, когда участники коллектива из Афин заделались вдруг коллабораторами и продюсерами в дружеских проектах.

В начале девяностых Стайп, к примеру, оказал студийное содействие Вику Чеснатту — музыканту роберт-уайеттовской судьбы, однажды обнаружившему себя недвижимым и умершему в тех самых родных для R.E.M. Афинах (точнее, Athens, Georgia) тринадцать лет назад под Рождество. Но спродюсированные Стайпом на заре девяностых альбомы Чеснатта я опишу когда-нибудь потом, а вместо этого вспомню песню, в репертуаре покойного Вика нравящуюся мне особо.

Была в тех же Штатах такая группа, Miracle Legion, лидер которой Марк Мэлкахи по-стайповски исповедовал поочерёдно джангл-поп, фолк-рок и свой ответ гранжу — а затем и вовсе переключился на некое подобие слэкерства в рамках прославившей его наконец другой уже группы Polaris. Когда у Малкэхи скончалась жена, и Стайп и Чеснатт в мемориальном трибьюте, совмещённом с запоздалым прославлением вдовца, старательно поучаствовали — Чеснатт предсказуемо выбрал гимн немощных телом и духом, но сильных какой-то невыразимой надеждой.

Stay where you are, little man — именно сейчас мне хочется пожелать это каждому из вас. И себе. Мир вокруг нас очень болен — а болезнь это всегда феномен с непредсказуемым исходом. Уже через считанные месяцы после записи Чеснатт битву с собственным самочувствием не выдержит — но стоял он насмерть и много чего оставил; давайте же и мы хотя бы попытаемся удержаться на хлипкой почве.

https://youtube.com/watch?v=79DSOxgpF7U

Под утро (без всякого усилия, сам по себе) вдруг вспомнил, что сегодня 60 лет Леониду Фёдорову. Отметим подробнее, разумеется — тот случай, когда отмалчиваться грешно — а пока напомню себе и всем об одной из самых ранних среди известных науке песен в исполнении именинника. Стихи Майи Борисовой, видимо, примечены в советской газете — не единожды испробованный раннеаукцыоновский метод — но уровень проработки чужого текста и мелодраматизма уже в пятнадцать у молодого человека достаточно впечатляющий.

https://youtube.com/watch?v=zayqxio0G7I

В новогоднюю ночь читали с другом вслух Сорокина. Опыт во всех отношениях любопытный, в том числе потому, что особой любовью к автору и стилю никогда не пылал; разошлись спать где-то в три часа дня, а чтение было сродни странному допингу. Может, подпили изрядно; может, дело в кофе, в неуёмных количествах припитом для стойкости (больше ничего не было), но всю неделю после ощущалась крепкая такая подпитка цинично-ироничным бранным словом. Родным и выбешивающим. Короче, бодрое начало года, неописуемое.

Я почему об этом рассказал: песенное слово Леонида Фёдорова подействовало в августе 2007-го на пятнадцатилетнего меня схожим образом; после первого серьёзного столкновения с «АукцЫоном» в виде альбома «Девушки поют» я два дня ничего больше не мог делать, кроме как напевать и подвывать эту пластинку, даже без музыки, на улице с собой, в магазине с отцом, на кухне за ужином. А надо понимать, что пятнадцатилетний я старательно прятал всю свою придурь, из-за которой в детстве считался себе на уме. Под эти звуки я впервые в недолгой жизни пережил принудительное возвращение к психическим истокам — чтобы стало всё понятно, нужно жить начать обратно. Backwards.

Дальше едва ли было лучше, но подобной силы переживаний уже не случалось. Эти августовские дни растолковали дальнейшее: объяснили, почему песня «Далеко» вдруг стала тотемной у постояльцев «Циферблата» (как говорят) — а ещё помогли принять смерть как будничный медицинский факт и примириться с нулевыми годами в российской культуре. Всё под этот голос — с годами более низкий, бубнящий, с понижающимся альбомным КПД — но я, право, не знаю, что бы лично без него делал, смог ли бы оказаться в нынешней точке своего бытия.

Ненавижу умничать (ибо не умею), но вроде проскакивал тут недавно термин «структура чувства» — а с Фёдоровым хороший повод повторить. Структура в обсуждаемом нами случае для нынешних времён странная, в конце концов — сидишь себе на красивом холме, читаешь Блейка с Введенским и думаешь, что всё уже было. Но фишка Фёдорова вообще-то в другом: он неофит, не блистает умом, но сверкает чуйкой; он безродный иван, бредущий толковать со смертью, вооружившись фонемами друга Озерского и литературой предков, отбираемой исключительно по принципу певучести; он смотрит на ветряные мельницы как на итальянский музей (потому что понимает природу обоих примерно на одном уровне); для него, действительно, medium is the message — эдакий новый библейский Давид, он идёт на переговоры с Голиафом простенько, без вещей, а значит без угрозы. Но, разумеется, с важной претензией (что он не ковёр, не гортензия; впрочем, не только, естественно). И всё как в волшебной сказке, заканчивается перерождением да врастанием в исторические корни. Я очень рад стать тому почти в прямом эфире свидетелем. С юбилеем, Леонид Валентинович.