Пост 10. Компетенция №9 - Связи с общественностью.
Продолжаем серию о десяти компетенциях руководителя ГЧП. Сегодня - public relations. Связи с общественностью.
Этот блок в отчёте короткий, но мысль в нём предельно ясная.
Руководителю ГЧП необходимо иметь - или развить - способность общаться с широкой публикой. Выступления в университетах и на конференциях, радио и телевидение, газеты и журналы, социальные сети и все остальные формы коммуникации - всё это необходимо для продвижения политики, программ и проектов ГЧП.
Заручиться поддержкой - ключевой ингредиент успеха инициативы ГЧП. И эта поддержка должна приходить не только от затронутого сообщества или потенциальных пользователей. Она должна приходить и от широкой публики - потому что любое предприятие ГЧП является политическим предприятием.
Эта фраза - «любое предприятие ГЧП является политическим предприятием» - на наш взгляд, должна быть проговорена в каждом подразделении ГЧП в нашем регионе. Потому что у нас всё ещё распространено представление, что ГЧП - это «технический инструмент финансирования инфраструктуры». А это не так. Это всегда политика.
Почему любой проект привлечёт и сторонников, и противников
В отчёте отдельно подчёркивается то, что часто игнорируется. Любое предприятие ГЧП привлечёт как сторонников, так и противников. И умение работать с последними - важный навык, которым должен обладать руководитель ГЧП.
Эта мысль очень практическая. ГЧП по определению - это передача частному партнёру права предоставлять услугу, за которую раньше отвечало государство. И это всегда вызывает вопросы. У граждан - о том, не подорожает ли услуга. У оппозиции - о том, не отдаётся ли «национальное достояние» частному капиталу. У профсоюзов - о том, что будет с работниками. У СМИ - о том, прозрачна ли сделка.
И если на эти вопросы не отвечать заранее - они всё равно будут заданы. Только уже не вам, а вашему министру в прямом эфире. И ответы за вас будут давать другие.
Что это значит на практике
В отчёте формулируется минимальный набор каналов коммуникации, которыми должен владеть руководитель ГЧП:
- публичные выступления (университеты, конференции, профессиональные мероприятия);
- работа с электронными СМИ (радио, телевидение);
- работа с печатными изданиями (газеты, журналы, профессиональные публикации);
- социальные сети;
- любые другие форматы коммуникации с публикой.
Это, на первый взгляд, выглядит как набор задач для пресс-службы. Но в отчёте подчёркивается - и это принципиальный момент - что речь идёт именно о компетенции самого руководителя ГЧП. Не о том, чтобы делегировать всё это пресс-секретарю.
Почему? Потому что технические детали ГЧП-сделки никто, кроме самого руководителя подразделения, не объяснит достаточно глубоко. Журналист задаст вопрос про распределение валютных рисков - и пресс-секретарь не сможет ответить. Депутат поднимет тему value for money - и потребуется человек, который понимает финансовую модель. Активист спросит про экологические гарантии - и нужно будет говорить с пониманием ESIA.
То есть руководитель ГЧП должен уметь делать то, что обычно умеют либо политики, либо технические эксперты - но редко и те и другие сразу. Объяснять сложные вещи простым языком. Держать удар в дискуссии. Не уходить в защитную позицию при критике.
От себя
Добавим несколько наблюдений из практики региона.
Первое. Активная публичная позиция руководителя подразделения ГЧП работает лучше любой пресс-службы. Когда конкретный человек регулярно выступает, пишет, объясняет - формируется доверие. Когда же о ГЧП говорят только «официальные пресс-релизы» - возникает ощущение, что от публики что-то прячут.
Второе. Социальные сети - не «дополнительный канал», а часто основной. В нашем регионе значительная часть профессионального диалога идёт в Telegram. И если вас там нет - значит, в важной части дискуссии вас просто не слышно.
Продолжаем серию о десяти компетенциях руководителя ГЧП. Сегодня - public relations. Связи с общественностью.
Этот блок в отчёте короткий, но мысль в нём предельно ясная.
Руководителю ГЧП необходимо иметь - или развить - способность общаться с широкой публикой. Выступления в университетах и на конференциях, радио и телевидение, газеты и журналы, социальные сети и все остальные формы коммуникации - всё это необходимо для продвижения политики, программ и проектов ГЧП.
Заручиться поддержкой - ключевой ингредиент успеха инициативы ГЧП. И эта поддержка должна приходить не только от затронутого сообщества или потенциальных пользователей. Она должна приходить и от широкой публики - потому что любое предприятие ГЧП является политическим предприятием.
Эта фраза - «любое предприятие ГЧП является политическим предприятием» - на наш взгляд, должна быть проговорена в каждом подразделении ГЧП в нашем регионе. Потому что у нас всё ещё распространено представление, что ГЧП - это «технический инструмент финансирования инфраструктуры». А это не так. Это всегда политика.
Почему любой проект привлечёт и сторонников, и противников
В отчёте отдельно подчёркивается то, что часто игнорируется. Любое предприятие ГЧП привлечёт как сторонников, так и противников. И умение работать с последними - важный навык, которым должен обладать руководитель ГЧП.
Эта мысль очень практическая. ГЧП по определению - это передача частному партнёру права предоставлять услугу, за которую раньше отвечало государство. И это всегда вызывает вопросы. У граждан - о том, не подорожает ли услуга. У оппозиции - о том, не отдаётся ли «национальное достояние» частному капиталу. У профсоюзов - о том, что будет с работниками. У СМИ - о том, прозрачна ли сделка.
И если на эти вопросы не отвечать заранее - они всё равно будут заданы. Только уже не вам, а вашему министру в прямом эфире. И ответы за вас будут давать другие.
Что это значит на практике
В отчёте формулируется минимальный набор каналов коммуникации, которыми должен владеть руководитель ГЧП:
- публичные выступления (университеты, конференции, профессиональные мероприятия);
- работа с электронными СМИ (радио, телевидение);
- работа с печатными изданиями (газеты, журналы, профессиональные публикации);
- социальные сети;
- любые другие форматы коммуникации с публикой.
Это, на первый взгляд, выглядит как набор задач для пресс-службы. Но в отчёте подчёркивается - и это принципиальный момент - что речь идёт именно о компетенции самого руководителя ГЧП. Не о том, чтобы делегировать всё это пресс-секретарю.
Почему? Потому что технические детали ГЧП-сделки никто, кроме самого руководителя подразделения, не объяснит достаточно глубоко. Журналист задаст вопрос про распределение валютных рисков - и пресс-секретарь не сможет ответить. Депутат поднимет тему value for money - и потребуется человек, который понимает финансовую модель. Активист спросит про экологические гарантии - и нужно будет говорить с пониманием ESIA.
То есть руководитель ГЧП должен уметь делать то, что обычно умеют либо политики, либо технические эксперты - но редко и те и другие сразу. Объяснять сложные вещи простым языком. Держать удар в дискуссии. Не уходить в защитную позицию при критике.
От себя
Добавим несколько наблюдений из практики региона.
Первое. Активная публичная позиция руководителя подразделения ГЧП работает лучше любой пресс-службы. Когда конкретный человек регулярно выступает, пишет, объясняет - формируется доверие. Когда же о ГЧП говорят только «официальные пресс-релизы» - возникает ощущение, что от публики что-то прячут.
Второе. Социальные сети - не «дополнительный канал», а часто основной. В нашем регионе значительная часть профессионального диалога идёт в Telegram. И если вас там нет - значит, в важной части дискуссии вас просто не слышно.
🔥4❤1
Третье. Образовательный контент работает на длинной дистанции лучше, чем PR. Когда люди понимают, как устроены ГЧП - снижается уровень иррациональных страхов и увеличивается уровень осмысленной критики. А осмысленная критика - это то, с чем можно работать. С иррациональными страхами работать почти невозможно.
Собственно, на этом принципе и построен наш канал. Не пиар проектов - а попытка простыми словами рассказать, как устроена сфера. И именно поэтому мы продолжаем эту работу.
Вот как-то так с девятой компетенцией. Дальше - последняя в серии. Управление проектами. Поговорим о том, что финансовое закрытие - это не финиш, а только начало настоящей работы.
🔥 - если серия зашла.
Канал Просто о ГЧП
@ppp_uzb
Собственно, на этом принципе и построен наш канал. Не пиар проектов - а попытка простыми словами рассказать, как устроена сфера. И именно поэтому мы продолжаем эту работу.
Вот как-то так с девятой компетенцией. Дальше - последняя в серии. Управление проектами. Поговорим о том, что финансовое закрытие - это не финиш, а только начало настоящей работы.
🔥 - если серия зашла.
Канал Просто о ГЧП
@ppp_uzb
🔥5
Свежее исследование Всемирного банка (март 2026) по Казахстану отвечает на простой вопрос: работают ли госпрограммы поддержки малого и среднего бизнеса?
Немного не про ГЧП, но выводы интересные.
Авторы взяли данные казахстагсклго фонда DAMU и сшили их со всей переписью фирм за 2009−2019 годы.
Ценность в том, что три разных инструмента сравнили внутри одной страны и одной системы, а не выдёргивали примеры из разных государств.
Сравнивали три способа поддержки:
− Субсидирование процентной ставки. Государство компенсирует фирме часть процентов по кредиту уже после того, как она их заплатила. Банк при этом сам оценивает риск и ничем не рискует. По сути − это просто подарок тем, кто и так получил бы кредит.
− Полностью бесплатная гарантия. Государство берёт на себя почти весь риск по кредиту (покрывает до 85% суммы), а фирма не платит за это ничего.
− Гарантия DAMU Optima. Устроена по-рыночному: фирма платит за гарантию комиссию (2.5%), банк сохраняет часть риска на себе, а ставку по кредиту определяет рынок.
Результаты неожиданные для всех, кто верит, что чем щедрее − тем лучше:
− Субсидирование ставки, несмотря на огромную стоимость для бюджета: занятость в фирмах упала на 10%, выручка не выросла.
− Бесплатная гарантия: эффекта нет вообще, результат неотличим от нуля.
− Гарантия DAMU Optima: занятость выросла на 24%, выручка − на 21%, и со временем эффект только усиливался.
То есть самый дешёвый для бюджета инструмент сработал, а два самых дорогих − нет.
Что ещё любопытно в деталях:
− Гарантия DAMU Optima сильнее помогла фирмам, которыми руководят женщины (по числу рабочих мест), и официально зарегистрированным компаниям− у них занятость выросла примерно на 35%, а выручка на 44%, тогда как у самозанятых эффекта не было.
− Больше всего новых рабочих мест появилось в регионах с высокой безработицей − там фирмы действительно нанимали новых людей, а не переманивали их у соседних компаний.
Главный урок: дело не в том, сколько денег вливает государство, а в том, как устроена программа.
Когда у банка и у самой фирмы остаётся доля собственного риска, деньги начинают работать.
Когда же весь риск забирает на себя государство, банку незачем тщательно проверять заёмщика и следить за возвратом кредита − и эффект испаряется. Бесплатное не значит результативное.
Тут же и знакомый сюжет про реальную пользу поддержки: субсидия, которая достаётся фирмам, и так получившим бы кредит, ложится грузом на бюджет, но почти не расширяет доступ к деньгам для тех, кому он действительно нужен.
Интересное кино получается...
Точно полезное чтение для всех, кто проектирует меры господдержки бизнеса в регионе. Поделитесь с ними ссылкой. Плиз.
Канал Просто о ГЧП
@ppp_uzb
Немного не про ГЧП, но выводы интересные.
Авторы взяли данные казахстагсклго фонда DAMU и сшили их со всей переписью фирм за 2009−2019 годы.
Ценность в том, что три разных инструмента сравнили внутри одной страны и одной системы, а не выдёргивали примеры из разных государств.
Сравнивали три способа поддержки:
− Субсидирование процентной ставки. Государство компенсирует фирме часть процентов по кредиту уже после того, как она их заплатила. Банк при этом сам оценивает риск и ничем не рискует. По сути − это просто подарок тем, кто и так получил бы кредит.
− Полностью бесплатная гарантия. Государство берёт на себя почти весь риск по кредиту (покрывает до 85% суммы), а фирма не платит за это ничего.
− Гарантия DAMU Optima. Устроена по-рыночному: фирма платит за гарантию комиссию (2.5%), банк сохраняет часть риска на себе, а ставку по кредиту определяет рынок.
Результаты неожиданные для всех, кто верит, что чем щедрее − тем лучше:
− Субсидирование ставки, несмотря на огромную стоимость для бюджета: занятость в фирмах упала на 10%, выручка не выросла.
− Бесплатная гарантия: эффекта нет вообще, результат неотличим от нуля.
− Гарантия DAMU Optima: занятость выросла на 24%, выручка − на 21%, и со временем эффект только усиливался.
То есть самый дешёвый для бюджета инструмент сработал, а два самых дорогих − нет.
Что ещё любопытно в деталях:
− Гарантия DAMU Optima сильнее помогла фирмам, которыми руководят женщины (по числу рабочих мест), и официально зарегистрированным компаниям− у них занятость выросла примерно на 35%, а выручка на 44%, тогда как у самозанятых эффекта не было.
− Больше всего новых рабочих мест появилось в регионах с высокой безработицей − там фирмы действительно нанимали новых людей, а не переманивали их у соседних компаний.
Главный урок: дело не в том, сколько денег вливает государство, а в том, как устроена программа.
Когда у банка и у самой фирмы остаётся доля собственного риска, деньги начинают работать.
Когда же весь риск забирает на себя государство, банку незачем тщательно проверять заёмщика и следить за возвратом кредита − и эффект испаряется. Бесплатное не значит результативное.
Тут же и знакомый сюжет про реальную пользу поддержки: субсидия, которая достаётся фирмам, и так получившим бы кредит, ложится грузом на бюджет, но почти не расширяет доступ к деньгам для тех, кому он действительно нужен.
Интересное кино получается...
Точно полезное чтение для всех, кто проектирует меры господдержки бизнеса в регионе. Поделитесь с ними ссылкой. Плиз.
Канал Просто о ГЧП
@ppp_uzb
👍8❤1
Разовый расчёт умеют все. Живой мониторинг − почти никто. А сюрпризы приходят именно оттуда.
У Минфина по портфелю ГЧП есть свой баланс обязательств.
С одной стороны − прямые (direct): плата за доступность, субсидии, капгранты - VGF.
Это твёрдые суммы, закреплённые договором.
С другой − условные (contingent): минимальная гарантия выручки (MRG), валютные гарантии, выплаты при расторжении.
Это то, что сработает только при наступлении события.
Вопрос, на который государственный партнёр должен отвечать в любой момент: сколько из нашей фискальной нагрузки уже закреплено, а сколько висит как риск.
Посчитать это один раз, при структурировании сделки, умеют почти все.
Берём модель проекта, оцениваем NPV прямых обязательств, прогоняем условные через base / downside / stress, проверяем против фискального потолка.
Разработку для этого этапа мы уже заканчиваем.
По сути − фискальный фильтр в действии: «если подпишем это, каковы наши (минфина) обязательства в худшем сценарии». Данные на этом этапе свои, прогнозные − среда контролируемая.
И вот здесь почти все, в том числе и мы до недавнего времени, останавливаются. Подписали − выдохнули. Пошли на банкет.
Но.
После финансового закрытия (financial close) условные обязательства перестают быть теоретическими.
Сработает минимальная гарантия дохода -MRG или нет − зависит уже не от прогноза, а от фактического спроса, фактической выручки, фактического курса, да мало ли от чего- слухов, наконец.
Прогноз кончился − начался факт.
А факт лежит не у минфина, а у частного партнёра, который собирает выручку.
И вот главна подоплека: чтобы понять, вот-вот ли выстрелит гарантия, Минфину нужен реальный операционный поток данных − а его контролирует другая сторона.
Мы сейчас собираем под это ИИ-инструмент: подтянул фактические данные партнёра − минфин пересчитал экспозицию по всему портфелю − увидел приближение триггера заранее, а не постфактум, когд уже поздно пить боржоми. "Ручной отчёт в апреле по итогам года" превращается в живой в "любой момент посмотрим" фискальный дашборд.
Но честно: сам инструмент − это лёгкие 20%.
Тяжёлые 80% − это источники и передача данных.
Кто владеет данными, тот и решает, увидит ли государственный партнёр, а за ним минфин, приближающиеся цунами?
И решается это не технологией, а контрактом: обязанность отчётности, машиночитаемый формат, регулярность, права аудита и верификации.
Без этого даже самая красивая модель показывает картинку на устаревших данных. По итогам года.
Мы можем использовать технологию ИИ для гото, чтобы сделать обязательства видимыми и живыми.
Но епсель своевременность и честность данных обеспечивает не она − а то, что прописано в договоре.
Чуть сумбурно, но скоро, в начале июля, покажем, как ИИ работает в ГЧП на стороне Минфинв.
Канал Просто о ГЧП
@ppp_uzb
У Минфина по портфелю ГЧП есть свой баланс обязательств.
С одной стороны − прямые (direct): плата за доступность, субсидии, капгранты - VGF.
Это твёрдые суммы, закреплённые договором.
С другой − условные (contingent): минимальная гарантия выручки (MRG), валютные гарантии, выплаты при расторжении.
Это то, что сработает только при наступлении события.
Вопрос, на который государственный партнёр должен отвечать в любой момент: сколько из нашей фискальной нагрузки уже закреплено, а сколько висит как риск.
Посчитать это один раз, при структурировании сделки, умеют почти все.
Берём модель проекта, оцениваем NPV прямых обязательств, прогоняем условные через base / downside / stress, проверяем против фискального потолка.
Разработку для этого этапа мы уже заканчиваем.
По сути − фискальный фильтр в действии: «если подпишем это, каковы наши (минфина) обязательства в худшем сценарии». Данные на этом этапе свои, прогнозные − среда контролируемая.
И вот здесь почти все, в том числе и мы до недавнего времени, останавливаются. Подписали − выдохнули. Пошли на банкет.
Но.
После финансового закрытия (financial close) условные обязательства перестают быть теоретическими.
Сработает минимальная гарантия дохода -MRG или нет − зависит уже не от прогноза, а от фактического спроса, фактической выручки, фактического курса, да мало ли от чего- слухов, наконец.
Прогноз кончился − начался факт.
А факт лежит не у минфина, а у частного партнёра, который собирает выручку.
И вот главна подоплека: чтобы понять, вот-вот ли выстрелит гарантия, Минфину нужен реальный операционный поток данных − а его контролирует другая сторона.
Мы сейчас собираем под это ИИ-инструмент: подтянул фактические данные партнёра − минфин пересчитал экспозицию по всему портфелю − увидел приближение триггера заранее, а не постфактум, когд уже поздно пить боржоми. "Ручной отчёт в апреле по итогам года" превращается в живой в "любой момент посмотрим" фискальный дашборд.
Но честно: сам инструмент − это лёгкие 20%.
Тяжёлые 80% − это источники и передача данных.
Кто владеет данными, тот и решает, увидит ли государственный партнёр, а за ним минфин, приближающиеся цунами?
И решается это не технологией, а контрактом: обязанность отчётности, машиночитаемый формат, регулярность, права аудита и верификации.
Без этого даже самая красивая модель показывает картинку на устаревших данных. По итогам года.
Мы можем использовать технологию ИИ для гото, чтобы сделать обязательства видимыми и живыми.
Но епсель своевременность и честность данных обеспечивает не она − а то, что прописано в договоре.
Чуть сумбурно, но скоро, в начале июля, покажем, как ИИ работает в ГЧП на стороне Минфинв.
Канал Просто о ГЧП
@ppp_uzb
👍3❤2
Пост 11. Компетенция №10 - Управление проектами.
Завершаем серию о десяти компетенциях руководителя ГЧП. Сегодня - project management. Управление проектами.
И начинается этот блок с фразы, которая, на наш взгляд, должна стать обязательным правилом для каждого, кто работает в сфере ГЧП.
Сделка ГЧП не заканчивается на финансовом закрытии. Это начало долгосрочных операционных отношений, которые потребуют активного управления в течение десятилетий.
В нашем регионе об этом нужно говорить отдельно и громко. Слишком часто финансовое закрытие воспринимается как «победа», после которой можно расслабиться и переходить к следующему проекту. А это ровно та точка, в которой проект только начинается всерьёз.
Управление процессом подготовки проекта
Сам процесс подготовки проекта ГЧП - это уже сложный вызов с точки зрения управления проектами. Несколько параллельных рабочих потоков, несколько групп консультантов, множество государственных стейкхолдеров - и всё это под давлением политических и коммерческих сроков, которые могут не совпадать с техническими требованиями.
В отчёте перечисляются те зависимости, которые делают это управление по-настоящему сложным:
- технические feasibility studies должны быть завершены до того, как можно откалибровать финансовые модели;
- юридическая due diligence должна быть завершена до финализации тендерной документации;
- ESIA должна быть завершена до начала закупочной процедуры, потому что её выводы могут существенно повлиять на дизайн проекта.
Управление этими взаимозависимостями, поддержание темпа без срезания углов, информирование политического руководства без излишней паники - это настоящий управленческий вызов.
Здесь от себя добавим: на практике именно последний пункт - «информирование политического руководства» - оказывается самым непростым. Слишком много информации - и министр или премьер пугаются и хотят остановить проект. Слишком мало - и потом неприятные сюрпризы вылезают в самый неподходящий момент. Найти правильный баланс - отдельный навык, которому учат немногие.
В отчёте также указывается, что страны со зрелыми программами ГЧП обычно разрабатывают стандартизированные инструменты и шаблоны, которые сокращают время и затраты на подготовку проектов, одновременно улучшая согласованность и качество. И руководитель ГЧП должен выступать за разработку таких инструментов там, где их нет, и обеспечивать их правильное использование там, где они есть.
Это, к слову, одна из главных задач любого современного подразделения ГЧП - и тех, что работают в нашем регионе, в том числе. Не «делать каждый проект с нуля», а строить систему типовых решений, которые позволяют подготовку ускорять и удешевлять.
Управление контрактом
И главная тема этого блока, к которой подводит вся серия. Управление контрактом после финансового закрытия - это та фаза, на которой многие правительства слабы.
Вложив значительные усилия в структурирование и закрытие сделки, появляется соблазн объявить о победе и перейти к следующему проекту. Но контракт ГЧП хорош ровно настолько, насколько хорошо им управляют.
Платёжные обязательства должны отслеживаться. Стандарты эффективности должны мониториться. Положения об изменении обстоятельств должны быть надлежащим образом задокументированы. Споры должны управляться до того, как они эскалируются до формального арбитража.
И хотя повседневное управление контрактами обычно ложится на закупающий орган - подразделение ГЧП продолжает быть вовлечённым. Либо как часть команды управления проектом, либо как минимум как наблюдатель за исполнением контракта.
Эффективное управление контрактом требует выделенного потенциала внутри подразделения ГЧП. Сотрудников, которые понимают условия контракта, имеют системы для отслеживания соответствия, имеют полномочия и уверенность, чтобы привлекать частных партнёров к ответственности. Требует поддержания подразделением ГЧП отношений с отраслевыми министерствами, которым принадлежат контракты - оказания технической поддержки в управлении контрактами без дублирования функций контрактующего органа.
Завершаем серию о десяти компетенциях руководителя ГЧП. Сегодня - project management. Управление проектами.
И начинается этот блок с фразы, которая, на наш взгляд, должна стать обязательным правилом для каждого, кто работает в сфере ГЧП.
Сделка ГЧП не заканчивается на финансовом закрытии. Это начало долгосрочных операционных отношений, которые потребуют активного управления в течение десятилетий.
В нашем регионе об этом нужно говорить отдельно и громко. Слишком часто финансовое закрытие воспринимается как «победа», после которой можно расслабиться и переходить к следующему проекту. А это ровно та точка, в которой проект только начинается всерьёз.
Управление процессом подготовки проекта
Сам процесс подготовки проекта ГЧП - это уже сложный вызов с точки зрения управления проектами. Несколько параллельных рабочих потоков, несколько групп консультантов, множество государственных стейкхолдеров - и всё это под давлением политических и коммерческих сроков, которые могут не совпадать с техническими требованиями.
В отчёте перечисляются те зависимости, которые делают это управление по-настоящему сложным:
- технические feasibility studies должны быть завершены до того, как можно откалибровать финансовые модели;
- юридическая due diligence должна быть завершена до финализации тендерной документации;
- ESIA должна быть завершена до начала закупочной процедуры, потому что её выводы могут существенно повлиять на дизайн проекта.
Управление этими взаимозависимостями, поддержание темпа без срезания углов, информирование политического руководства без излишней паники - это настоящий управленческий вызов.
Здесь от себя добавим: на практике именно последний пункт - «информирование политического руководства» - оказывается самым непростым. Слишком много информации - и министр или премьер пугаются и хотят остановить проект. Слишком мало - и потом неприятные сюрпризы вылезают в самый неподходящий момент. Найти правильный баланс - отдельный навык, которому учат немногие.
В отчёте также указывается, что страны со зрелыми программами ГЧП обычно разрабатывают стандартизированные инструменты и шаблоны, которые сокращают время и затраты на подготовку проектов, одновременно улучшая согласованность и качество. И руководитель ГЧП должен выступать за разработку таких инструментов там, где их нет, и обеспечивать их правильное использование там, где они есть.
Это, к слову, одна из главных задач любого современного подразделения ГЧП - и тех, что работают в нашем регионе, в том числе. Не «делать каждый проект с нуля», а строить систему типовых решений, которые позволяют подготовку ускорять и удешевлять.
Управление контрактом
И главная тема этого блока, к которой подводит вся серия. Управление контрактом после финансового закрытия - это та фаза, на которой многие правительства слабы.
Вложив значительные усилия в структурирование и закрытие сделки, появляется соблазн объявить о победе и перейти к следующему проекту. Но контракт ГЧП хорош ровно настолько, насколько хорошо им управляют.
Платёжные обязательства должны отслеживаться. Стандарты эффективности должны мониториться. Положения об изменении обстоятельств должны быть надлежащим образом задокументированы. Споры должны управляться до того, как они эскалируются до формального арбитража.
И хотя повседневное управление контрактами обычно ложится на закупающий орган - подразделение ГЧП продолжает быть вовлечённым. Либо как часть команды управления проектом, либо как минимум как наблюдатель за исполнением контракта.
Эффективное управление контрактом требует выделенного потенциала внутри подразделения ГЧП. Сотрудников, которые понимают условия контракта, имеют системы для отслеживания соответствия, имеют полномочия и уверенность, чтобы привлекать частных партнёров к ответственности. Требует поддержания подразделением ГЧП отношений с отраслевыми министерствами, которым принадлежат контракты - оказания технической поддержки в управлении контрактами без дублирования функций контрактующего органа.
👍4❤1
От себя добавим то, что мы наблюдаем в регионе. Управление контрактами на стороне государства - это та область, в которой отставание самое серьёзное. Подписали контракт - и часто либо забыли о нём до первого кризиса, либо погрузились в микроменеджмент и стали мешать частному партнёру работать. Найти правильную середину - это и есть зрелость рынка. И к ней наш регион только начинает подходить.
Завершение серии
В отчёте автор завершает свой обзор фразой, которую мы хотим процитировать целиком.
Самые эффективные руководители ГЧП - это те, кто непрерывно инвестирует в расширение своих компетенций по всему ландшафту сферы. Кто привносит подлинное любопытство в области за пределами своей основной подготовки. Кто строит команды, коллективно покрывающие то, что они сами покрыть не могут. И кто сохраняет интеллектуальную скромность, чтобы признавать пределы своих знаний - но при этом отказывается быть запуганным знаниями специалистов.
Это, на наш взгляд, точное описание того, к чему стоит стремиться каждому, кто работает в этой сфере.
Серия завершена. Десять компетенций - от политической интуиции до управления проектами. Между ними - финансы, право, инженерия, экология, закупки, инвесторы, СМИ. Огромный ландшафт, освоить который полностью невозможно - но двигаться по которому необходимо всю профессиональную жизнь.
Спасибо всем, кто читал серию, ставил огоньки и делился постами. Если темы серии оказались полезными - дайте знать, какие из десяти компетенций хотелось бы разобрать подробнее. Сделаем отдельные посты.
Канал Просто о ГЧП
@ppp_uzb
Завершение серии
В отчёте автор завершает свой обзор фразой, которую мы хотим процитировать целиком.
Самые эффективные руководители ГЧП - это те, кто непрерывно инвестирует в расширение своих компетенций по всему ландшафту сферы. Кто привносит подлинное любопытство в области за пределами своей основной подготовки. Кто строит команды, коллективно покрывающие то, что они сами покрыть не могут. И кто сохраняет интеллектуальную скромность, чтобы признавать пределы своих знаний - но при этом отказывается быть запуганным знаниями специалистов.
Это, на наш взгляд, точное описание того, к чему стоит стремиться каждому, кто работает в этой сфере.
Серия завершена. Десять компетенций - от политической интуиции до управления проектами. Между ними - финансы, право, инженерия, экология, закупки, инвесторы, СМИ. Огромный ландшафт, освоить который полностью невозможно - но двигаться по которому необходимо всю профессиональную жизнь.
Спасибо всем, кто читал серию, ставил огоньки и делился постами. Если темы серии оказались полезными - дайте знать, какие из десяти компетенций хотелось бы разобрать подробнее. Сделаем отдельные посты.
Канал Просто о ГЧП
@ppp_uzb
👍6❤3🔥2
Всемирный банк запустил новый инструмент по финансированию инфраструктуры в местной валюте - и Узбекистан в нём разобран отдельно. Тема напрямую цепляет то, о чём мы говорили в прошлый раз про обязательства государства.
Местная валюта в инфраструктуре: новый инструмент ВБ и неудобный диагноз для нас
Всемирный банк и PPIAF запустили платформу localinfrafinance.org - по сути, бесплатный набор инструментов (toolkit) для оценки того, насколько страна готова финансировать инфраструктуру в своей валюте, а не в долларах и евро. Внутри - диагностика по трём блокам: регуляторная среда, спрос на финансирование и предложение финансирования. Прогнать через неё можно любую страну.
В основе платформы - доклад *«Unlocking Local Finance for Sustainable Infrastructure»*. И вот что важно для нас: Узбекистан там разобран как одна из пяти стран углублённого анализа - вместе с Египтом, Индонезией, Кенией и Филиппинами. Эталоны - Малайзия и ЮАР.
Что в докладе написано про Узбекистан
Картина откровенная:
- госбанки - около 80% активов всего сектора, фондируются в основном внешними кредитными линиями международных институтов (~36%) и государством (~25%), почти без стимула привлекать сбережения населения;
- небанковский сектор - пенсии, страхование - практически отсутствует. Проникновение страхования - около 0,52% ВВП;
- длинные облигации - только государственные, кривая доходности (yield curve) толком не сформирована;
- и главное: местная валюта в крупных инфраструктурных сделках фактически не используется и даже не рассматривается - она дороже валютного финансирования из-за высоких ставок.
То есть проекты идут в валюте почти по умолчанию.
Почему это вопрос не финансистов, а структуры ГЧП
Здесь смыкается с прошлой темой про обязательства. Если долг проекта - в валюте, а тариф и выручка - в сумах, возникает валютный разрыв (currency mismatch). При девальвации обслуживание долга в сумах дорожает, и эта разница куда-то перекладывается - в тариф, на покупателя услуги или на бюджет. По сути, валютный риск превращается в скрытое условное обязательство государства. То самое, которое мы обсуждали в прошлый раз.
Хороший пример в докладе - геотермальный проект на $150 млн. Местный долг номинально дороже валютного (15% против 7%), но на длинном горизонте девальвация съедает большую часть этой разницы в ставках. Вывод простой: выбор валюты финансирования - это не «потом разберёмся на финзакрытии», а решение о распределении рисков, которое нужно закладывать на стадии структурирования.
Для региона, где рынок ГЧП только формируется, такой инструмент полезен вдвойне. Он показывает не только гендеру мы сейчас, но и куда двигаться: длинные сбережения, местные облигации, инструменты снижения риска от МФО (гарантии по продлению срока, валютные продукты MIGA).
Вот как-то так.
Ставьте 🔥, если стоит отдельно разобрать, как валютный риск раскладывается между сторонами в соглашении о ГЧП - на конкретных механизмах.
Канал Просто о ГЧП
@ppp_uzb
Местная валюта в инфраструктуре: новый инструмент ВБ и неудобный диагноз для нас
Всемирный банк и PPIAF запустили платформу localinfrafinance.org - по сути, бесплатный набор инструментов (toolkit) для оценки того, насколько страна готова финансировать инфраструктуру в своей валюте, а не в долларах и евро. Внутри - диагностика по трём блокам: регуляторная среда, спрос на финансирование и предложение финансирования. Прогнать через неё можно любую страну.
В основе платформы - доклад *«Unlocking Local Finance for Sustainable Infrastructure»*. И вот что важно для нас: Узбекистан там разобран как одна из пяти стран углублённого анализа - вместе с Египтом, Индонезией, Кенией и Филиппинами. Эталоны - Малайзия и ЮАР.
Что в докладе написано про Узбекистан
Картина откровенная:
- госбанки - около 80% активов всего сектора, фондируются в основном внешними кредитными линиями международных институтов (~36%) и государством (~25%), почти без стимула привлекать сбережения населения;
- небанковский сектор - пенсии, страхование - практически отсутствует. Проникновение страхования - около 0,52% ВВП;
- длинные облигации - только государственные, кривая доходности (yield curve) толком не сформирована;
- и главное: местная валюта в крупных инфраструктурных сделках фактически не используется и даже не рассматривается - она дороже валютного финансирования из-за высоких ставок.
То есть проекты идут в валюте почти по умолчанию.
Почему это вопрос не финансистов, а структуры ГЧП
Здесь смыкается с прошлой темой про обязательства. Если долг проекта - в валюте, а тариф и выручка - в сумах, возникает валютный разрыв (currency mismatch). При девальвации обслуживание долга в сумах дорожает, и эта разница куда-то перекладывается - в тариф, на покупателя услуги или на бюджет. По сути, валютный риск превращается в скрытое условное обязательство государства. То самое, которое мы обсуждали в прошлый раз.
Хороший пример в докладе - геотермальный проект на $150 млн. Местный долг номинально дороже валютного (15% против 7%), но на длинном горизонте девальвация съедает большую часть этой разницы в ставках. Вывод простой: выбор валюты финансирования - это не «потом разберёмся на финзакрытии», а решение о распределении рисков, которое нужно закладывать на стадии структурирования.
Для региона, где рынок ГЧП только формируется, такой инструмент полезен вдвойне. Он показывает не только гендеру мы сейчас, но и куда двигаться: длинные сбережения, местные облигации, инструменты снижения риска от МФО (гарантии по продлению срока, валютные продукты MIGA).
Вот как-то так.
Ставьте 🔥, если стоит отдельно разобрать, как валютный риск раскладывается между сторонами в соглашении о ГЧП - на конкретных механизмах.
Канал Просто о ГЧП
@ppp_uzb
🔥13❤1👍1
NEOM - один из самых громких мегапроектов мира - сегодня попал в новости не архитектурой, а цифрами: до 16 млрд долларов только на расторжение контрактов.
Это не просто бюджетная строка. Это экзамен для подрядчиков: кто умеет защищать свои деньги документами, а не эмоциями.
Когда заказчик делает termination for convenience, он не обвиняет подрядчика в провале. Он просто говорит: «Мы передумали». Но это не освобождает его от обязательств. Подрядчики имеют право требовать оплату за выполненные работы, материалы, мобилизацию, демобилизацию, технику, разбитый лагерь на площадке, и наконец, часть прибыли. Вопрос лишь в том, кто сможет это доказать.
И вот что мы видим?
Подрядчики поделились сейчас на два лагеря.
В первом - те, кто в панике: нет системного учёта, письма разбросаны по почтам, журналы работ не сводятся в единую картину, уведомления по контракту не отправлялись вовремя. Их claims будут тонкими, запоздалыми и легко оспариваемыми.
А вот во втором... во втором - те, кто воспринимает NEOM как проверку своей контрактной дисциплины.
Что мы видим у них:
- хронология событий: от письма о termination до последнего дня на площадке;
- реестр выполненных работ и поставленных материалов, подтверждённый актами и сертификациями;
- расчёты по мобилизации, демобилизации, лагерю, технике и overheads;
- аккуратно посчитанная прибыль на неисполненный объём, там, где это допускает контракт.
Здесь на сцену выходят две вещи: эксперты и технологии.
Экперты: форензик‑команды по delay & quantum помогают разложить проект на события, причины и последствия, подготовить материалы, которые выдержат взгляд трибунала.
Технологии: AI‑инструменты берут на себя тяжёлую работу по документам:
- находят нужные письма и протоколы;
- связывают каждое требование с конкретным доказательством;
- собирают каркас claim’а за недели, а не за месяцы.
NEOM сегодня - это лаборатория будущего рынка строительства. Здесь проверяется не только смелость архитектурных идей, но и зрелость контрактной культуры.
Те подрядчики, кто научится в такие моменты быстро собирать, структурировать и защищать свои требования, переживут эту волну сильнее и войдут в следующие мегапроекты уже на других условиях.
Канал Просто о ГЧП
@ppp_uzb
вот про этот проект на русском:
Zamin.uz фиксируют отмену и пересмотр контрактов по ключевым компонентам NEOM — горнолыжному курорту Trojena и футуристическому городу The Line
Naked Science, пересказывает данные о штрафах и компенсациях подрядчикам
Это не просто бюджетная строка. Это экзамен для подрядчиков: кто умеет защищать свои деньги документами, а не эмоциями.
Когда заказчик делает termination for convenience, он не обвиняет подрядчика в провале. Он просто говорит: «Мы передумали». Но это не освобождает его от обязательств. Подрядчики имеют право требовать оплату за выполненные работы, материалы, мобилизацию, демобилизацию, технику, разбитый лагерь на площадке, и наконец, часть прибыли. Вопрос лишь в том, кто сможет это доказать.
И вот что мы видим?
Подрядчики поделились сейчас на два лагеря.
В первом - те, кто в панике: нет системного учёта, письма разбросаны по почтам, журналы работ не сводятся в единую картину, уведомления по контракту не отправлялись вовремя. Их claims будут тонкими, запоздалыми и легко оспариваемыми.
А вот во втором... во втором - те, кто воспринимает NEOM как проверку своей контрактной дисциплины.
Что мы видим у них:
- хронология событий: от письма о termination до последнего дня на площадке;
- реестр выполненных работ и поставленных материалов, подтверждённый актами и сертификациями;
- расчёты по мобилизации, демобилизации, лагерю, технике и overheads;
- аккуратно посчитанная прибыль на неисполненный объём, там, где это допускает контракт.
Здесь на сцену выходят две вещи: эксперты и технологии.
Экперты: форензик‑команды по delay & quantum помогают разложить проект на события, причины и последствия, подготовить материалы, которые выдержат взгляд трибунала.
Технологии: AI‑инструменты берут на себя тяжёлую работу по документам:
- находят нужные письма и протоколы;
- связывают каждое требование с конкретным доказательством;
- собирают каркас claim’а за недели, а не за месяцы.
NEOM сегодня - это лаборатория будущего рынка строительства. Здесь проверяется не только смелость архитектурных идей, но и зрелость контрактной культуры.
Те подрядчики, кто научится в такие моменты быстро собирать, структурировать и защищать свои требования, переживут эту волну сильнее и войдут в следующие мегапроекты уже на других условиях.
Канал Просто о ГЧП
@ppp_uzb
вот про этот проект на русском:
Zamin.uz фиксируют отмену и пересмотр контрактов по ключевым компонентам NEOM — горнолыжному курорту Trojena и футуристическому городу The Line
Naked Science, пересказывает данные о штрафах и компенсациях подрядчикам
Semafor
Exclusive / Saudi’s NEOM faces $16 billion bill to cancel contracts
Futuristic city once at the heart of Saudi Arabia’s transformation plan will spend more money to halt construction than on new building.
🔥5❤3👍1
An international company is looking for Contract specialists to join a major construction project.
Open roles are available for Junior, Middle, Senior professionals.
Key requirements:
- experience with EPC-based investment project,
- strong contract drafting skills,
-fluent English.
Work location: on-site in Uzbekistan (Samarkand and Kungrad)
Pls feel free to share this post and do not hesitate to send your CV
katerinacaregor@gmail.com
Канал Просто о ГЧП
@ppp_uzb
Open roles are available for Junior, Middle, Senior professionals.
Key requirements:
- experience with EPC-based investment project,
- strong contract drafting skills,
-fluent English.
Work location: on-site in Uzbekistan (Samarkand and Kungrad)
Pls feel free to share this post and do not hesitate to send your CV
katerinacaregor@gmail.com
Канал Просто о ГЧП
@ppp_uzb
👍4
Sanitek v. Armenia: международный арбитраж отклонил иск инвестора к Армении по «мусорной» концессии
25 мая 2026 г. международный арбитражный трибунал ICSID — Международного центра по урегулированию инвестиционных споров при Всемирном банке, главной площадки, где иностранные инвесторы судятся с государствами — вынес решение по делу Sanitek S.a.r.l. and others v. Republic of Armenia (ARB/21/17).
В требованиях инвестору отказано полностью.
Откуда у инвестора право судиться с государством
Между странами заключаются двусторонние инвестиционные соглашения (BIT), которые дают инвесторам из страны А, вложившимся в страну Б, право напрямую подать иск против государства Б — минуя его национальные суды — если их собственность была экспроприирована или с ними обошлись несправедливо.
Sanitek подал иск как ливанский инвестор (по BIT Армения–Ливан 1995 г.) и канадский (по BIT Армения–Канада 1997 г.).
Что же произошло
В 2013 г. мэрия Еревана объявила международный тендер на вывоз мусора и уборку улиц.
Город разделили на два сектора. Sanitek (бейрутская компания) выиграл западный сектор, конкурент Ecogroup — восточный.
После того как Ecogroup обанкротился, повторный тендер также выиграл Sanitek и к декабрю 2014 г. получил 10-летний монопольный контракт на все 12 районов Еревана.
В октябре 2019 г. — уже после «бархатной революции» 2018 г. и смены власти — мэрия расторгла договор и передала услуги муниципальному предприятию.
Sanitek оценил это как изгнание с рынка в пользу госструктуры и потребовал компенсацию.
Параллельно — уголовное дело внутри страны
В декабре 2022 г. Антикоррупционный комитет Армении возбудил уголовное дело против бывшего вице-мэра Ваге Никояна (занимал пост в 2012–2018 гг.). По версии следствия, он одобрил выплаты Sanitek на 3 млрд драм (~7,6 млн долл.) за фактически неоказанные услуги и пропустил заявки, не соответствовавшие квалификационным требованиям. В 2023 г. добавилось обвинение во взяточничестве: после подписания контракта Sanitek арендовал три объекта недвижимости у отца Никояна по ставке 1–6 тыс. долл. в месяц.
Логика решения трибунала
Арбитры единогласно встали на сторону Армении. По имеющимся данным, ключевой вывод — Sanitek сам не исполнял договорные обязательства по вывозу мусора и уборке улиц, продолжая получать за это оплату. То есть Армения защищалась не по линии «контракт изначально был незаконен из-за коррупции» (рискованная позиция — государство фактически признаёт собственные нарушения), а по линии «инвестор не выполнял KPI».
Это сработало благодаря тому, что у мэрии была задокументированная история претензий, штрафов и фиксации недопоставок (например, 4 000 вместо 16 000 контейнеров).
Для постсоветских юрисдикций решение в пользу государства в ICSID — редкость; большинство таких споров заканчиваются либо мировым соглашением, либо выплатой. Кейс также показывает, что параллельное уголовное преследование чиновников, согласовавших контракт, само по себе не лишает инвестора права на международный арбитраж: спор всё равно был рассмотрен по существу.
И — что особенно практично — единственная надёжная линия защиты при расторжении концессии оказалась именно технической: документированное неисполнение обязательств частным партнёром.
Полный текст решения пока не опубликован; мотивировочная часть со временем появится на italaw и в базе ICSID. Следим.
Канал Просто о ГЧП
@ppp_uzb
25 мая 2026 г. международный арбитражный трибунал ICSID — Международного центра по урегулированию инвестиционных споров при Всемирном банке, главной площадки, где иностранные инвесторы судятся с государствами — вынес решение по делу Sanitek S.a.r.l. and others v. Republic of Armenia (ARB/21/17).
В требованиях инвестору отказано полностью.
Откуда у инвестора право судиться с государством
Между странами заключаются двусторонние инвестиционные соглашения (BIT), которые дают инвесторам из страны А, вложившимся в страну Б, право напрямую подать иск против государства Б — минуя его национальные суды — если их собственность была экспроприирована или с ними обошлись несправедливо.
Sanitek подал иск как ливанский инвестор (по BIT Армения–Ливан 1995 г.) и канадский (по BIT Армения–Канада 1997 г.).
Что же произошло
В 2013 г. мэрия Еревана объявила международный тендер на вывоз мусора и уборку улиц.
Город разделили на два сектора. Sanitek (бейрутская компания) выиграл западный сектор, конкурент Ecogroup — восточный.
После того как Ecogroup обанкротился, повторный тендер также выиграл Sanitek и к декабрю 2014 г. получил 10-летний монопольный контракт на все 12 районов Еревана.
В октябре 2019 г. — уже после «бархатной революции» 2018 г. и смены власти — мэрия расторгла договор и передала услуги муниципальному предприятию.
Sanitek оценил это как изгнание с рынка в пользу госструктуры и потребовал компенсацию.
Параллельно — уголовное дело внутри страны
В декабре 2022 г. Антикоррупционный комитет Армении возбудил уголовное дело против бывшего вице-мэра Ваге Никояна (занимал пост в 2012–2018 гг.). По версии следствия, он одобрил выплаты Sanitek на 3 млрд драм (~7,6 млн долл.) за фактически неоказанные услуги и пропустил заявки, не соответствовавшие квалификационным требованиям. В 2023 г. добавилось обвинение во взяточничестве: после подписания контракта Sanitek арендовал три объекта недвижимости у отца Никояна по ставке 1–6 тыс. долл. в месяц.
Логика решения трибунала
Арбитры единогласно встали на сторону Армении. По имеющимся данным, ключевой вывод — Sanitek сам не исполнял договорные обязательства по вывозу мусора и уборке улиц, продолжая получать за это оплату. То есть Армения защищалась не по линии «контракт изначально был незаконен из-за коррупции» (рискованная позиция — государство фактически признаёт собственные нарушения), а по линии «инвестор не выполнял KPI».
Это сработало благодаря тому, что у мэрии была задокументированная история претензий, штрафов и фиксации недопоставок (например, 4 000 вместо 16 000 контейнеров).
Для постсоветских юрисдикций решение в пользу государства в ICSID — редкость; большинство таких споров заканчиваются либо мировым соглашением, либо выплатой. Кейс также показывает, что параллельное уголовное преследование чиновников, согласовавших контракт, само по себе не лишает инвестора права на международный арбитраж: спор всё равно был рассмотрен по существу.
И — что особенно практично — единственная надёжная линия защиты при расторжении концессии оказалась именно технической: документированное неисполнение обязательств частным партнёром.
Полный текст решения пока не опубликован; мотивировочная часть со временем появится на italaw и в базе ICSID. Следим.
Канал Просто о ГЧП
@ppp_uzb
👍6🔥2👏2❤1
Просто о ГЧП
Про какой кейс рассказать подробнее?
Мы обещали рассказать про самые громкие дела в инфраструктуре.
И первое - Salini против Марокко: почему не каждый спор с государством можно отправить в международный арбитраж
В предыдущем посте про Sanitek v. Armenia наши подписчики резонно спросили: а откуда у иностранной компании вообще право судиться с целым государством в международном арбитраже?
Кажется, что это какая-то сверхпривилегия.
На самом деле у этой процедуры есть жёсткий фильтр на входе — и определил его другой кейс, Salini v. Morocco (2001), один из самых цитируемых в инвестиционном арбитраже за последние 25 лет.
Что же произошло?
А вот что. Две итальянские строительные компании — Salini и Italstrade — выиграли тендер на строительство участка автомагистрали Рабат–Фес в Марокко. Дорогу построили, но государство не выплатило часть контрактной цены.
Подрядчики обратились в ICSID — Международный центр по урегулированию инвестиционных споров при Всемирном банке — на основании инвестсоглашения (BIT) между Италией и Марокко.
Марокко возразило: это не инвестиция, а обычный договор подряда. По нему надо судиться в марокканских судах, а не в международном арбитраже.
В чём же была развилка?
ICSID создан для защиты именно инвестиций — то есть долгосрочных капиталовложений в экономику другой страны. Это была политическая сделка 1960-х: государства согласились отказаться от своего иммунитета и судиться в нейтральном форуме, но только по «настоящим» инвестициям — заводам, шахтам, инфраструктуре. Никто не задумывал систему как универсальный суд для любого контракта с государством.
Но в самой Вашингтонской конвенции 1965 г. определение «инвестиции» намеренно отсутствует — разработчики не смогли договориться.
К началу 2000-х это стало серьёзной практической проблемой: каждое государство в каждом споре пыталось доказать, что «вот это — не инвестиция».
Решение трибунала: тест Salini
Трибунал сформулировал четыре признака инвестиции, которые с тех пор применяются почти во всех ICSID-спорах:
1. Вклад — существенные имущественные или денежные ресурсы инвестора (капитал, оборудование, технологии).
2. Длительность — определённая продолжительность проекта, а не разовая сделка.
3. Риск — инвестор несёт экономический риск проекта, выходящий за рамки обычного коммерческого риска подрядчика.
4. Вклад в экономическое развитие принимающей страны.
Строительство той магистрали удовлетворило всем четырём критериям: крупные капвложения, годы исполнения, перенос рисков на подрядчика, очевидная польза для марокканской экономики. И тут же ICSID признал у себя юрисдикцию.
А вот по существу, кстати, иск был отклонён: простое невыполнение государством договорных обязательств — это нарушение контракта, но ещё не нарушение инвестсоглашения. Ровно по той же логике через 25 лет провалился иск Sanitek.
Не каждая иностранная компания, у которой есть спор с государством, может пойти в международный арбитраж. Нужно сначала пройти юрисдикционный фильтр:
• Краткосрочный сервисный контракт без капиталовложений — как правило, не инвестиция.
• Поставка товара одной партией — не инвестиция.
• Разовое оказание услуг — не инвестиция.
• Концессия или ГЧП на 10–30 лет с капвложениями, переносом рисков и созданием инфраструктуры — классическая инвестиция.
Иначе говоря: для большинства обычных коммерческих сделок с государством международного канала защиты нет — спор пойдёт в национальные суды по местному праву. Международный арбитраж включается только тогда, когда в сделке есть устойчивые признаки инвестиционного характера.
Для ГЧП-проектов это значит, что они почти всегда «вооружены» доступом к ICSID по умолчанию — любая полноценная концессия проходит тест Salini без вопросов. А для разовых контрактов с государством — тест может, наоборот, стать рабочей защитой государства от международного иска.
Канал Просто о ГЧП
@ppp_uzb
И первое - Salini против Марокко: почему не каждый спор с государством можно отправить в международный арбитраж
В предыдущем посте про Sanitek v. Armenia наши подписчики резонно спросили: а откуда у иностранной компании вообще право судиться с целым государством в международном арбитраже?
Кажется, что это какая-то сверхпривилегия.
На самом деле у этой процедуры есть жёсткий фильтр на входе — и определил его другой кейс, Salini v. Morocco (2001), один из самых цитируемых в инвестиционном арбитраже за последние 25 лет.
Что же произошло?
А вот что. Две итальянские строительные компании — Salini и Italstrade — выиграли тендер на строительство участка автомагистрали Рабат–Фес в Марокко. Дорогу построили, но государство не выплатило часть контрактной цены.
Подрядчики обратились в ICSID — Международный центр по урегулированию инвестиционных споров при Всемирном банке — на основании инвестсоглашения (BIT) между Италией и Марокко.
Марокко возразило: это не инвестиция, а обычный договор подряда. По нему надо судиться в марокканских судах, а не в международном арбитраже.
В чём же была развилка?
ICSID создан для защиты именно инвестиций — то есть долгосрочных капиталовложений в экономику другой страны. Это была политическая сделка 1960-х: государства согласились отказаться от своего иммунитета и судиться в нейтральном форуме, но только по «настоящим» инвестициям — заводам, шахтам, инфраструктуре. Никто не задумывал систему как универсальный суд для любого контракта с государством.
Но в самой Вашингтонской конвенции 1965 г. определение «инвестиции» намеренно отсутствует — разработчики не смогли договориться.
К началу 2000-х это стало серьёзной практической проблемой: каждое государство в каждом споре пыталось доказать, что «вот это — не инвестиция».
Решение трибунала: тест Salini
Трибунал сформулировал четыре признака инвестиции, которые с тех пор применяются почти во всех ICSID-спорах:
1. Вклад — существенные имущественные или денежные ресурсы инвестора (капитал, оборудование, технологии).
2. Длительность — определённая продолжительность проекта, а не разовая сделка.
3. Риск — инвестор несёт экономический риск проекта, выходящий за рамки обычного коммерческого риска подрядчика.
4. Вклад в экономическое развитие принимающей страны.
Строительство той магистрали удовлетворило всем четырём критериям: крупные капвложения, годы исполнения, перенос рисков на подрядчика, очевидная польза для марокканской экономики. И тут же ICSID признал у себя юрисдикцию.
А вот по существу, кстати, иск был отклонён: простое невыполнение государством договорных обязательств — это нарушение контракта, но ещё не нарушение инвестсоглашения. Ровно по той же логике через 25 лет провалился иск Sanitek.
Не каждая иностранная компания, у которой есть спор с государством, может пойти в международный арбитраж. Нужно сначала пройти юрисдикционный фильтр:
• Краткосрочный сервисный контракт без капиталовложений — как правило, не инвестиция.
• Поставка товара одной партией — не инвестиция.
• Разовое оказание услуг — не инвестиция.
• Концессия или ГЧП на 10–30 лет с капвложениями, переносом рисков и созданием инфраструктуры — классическая инвестиция.
Иначе говоря: для большинства обычных коммерческих сделок с государством международного канала защиты нет — спор пойдёт в национальные суды по местному праву. Международный арбитраж включается только тогда, когда в сделке есть устойчивые признаки инвестиционного характера.
Для ГЧП-проектов это значит, что они почти всегда «вооружены» доступом к ICSID по умолчанию — любая полноценная концессия проходит тест Salini без вопросов. А для разовых контрактов с государством — тест может, наоборот, стать рабочей защитой государства от международного иска.
Канал Просто о ГЧП
@ppp_uzb
🔥5❤4👍2
Подписчик попросил чуть подробнее разобрать ситуацию с заключением контракта с государством - где граница между «обычным коммерческим спором» и «международным инвестиционным иском».
Это, возможно, самая важная и при этом самая неинтуитивная)) - сам придумал слово - вещь во всей системе международного инвестиционного арбитража. Разберу пошагово.
Два параллельных правовых мира
Когда государство заключает контракт с иностранной компанией, между ними одновременно работают два разных правовых режима:
А. Контракт — это обычное гражданско-правовое отношение. Государство здесь выступает как коммерческий партнёр, не как властная сила. Спор по контракту = обычный коммерческий спор: не заплатили, не поставили, нарушили срок. Разрешается там, где предусмотрено самим контрактом — в национальных судах или коммерческом арбитраже. По национальному праву.
Б. Инвестсоглашение (BIT) — это публичный международный договор между двумя государствами. В нём страна-«хозяин» обещает всем инвесторам из другой страны определённый стандарт обращения: справедливое и равноправное отношение, защиту от незаконной экспроприации, недискриминацию. Спор по BIT идёт в международный арбитраж (ICSID и аналоги). По международному праву.
Ключевая идея: эти два режима живут параллельно и не сливаются автоматически. Нарушение контракта ≠ нарушение BIT. Именно в этом — главный фильтр уже на стадии рассмотрения дела по существу, после того как юрисдикция подтверждена.
Почему же так устроено
Когда государство просто не заплатило по контракту, оно вело себя как обычный должник. Любая частная компания может поступить так же. От того, что должник носит государственный статус, природа нарушения не меняется. Это коммерческий спор, не инвестиционный.
Чтобы нарушение стало нарушением BIT, государство должно сделать что-то, что обычная частная компания сделать в принципе не могла бы — использовать против инвестора свои суверенные полномочия. Например:
• Принять закон или указ, обнуляющий концессию.
• Использовать налоговую службу или прокуратуру, чтобы выдавить инвестора с рынка.
• Дискриминировать иностранную компанию по сравнению с местными.
• Отказать в правосудии в национальных судах.
• Принять решение, мотивированное политически, а не коммерчески, и без законных оснований.
Юристы формулируют это так: государство должно действовать как суверен, а не как обычная сторона договора. Только в первом случае открывается BIT-канал.
Будете писать кандидатскую, не забудьте упомянуть наш канал как источник))
Канал Просто о ГЧП
@ppp_uzb
Это, возможно, самая важная и при этом самая неинтуитивная)) - сам придумал слово - вещь во всей системе международного инвестиционного арбитража. Разберу пошагово.
Два параллельных правовых мира
Когда государство заключает контракт с иностранной компанией, между ними одновременно работают два разных правовых режима:
А. Контракт — это обычное гражданско-правовое отношение. Государство здесь выступает как коммерческий партнёр, не как властная сила. Спор по контракту = обычный коммерческий спор: не заплатили, не поставили, нарушили срок. Разрешается там, где предусмотрено самим контрактом — в национальных судах или коммерческом арбитраже. По национальному праву.
Б. Инвестсоглашение (BIT) — это публичный международный договор между двумя государствами. В нём страна-«хозяин» обещает всем инвесторам из другой страны определённый стандарт обращения: справедливое и равноправное отношение, защиту от незаконной экспроприации, недискриминацию. Спор по BIT идёт в международный арбитраж (ICSID и аналоги). По международному праву.
Ключевая идея: эти два режима живут параллельно и не сливаются автоматически. Нарушение контракта ≠ нарушение BIT. Именно в этом — главный фильтр уже на стадии рассмотрения дела по существу, после того как юрисдикция подтверждена.
Почему же так устроено
Когда государство просто не заплатило по контракту, оно вело себя как обычный должник. Любая частная компания может поступить так же. От того, что должник носит государственный статус, природа нарушения не меняется. Это коммерческий спор, не инвестиционный.
Чтобы нарушение стало нарушением BIT, государство должно сделать что-то, что обычная частная компания сделать в принципе не могла бы — использовать против инвестора свои суверенные полномочия. Например:
• Принять закон или указ, обнуляющий концессию.
• Использовать налоговую службу или прокуратуру, чтобы выдавить инвестора с рынка.
• Дискриминировать иностранную компанию по сравнению с местными.
• Отказать в правосудии в национальных судах.
• Принять решение, мотивированное политически, а не коммерчески, и без законных оснований.
Юристы формулируют это так: государство должно действовать как суверен, а не как обычная сторона договора. Только в первом случае открывается BIT-канал.
Будете писать кандидатскую, не забудьте упомянуть наш канал как источник))
Канал Просто о ГЧП
@ppp_uzb
🔥6❤2👍1
Рассказываем дальше про знаковые судебные тяжбы в инфраструктуре.
Автодорога M-1 Пешавар–Исламабад: 155 км, три реки и семь лет судебной тяжбы
Одна из главных магистралей Пакистана соединяет столицу страны Исламабад с Пешаваром на северо-западе. Длина — 155 км, 14 развязок, три крупных моста через реки Кабул, Харо и Инд. Но за этими цифрами скрывается история, которая могла закончиться очень по-другому.
Ну что, как всё начиналось?
В 1992 году правительство Пакистана утвердило проект: схема финансирования — 60% из государственного бюджета, 40% за счёт займов международных организаций: Азиатского банка развития, Всемирного банка, Исламского банка развития и японского JBIC. Дорога с самого начала задумывалась платной — это было заложено в концепцию ещё на старте.
В 1993 году генеральным подрядчиком стала турецкая компания Bayindir. Аванс — $159 млн (30% от стоимости контракта) под банковские гарантии турецкого банковского консорциума.
Казалось бы, всё стандартно: контракт, гарантии, сроки.
Но работа шла со скрипом. Стороны ссорились, мирились, в 1997 году переподписали контракт с новыми условиями. Новый дедлайн — 31 декабря 2002 года. Два приоритетных участка нужно было сдать ещё раньше — до 23 марта 2001-го.
Bayindir не успел.
Выгнали. Буквально.
23 апреля 2001 года Национальное управление автодорог Пакистана (NHA) расторгло контракт и выслало уведомление о выселении с объекта. На стройплощадку вошли военные строители из Frontier Works Organization — армейской инженерной структуры. Персонал Bayindir по-быстрому эвакуировали.
NHA немедленно потребовала погашения банковских гарантий на ~$100 млн.
Судебная тяжба на $496 млн
Bayindir не смирилась. В 2002 году компания подала иск в Международный центр по урегулированию инвестиционных споров при Всемирном банке. Сумма требований — $496.6 млн:
$167 млн — упущенная прибыль
$150 млн — ущерб репутации
$62 млн — неоплаченные работы
$43 млн — изъятое оборудование
и ещё несколько статей
Аргумент: Пакистан нарушил двустороннее инвестиционное соглашение с Турцией — не обращался с турецкой компанией честно и беспристрастно, дискриминировал её в пользу местных подрядчиков и фактически экспроприировал активы.
А дорогу тем временем достраивали...
Пока шли суды, NHA не сидела сложа руки. В декабре 2002 года контракт на завершение строительства получил консорциум местных пакистанских компаний PMC JV (Pakistan Motorway Contractors Joint Venture). Дорогу добивали уже своими силами — без иностранного генподрядчика.
30 октября 2007 года президент Первез Мушарраф лично открыл последний участок Burhan–Пешавар. Итоговая стоимость — около Rs 16 млрд (~$200 млн по тогдашнему курсу). Параллельно в Женеве всё ещё шли слушания.
Итог через 7 лет
27 августа 2009 года было вынесено решение.
Пакистан выиграл по всем пунктам:
• Дискриминации не было — нанять местного подрядчика после расторжения это нормальная практика, а не нарушение прав иностранца.
• Нечестного обращения не было — NHA действовала законно и добросовестно.
• Экспроприации не было — контракт расторгнут по делу.
Bayindir получила ноль.
Более того, трибунал постановил: банковские гарантии турецких банков на ~$96 млн должны быть выплачены Пакистану.
NHA немедленно направила делегацию в Турцию за деньгами...
Это стало одной из крупнейших побед Пакистана в международном инвестиционном арбитраже — и важным прецедентом: строительный подрядчик не может просто переквалифицировать провал по контракту в нарушение международного инвестиционного права.
Что с дорогой сейчас
M-1 работает и приносит деньги. В январе 2025 года NHA в третий раз за полгода подняла тарифы — проезд для легкового автомобиля теперь стоит 500 пакистанских рупий (~$1.8). Цель на финансовый год — собрать Rs 102 млрд только на платных въездах.
Сбором занимается Frontier Works Organization — та самая структура, которая в 2001 году заходила на площадку выдворять Bayindir. Теперь она же собирает деньги с дороги, которую те так и не достроили.
И вот такие кейсы наводят на мысль: к нам сейчас приходят крупные подрядчики, в том числе и с опытом судебных тяжб.
Но у нас-то такого опыта нет.
Вот поневоле и задумаешься, что будет, если не договоримся.
Канал Просто о ГЧП
@ppp_uzb
Автодорога M-1 Пешавар–Исламабад: 155 км, три реки и семь лет судебной тяжбы
Одна из главных магистралей Пакистана соединяет столицу страны Исламабад с Пешаваром на северо-западе. Длина — 155 км, 14 развязок, три крупных моста через реки Кабул, Харо и Инд. Но за этими цифрами скрывается история, которая могла закончиться очень по-другому.
Ну что, как всё начиналось?
В 1992 году правительство Пакистана утвердило проект: схема финансирования — 60% из государственного бюджета, 40% за счёт займов международных организаций: Азиатского банка развития, Всемирного банка, Исламского банка развития и японского JBIC. Дорога с самого начала задумывалась платной — это было заложено в концепцию ещё на старте.
В 1993 году генеральным подрядчиком стала турецкая компания Bayindir. Аванс — $159 млн (30% от стоимости контракта) под банковские гарантии турецкого банковского консорциума.
Казалось бы, всё стандартно: контракт, гарантии, сроки.
Но работа шла со скрипом. Стороны ссорились, мирились, в 1997 году переподписали контракт с новыми условиями. Новый дедлайн — 31 декабря 2002 года. Два приоритетных участка нужно было сдать ещё раньше — до 23 марта 2001-го.
Bayindir не успел.
Выгнали. Буквально.
23 апреля 2001 года Национальное управление автодорог Пакистана (NHA) расторгло контракт и выслало уведомление о выселении с объекта. На стройплощадку вошли военные строители из Frontier Works Organization — армейской инженерной структуры. Персонал Bayindir по-быстрому эвакуировали.
NHA немедленно потребовала погашения банковских гарантий на ~$100 млн.
Судебная тяжба на $496 млн
Bayindir не смирилась. В 2002 году компания подала иск в Международный центр по урегулированию инвестиционных споров при Всемирном банке. Сумма требований — $496.6 млн:
$167 млн — упущенная прибыль
$150 млн — ущерб репутации
$62 млн — неоплаченные работы
$43 млн — изъятое оборудование
и ещё несколько статей
Аргумент: Пакистан нарушил двустороннее инвестиционное соглашение с Турцией — не обращался с турецкой компанией честно и беспристрастно, дискриминировал её в пользу местных подрядчиков и фактически экспроприировал активы.
А дорогу тем временем достраивали...
Пока шли суды, NHA не сидела сложа руки. В декабре 2002 года контракт на завершение строительства получил консорциум местных пакистанских компаний PMC JV (Pakistan Motorway Contractors Joint Venture). Дорогу добивали уже своими силами — без иностранного генподрядчика.
30 октября 2007 года президент Первез Мушарраф лично открыл последний участок Burhan–Пешавар. Итоговая стоимость — около Rs 16 млрд (~$200 млн по тогдашнему курсу). Параллельно в Женеве всё ещё шли слушания.
Итог через 7 лет
27 августа 2009 года было вынесено решение.
Пакистан выиграл по всем пунктам:
• Дискриминации не было — нанять местного подрядчика после расторжения это нормальная практика, а не нарушение прав иностранца.
• Нечестного обращения не было — NHA действовала законно и добросовестно.
• Экспроприации не было — контракт расторгнут по делу.
Bayindir получила ноль.
Более того, трибунал постановил: банковские гарантии турецких банков на ~$96 млн должны быть выплачены Пакистану.
NHA немедленно направила делегацию в Турцию за деньгами...
Это стало одной из крупнейших побед Пакистана в международном инвестиционном арбитраже — и важным прецедентом: строительный подрядчик не может просто переквалифицировать провал по контракту в нарушение международного инвестиционного права.
Что с дорогой сейчас
M-1 работает и приносит деньги. В январе 2025 года NHA в третий раз за полгода подняла тарифы — проезд для легкового автомобиля теперь стоит 500 пакистанских рупий (~$1.8). Цель на финансовый год — собрать Rs 102 млрд только на платных въездах.
Сбором занимается Frontier Works Organization — та самая структура, которая в 2001 году заходила на площадку выдворять Bayindir. Теперь она же собирает деньги с дороги, которую те так и не достроили.
И вот такие кейсы наводят на мысль: к нам сейчас приходят крупные подрядчики, в том числе и с опытом судебных тяжб.
Но у нас-то такого опыта нет.
Вот поневоле и задумаешься, что будет, если не договоримся.
Канал Просто о ГЧП
@ppp_uzb
👍5❤1🔥1
Терминал, которого как будто не было: Fraport против Филиппин
Идём дальше - рассматриваем знакомые споры по инфраструктурным проектам.
В 1997 году немецкий оператор аэропортов Fraport AG — управляющий одним из крупнейших аэропортов Европы, Франкфуртом — вложил $425 млн в строительство нового терминала в Маниле.
Терминал был почти готов.
А потом правительство страны сказало: контракта никогда не существовало.
Как всё начиналось
В 1997 году филиппинское правительство объявило конкурс на строительство и эксплуатацию нового международного пассажирского терминала в аэропорту Ниной Акино в Маниле — NAIA Terminal 3.
Победитель конкурса — местная компания PIATCO (Philippine International Air Terminals Co.). И Fraport вошёл в проект как мажоритарный акционер с долей 61% и основной кредитор.
Строительство началось. Деньги потекли. Терминал рос.
Первый удар — от Верховного суда
В 2002 году, когда терминал был практически достроен, только что избранный президент Глория Макапагал-Арройо объявила: правительство не будет исполнять концессионное соглашение.
По её словам, контракт был заключён с нарушениями при предыдущем президенте Джозефе Эстраде — в пользу PIATCO были незаконно переписаны ключевые условия, в том числе добавлены государственные гарантии, которые филиппинский закон прямо запрещает.
В мае 2003 года Верховный суд Филиппин признал концессионный договор с PIATCO ничтожным с момента заключения — как будто его никогда не существовало.
В декабре 2004 года государство физически взяло терминал под контроль.
Fraport идёт в ICSID
В октябре 2003 года Fraport подала иск в ICSID — Международный центр по урегулированию инвестиционных споров при Всемирном банке — на $425 млн.
Основание: Филиппины экспроприировали инвестиции немецкой компании в нарушение двустороннего инвестиционного соглашения между Германией и Филиппинами.
Филиппины ответили неожиданно: не спорим по существу, но у трибунала вообще нет полномочий рассматривать это дело. Почему? Потому что сам Fraport нарушил филиппинский закон.
Секретные соглашения и «закон о подставных лицах»
В Филиппинах действует так называемый Anti-Dummy Law — закон, запрещающий иностранцам управлять объектами публичной инфраструктуры: аэропортами, портами, электросетями.
Формально Fraport держал акции в PIATCO в рамках разрешённой доли. Но параллельно компания заключила секретные акционерные соглашения, по которым филиппинские номинальные акционеры были обязаны голосовать по указанию Fraport.
То есть фактическое управление — у немцев, а по бумагам — у местных.
Трибунал изучил внутреннюю переписку Fraport и пришёл к выводу: компания знала, что такая схема нарушает местный закон, и сознательно пошла на это, стараясь держать соглашения в тайне.
Вывод трибунала: инвестиция, сделанная в нарушение законодательства принимающей страны, не является «инвестицией» по смыслу двустороннего договора.
Нет защищённой инвестиции — нет юрисдикции.
16 августа 2007 года трибунал отказался рассматривать дело по существу. Fraport снова получил ноль.
Раунд второй
Fraport не сдался и подал заявление об отмене решения. В 2010 году комитет ICSID частично согласился: трибунал допустил процессуальное нарушение — не дал Fraport достаточно возможностей возразить против ключевых доказательств. Решение 2007 года было отменено в полном объёме.
В марте 2011 года Fraport подал новый иск — ICSID Case No. ARB/11/12. Сумма требований выросла до $1 млрд.
Но второй трибунал пришёл к тому же выводу. 10 декабря 2014 года: снова отказ в юрисдикции — по той же причине. Нарушение Anti-Dummy Law при создании инвестиции лишает её защиты по договору.
Итого: два иска, одиннадцать лет разбирательств — и снова ноль.
Что с терминалом сейчас
NAIA Terminal 3 работает и является крупнейшим в Маниле.
Но его история на этом не закончилась.
Идём дальше - рассматриваем знакомые споры по инфраструктурным проектам.
В 1997 году немецкий оператор аэропортов Fraport AG — управляющий одним из крупнейших аэропортов Европы, Франкфуртом — вложил $425 млн в строительство нового терминала в Маниле.
Терминал был почти готов.
А потом правительство страны сказало: контракта никогда не существовало.
Как всё начиналось
В 1997 году филиппинское правительство объявило конкурс на строительство и эксплуатацию нового международного пассажирского терминала в аэропорту Ниной Акино в Маниле — NAIA Terminal 3.
Победитель конкурса — местная компания PIATCO (Philippine International Air Terminals Co.). И Fraport вошёл в проект как мажоритарный акционер с долей 61% и основной кредитор.
Строительство началось. Деньги потекли. Терминал рос.
Первый удар — от Верховного суда
В 2002 году, когда терминал был практически достроен, только что избранный президент Глория Макапагал-Арройо объявила: правительство не будет исполнять концессионное соглашение.
По её словам, контракт был заключён с нарушениями при предыдущем президенте Джозефе Эстраде — в пользу PIATCO были незаконно переписаны ключевые условия, в том числе добавлены государственные гарантии, которые филиппинский закон прямо запрещает.
В мае 2003 года Верховный суд Филиппин признал концессионный договор с PIATCO ничтожным с момента заключения — как будто его никогда не существовало.
В декабре 2004 года государство физически взяло терминал под контроль.
Fraport идёт в ICSID
В октябре 2003 года Fraport подала иск в ICSID — Международный центр по урегулированию инвестиционных споров при Всемирном банке — на $425 млн.
Основание: Филиппины экспроприировали инвестиции немецкой компании в нарушение двустороннего инвестиционного соглашения между Германией и Филиппинами.
Филиппины ответили неожиданно: не спорим по существу, но у трибунала вообще нет полномочий рассматривать это дело. Почему? Потому что сам Fraport нарушил филиппинский закон.
Секретные соглашения и «закон о подставных лицах»
В Филиппинах действует так называемый Anti-Dummy Law — закон, запрещающий иностранцам управлять объектами публичной инфраструктуры: аэропортами, портами, электросетями.
Формально Fraport держал акции в PIATCO в рамках разрешённой доли. Но параллельно компания заключила секретные акционерные соглашения, по которым филиппинские номинальные акционеры были обязаны голосовать по указанию Fraport.
То есть фактическое управление — у немцев, а по бумагам — у местных.
Трибунал изучил внутреннюю переписку Fraport и пришёл к выводу: компания знала, что такая схема нарушает местный закон, и сознательно пошла на это, стараясь держать соглашения в тайне.
Вывод трибунала: инвестиция, сделанная в нарушение законодательства принимающей страны, не является «инвестицией» по смыслу двустороннего договора.
Нет защищённой инвестиции — нет юрисдикции.
16 августа 2007 года трибунал отказался рассматривать дело по существу. Fraport снова получил ноль.
Раунд второй
Fraport не сдался и подал заявление об отмене решения. В 2010 году комитет ICSID частично согласился: трибунал допустил процессуальное нарушение — не дал Fraport достаточно возможностей возразить против ключевых доказательств. Решение 2007 года было отменено в полном объёме.
В марте 2011 года Fraport подал новый иск — ICSID Case No. ARB/11/12. Сумма требований выросла до $1 млрд.
Но второй трибунал пришёл к тому же выводу. 10 декабря 2014 года: снова отказ в юрисдикции — по той же причине. Нарушение Anti-Dummy Law при создании инвестиции лишает её защиты по договору.
Итого: два иска, одиннадцать лет разбирательств — и снова ноль.
Что с терминалом сейчас
NAIA Terminal 3 работает и является крупнейшим в Маниле.
Но его история на этом не закончилась.
👍4😁1
После изъятия терминала государство долгие годы судилось с PIATCO по вопросу компенсации. В 2013 году Апелляционный суд Филиппин обязал правительство выплатить PIATCO около $371 млн в качестве справедливой компенсации за изъятое имущество — терминал признали собственностью компании, построившей его.
Fraport при этом сохранил долю в PIATCO и формально участвовал в этих выплатах — но не как победитель международного арбитража, а как акционер в местном судебном процессе.
Ну что, главный урок этого кейса: структура инвестиции важна не меньше, чем сама инвестиция. Если схема входа в проект нарушает местное законодательство — международный арбитраж не поможет, сколько бы денег вы ни вложили.
Канал Просто о ГЧП
@ppp_uzb
Fraport при этом сохранил долю в PIATCO и формально участвовал в этих выплатах — но не как победитель международного арбитража, а как акционер в местном судебном процессе.
Ну что, главный урок этого кейса: структура инвестиции важна не меньше, чем сама инвестиция. Если схема входа в проект нарушает местное законодательство — международный арбитраж не поможет, сколько бы денег вы ни вложили.
Канал Просто о ГЧП
@ppp_uzb
👍5👏1
По секрету делимся вакансией 👀
Для молодых специалистов с сильной финансовой базой, английским языком и интересом к развитию частного сектора в Узбекистане — это очень сильная возможность.
Европейский банк реконструкции и развития - EBRD - ищет Analyst, Banking в Ташкенте
Это позиция в банковском направлении, но не только про таблицы и аналитику.
Аналитик будет участвовать в реальных инвестиционных проектах: от подготовки и структурирования сделок до их реализации и мониторинга.
Что будет в работе:
• финансовый анализ и моделирование
• анализ рынка, рисков и клиентов
• участие в due diligence
• подготовка внутренних документов
• сопровождение сделок
• мониторинг проектов после подписания
Кого ищут:
• кандидата с высшим образованием
• с сильными количественными и аналитическими навыками
• с опытом в банке, инвестициях, private equity, аудите или финансовом консалтинге
• с хорошим английским
• знание местного языка будет плюсом
Дедлайн подачи — 26 июня 2026 года.
Вакансия здесь
Ссылка при подаче заявления на наш канал не обязательна, но желательна
Просто о ГЧП
@ppp_uzb
Для молодых специалистов с сильной финансовой базой, английским языком и интересом к развитию частного сектора в Узбекистане — это очень сильная возможность.
Европейский банк реконструкции и развития - EBRD - ищет Analyst, Banking в Ташкенте
Это позиция в банковском направлении, но не только про таблицы и аналитику.
Аналитик будет участвовать в реальных инвестиционных проектах: от подготовки и структурирования сделок до их реализации и мониторинга.
Что будет в работе:
• финансовый анализ и моделирование
• анализ рынка, рисков и клиентов
• участие в due diligence
• подготовка внутренних документов
• сопровождение сделок
• мониторинг проектов после подписания
Кого ищут:
• кандидата с высшим образованием
• с сильными количественными и аналитическими навыками
• с опытом в банке, инвестициях, private equity, аудите или финансовом консалтинге
• с хорошим английским
• знание местного языка будет плюсом
Дедлайн подачи — 26 июня 2026 года.
Вакансия здесь
Ссылка при подаче заявления на наш канал не обязательна, но желательна
Просто о ГЧП
@ppp_uzb
👍3👏1
Зачем нужны гранты на подготовку инфраструктурных проектов и на что они идут.
Разбирали тут как-то роль MCDF.
Решили поделиться с вами их проектами.
MCDF — Multilateral Cooperation Center for Development Finance, Многосторонний центр сотрудничества по финансированию развития.
Проще говоря, это международная платформа, которая помогает странам готовить качественные инфраструктурные проекты. MCDF администрируется Азиатским банком инфраструктурных инвестиций — AIIB.
Важно понять следующее: MCDF часто даёт деньги не на строительство, а на подготовку проекта.
И это очень важная разница.
Вот вам несколько примеров таких грантов:
• USD 735 тыс. — на подготовку железной дороги Казахстан–Узбекистан;
• USD 420 тыс. — на подготовку продления метро в Александрии,Египет;
• USD 630 тыс. — на подготовку железной дороги в Алжире;
• USD 1.3125 млн — на подготовку проекта по очистке воды в бассейне озера Титикака.
На первый взгляд, это небольшие суммы по сравнению со стоимостью строительства.
Но именно на этой стадии часто решается судьба проекта.
Эти деньги идут на:
• feasibility study;
• экологические и социальные оценки;
• климатическую устойчивость;
• правовую экспертизу;
• анализ альтернатив;
• подготовку проекта под требования международных финансовых институтов.
Для ГЧП это базовый урок.
Хороший проект начинается не с конкурса.
И не с договора.
Он начинается с качественной подготовки.
Если проект плохо подготовлен, потом его трудно спасти. Даже если есть политическая поддержка, частный партнер и интерес кредиторов.
Грант на подготовку — это не мелочь.
Это инвестиция в банкоспособность проекта
Канал Просто о ГЧП
@ppp_uzb
Разбирали тут как-то роль MCDF.
Решили поделиться с вами их проектами.
MCDF — Multilateral Cooperation Center for Development Finance, Многосторонний центр сотрудничества по финансированию развития.
Проще говоря, это международная платформа, которая помогает странам готовить качественные инфраструктурные проекты. MCDF администрируется Азиатским банком инфраструктурных инвестиций — AIIB.
Важно понять следующее: MCDF часто даёт деньги не на строительство, а на подготовку проекта.
И это очень важная разница.
Вот вам несколько примеров таких грантов:
• USD 735 тыс. — на подготовку железной дороги Казахстан–Узбекистан;
• USD 420 тыс. — на подготовку продления метро в Александрии,Египет;
• USD 630 тыс. — на подготовку железной дороги в Алжире;
• USD 1.3125 млн — на подготовку проекта по очистке воды в бассейне озера Титикака.
На первый взгляд, это небольшие суммы по сравнению со стоимостью строительства.
Но именно на этой стадии часто решается судьба проекта.
Эти деньги идут на:
• feasibility study;
• экологические и социальные оценки;
• климатическую устойчивость;
• правовую экспертизу;
• анализ альтернатив;
• подготовку проекта под требования международных финансовых институтов.
Для ГЧП это базовый урок.
Хороший проект начинается не с конкурса.
И не с договора.
Он начинается с качественной подготовки.
Если проект плохо подготовлен, потом его трудно спасти. Даже если есть политическая поддержка, частный партнер и интерес кредиторов.
Грант на подготовку — это не мелочь.
Это инвестиция в банкоспособность проекта
Канал Просто о ГЧП
@ppp_uzb
🔥5👍3❤2
Media is too big
VIEW IN TELEGRAM
🛫 Самые красивые аэропорты мира - и кто их построил
Есть рейтинг аэропортов, в котором не учитывается пассажиропоток и размеры терминала.
Архитектурная премия Prix Versailles назвала семь самых красивых аэропортов мира 2026 года.
И критерий тут - не количество людей в час пик, а именно архитектурное решение: естественный свет, экологичность, живая природа в интерьере и отсылки к местной культуре.
В списке - Гуанчжоу (Терминал 3) в форме цветка, Франкфурт (Терминал 3) с отделкой травертином и юрским известняком, Гувахати (Терминал 2) со сводами в местных узорах, Нави-Мумбаи (Терминал 1) в виде лотоса от Zaha Hadid, камбоджийский Течо с волнообразной крышей, а также Питтсбург и Сан-Диего.
А теперь то, что зацепило нас. Посмотрите на азиатскую тройку - это всё ГЧП:
- Нави-Мумбаи построен по схеме DBFOT (спроектируй-построй-профинансируй-эксплуатируй-передай). Концессия на 30 лет, частный партнёр - 74%, государство - 26%, инвестиции около $2 млрд.
- Гувахати (Терминал 2) - концессия на 50 лет, частник пришёл по модели «эксплуатируй-управляй-развивай».
- Течо в Камбодже - модель BOT (построй-эксплуатируй-передай), дизайн от Foster + Partners, оператором зашёл международный игрок. Но этот не очень-то ГЧП по международным стандартам, ну ладно.
И вот здесь самое интересное. Когда эти аэропорты разыгрывали на тендере, критерием была вовсе не красота.
В Гувахати, например, частник выиграл просто потому, что предложил государству самую высокую плату за пассажира (bid parameter - per-passenger fee). Никакого конкурса «на самый красивый терминал» никто не проводил.
Так почему же частник строит красиво, если отдельно ему за это не платят?
Потому что в ГЧП он сам и проектирует, и строит, И эксплуатирует объект десятилетиями. Красивый терминал - это не благотворительность, а экономика: выше пассажирский опыт, больше non-aeronautical revenue (доход от магазинов, ресторанов, рекламы, аренды), сильнее бренд и выше стоимость актива к моменту возврата государству.
Получается, архитектура здесь - побочный продукт правильно выстроенных стимулов. В контракте была прописана плата, а на выходе - один из красивейших аэропортов планеты.
Вот в этом и есть сила хорошего ГЧП: когда структура сделки заставляет частника думать вдолгую, качество появляется даже там, где его прямо не прописали в задании.
А вы замечали, что самые яркие новые терминалы в мире - почти всегда концессии? 🔥
Канал Просто о ГЧП
@ppp_uzb
Есть рейтинг аэропортов, в котором не учитывается пассажиропоток и размеры терминала.
Архитектурная премия Prix Versailles назвала семь самых красивых аэропортов мира 2026 года.
И критерий тут - не количество людей в час пик, а именно архитектурное решение: естественный свет, экологичность, живая природа в интерьере и отсылки к местной культуре.
В списке - Гуанчжоу (Терминал 3) в форме цветка, Франкфурт (Терминал 3) с отделкой травертином и юрским известняком, Гувахати (Терминал 2) со сводами в местных узорах, Нави-Мумбаи (Терминал 1) в виде лотоса от Zaha Hadid, камбоджийский Течо с волнообразной крышей, а также Питтсбург и Сан-Диего.
А теперь то, что зацепило нас. Посмотрите на азиатскую тройку - это всё ГЧП:
- Нави-Мумбаи построен по схеме DBFOT (спроектируй-построй-профинансируй-эксплуатируй-передай). Концессия на 30 лет, частный партнёр - 74%, государство - 26%, инвестиции около $2 млрд.
- Гувахати (Терминал 2) - концессия на 50 лет, частник пришёл по модели «эксплуатируй-управляй-развивай».
- Течо в Камбодже - модель BOT (построй-эксплуатируй-передай), дизайн от Foster + Partners, оператором зашёл международный игрок. Но этот не очень-то ГЧП по международным стандартам, ну ладно.
И вот здесь самое интересное. Когда эти аэропорты разыгрывали на тендере, критерием была вовсе не красота.
В Гувахати, например, частник выиграл просто потому, что предложил государству самую высокую плату за пассажира (bid parameter - per-passenger fee). Никакого конкурса «на самый красивый терминал» никто не проводил.
Так почему же частник строит красиво, если отдельно ему за это не платят?
Потому что в ГЧП он сам и проектирует, и строит, И эксплуатирует объект десятилетиями. Красивый терминал - это не благотворительность, а экономика: выше пассажирский опыт, больше non-aeronautical revenue (доход от магазинов, ресторанов, рекламы, аренды), сильнее бренд и выше стоимость актива к моменту возврата государству.
Получается, архитектура здесь - побочный продукт правильно выстроенных стимулов. В контракте была прописана плата, а на выходе - один из красивейших аэропортов планеты.
Вот в этом и есть сила хорошего ГЧП: когда структура сделки заставляет частника думать вдолгую, качество появляется даже там, где его прямо не прописали в задании.
А вы замечали, что самые яркие новые терминалы в мире - почти всегда концессии? 🔥
Канал Просто о ГЧП
@ppp_uzb
👍10🔥1
Железная дорога Казахстан–Узбекистан
MCDF — Multilateral Cooperation Center for Development Finance, Многосторонний центр сотрудничества по финансированию развития — одобрил грант USD 735 тыс. на подготовку железной дороги Darbaza–Maktaaral в Казахстане.
Сам проект предусматривает строительство 140 км железнодорожной линии в южном Казахстане и создание дополнительного пограничного перехода с Узбекистаном.
Это нужно чтобы разгрузить существующий маршрут Saryagash–Tashkent.
Как по мне, то это хороший пример того, как надо смотреть на инфраструктуру.
Иногда проблема не в том, что дороги или железной дороги нет вообще - проблема в узком месте.
Один перегруженный участок может снижать эффективность всего транспортного коридора.
Грант MCDF пойдёт не на стройку.
Он пойдёт на подготовку:
• экологические и социальные оценки
• анализ шума и вибрации
• вопросы безопасности
• правовую экспертизу и
• сами документы для будущего финансирования.
Вот как-то так.
@ppp_uzb
MCDF — Multilateral Cooperation Center for Development Finance, Многосторонний центр сотрудничества по финансированию развития — одобрил грант USD 735 тыс. на подготовку железной дороги Darbaza–Maktaaral в Казахстане.
Сам проект предусматривает строительство 140 км железнодорожной линии в южном Казахстане и создание дополнительного пограничного перехода с Узбекистаном.
Это нужно чтобы разгрузить существующий маршрут Saryagash–Tashkent.
Как по мне, то это хороший пример того, как надо смотреть на инфраструктуру.
Иногда проблема не в том, что дороги или железной дороги нет вообще - проблема в узком месте.
Один перегруженный участок может снижать эффективность всего транспортного коридора.
Грант MCDF пойдёт не на стройку.
Он пойдёт на подготовку:
• экологические и социальные оценки
• анализ шума и вибрации
• вопросы безопасности
• правовую экспертизу и
• сами документы для будущего финансирования.
Вот как-то так.
@ppp_uzb
👍5❤2
Вышла новость о том, что ЕБРР провел встречу с Минэкономфином Узбекистана по внедрению брутто контрактов в метро
Вспомнился собственный опыт, решил поделиться.
Брутто-контракт (gross-cost contract) - это модель организации общественного транспорта, при которой перевозчик получает от государства фиксированную плату за сам факт оказания услуги (выполнение рейсов по утверждённому расписанию и стандарту качества), а вся выручка от продажи билетов поступает не ему, а заказчику - государству или городу.
Ключевое здесь - распределение рисков.
В брутто-контракте перевозчик несёт операционный риск (затраты на топливо, персонал, обслуживание, пробег), но не несёт риск пассажиропотока (revenue/ridership risk).
Сколько бы людей ни проехало, его оплата не меняется. Риск выручки берёт на себя государство. Это зеркальная противоположность нетто-контракта (net-cost contract), где перевозчик оставляет билетную выручку себе, получает субсидию на покрытие разрыва и сам несёт оба риска - и затрат, и пассажиропотока.
Почему ЕБРР продвигает именно брутто-модель и почему это связано с реформой тарифов на метро: она разделяет социальную функцию (установление тарифа) и операционную (эффективное вождение).
Город может держать тариф низким из социальных соображений, не разоряя при этом перевозчика, потому что оплата оператора отвязана от цены билета. Это как раз те «прозрачные механизмы оплаты работы перевозчиков», о которых говорится в статье - оплата идёт по понятной формуле (обычно за километр пробега или за машино-час), а не зависит от того, удалось ли оператору «накатать» выручку.
С точки зрения бюджетгой (фискальной) устойчивости стоит держать в голове одну вещь: брутто-контракт превращает субсидию в прямое бюджетное обязательство (твёрдое - availability-type payment за доступность услуги), причём государство теперь напрямую сидит на риске выручки. Если сбор билетов падает или тариф заморожен, разрыв ложится целиком на бюджет. Плюс - предсказуемость и качество; минус - бюджет должен быть готов нести эту нагрузку и иметь компетенцию планировать маршрутную сеть и контролировать стандарты, иначе оператор оптимизирует затраты в ущерб качеству.
Канал Просто о ГЧП
@ppp_uzb
Вспомнился собственный опыт, решил поделиться.
Брутто-контракт (gross-cost contract) - это модель организации общественного транспорта, при которой перевозчик получает от государства фиксированную плату за сам факт оказания услуги (выполнение рейсов по утверждённому расписанию и стандарту качества), а вся выручка от продажи билетов поступает не ему, а заказчику - государству или городу.
Ключевое здесь - распределение рисков.
В брутто-контракте перевозчик несёт операционный риск (затраты на топливо, персонал, обслуживание, пробег), но не несёт риск пассажиропотока (revenue/ridership risk).
Сколько бы людей ни проехало, его оплата не меняется. Риск выручки берёт на себя государство. Это зеркальная противоположность нетто-контракта (net-cost contract), где перевозчик оставляет билетную выручку себе, получает субсидию на покрытие разрыва и сам несёт оба риска - и затрат, и пассажиропотока.
Почему ЕБРР продвигает именно брутто-модель и почему это связано с реформой тарифов на метро: она разделяет социальную функцию (установление тарифа) и операционную (эффективное вождение).
Город может держать тариф низким из социальных соображений, не разоряя при этом перевозчика, потому что оплата оператора отвязана от цены билета. Это как раз те «прозрачные механизмы оплаты работы перевозчиков», о которых говорится в статье - оплата идёт по понятной формуле (обычно за километр пробега или за машино-час), а не зависит от того, удалось ли оператору «накатать» выручку.
С точки зрения бюджетгой (фискальной) устойчивости стоит держать в голове одну вещь: брутто-контракт превращает субсидию в прямое бюджетное обязательство (твёрдое - availability-type payment за доступность услуги), причём государство теперь напрямую сидит на риске выручки. Если сбор билетов падает или тариф заморожен, разрыв ложится целиком на бюджет. Плюс - предсказуемость и качество; минус - бюджет должен быть готов нести эту нагрузку и иметь компетенцию планировать маршрутную сеть и контролировать стандарты, иначе оператор оптимизирует затраты в ущерб качеству.
Канал Просто о ГЧП
@ppp_uzb
👍6🔥3❤1