Благодаря Мухтару Ауэзову многие представляют себе Абая как безобидного тюфяка-интеллигента. Вокруг невежественное общество, охваченное дрязгами, а он читает европейских философов и русских писателей, пишет сам. В общем, внутренняя эмиграция, классическая. В реальности, конечно, такому человеку было бы не выжить. Эта история о том, какой страх внушал своим противникам Абай. И о том, что доверять в жизни можно мало кому. 😄
Қартайып бастағасын анда-санда бата беріп жүрмін. Щеголдармен дастарханда кездесіп қалғанда, выхода нет, көнесін. Бірақ мен беретін бата өзіме ұнамайды. Дежурный вариант: "зор денсаулық", "ашық аспан", "кең кереге", "биік шаңырақ" . Тост сияқты, соңында тек бір сөйлемді өзгертесін. Бұрын бата беру кәдімгі өнер болған. Жүз жыл бұрын айтылған бата халықтың есінде сақталды. Келесі рет сондай бір тарихи батаны айтып берсем қалай болады екен? 😄
Недавно побывал в Туркестане, познакомился с очень интересными людьми, увидел и узнал много нового.
Но с хорошим осадком после поездки в душе возник и привычный дискомфорт. Дело в том, что, обладая довольно хорошей памятью на прочитанное и услышанное, я просто катастрофически не способен запоминать лица людей.
Чтобы узнавать человека в лицо, мне нужно видеть его в течение довольно долгого времени. Причем не факт, что я смогу опознать его после перерыва в несколько лет. Поэтому я люблю, когда у человека есть шрам на половину лица или невероятно большие и оттопыренные уши.
Нередко я притворяюсь, что узнал человека. Здороваюсь в ответ, улыбаюсь, что-то спрашиваю, а сам лихорадочно пытаюсь вспомнить, кто это. Конечно, можно честно признаться, что не помнишь, но иногда получается совсем некрасиво. Некоторые лики порядочные люди все-таки должны помнить.
Однажды меня на улице дружелюбно поприветствовал какой-то парень. К счастью, он позволил довольно быстро идентифицировать себя как однокурсника, но все остальное скрывала тьма. Ни имени, ни эпизодов совместного времяпровождения я вспомнить не мог. Поболтав минут 15 о том, кто кого видел и кто с кем общается, я решил уточнить в какой группе все-таки учился мой собеседник. Казалось, это был вполне невинный вопрос, поскольку на потоке у нас было десять групп, и многие знали друг друга просто шапочно. Откуда я мог ожидать, что смогу забыть даже своего одногруппника?!
Несложно понять, что ничего хорошего подобный изъян в жизни дать не может. Мои близкие периодически сообщают мне о новых случаях, когда я прошел и не поздоровался с очередным знакомым, скользнув по его лицу равнодушным взглядом. Мнительные люди, вероятно, даже полагают, что я делаю это сознательно.
В общем, дорогие новые и старые знакомые, если что, не серчайте. Я не свинья, я практически инвалид.
Но с хорошим осадком после поездки в душе возник и привычный дискомфорт. Дело в том, что, обладая довольно хорошей памятью на прочитанное и услышанное, я просто катастрофически не способен запоминать лица людей.
Чтобы узнавать человека в лицо, мне нужно видеть его в течение довольно долгого времени. Причем не факт, что я смогу опознать его после перерыва в несколько лет. Поэтому я люблю, когда у человека есть шрам на половину лица или невероятно большие и оттопыренные уши.
Нередко я притворяюсь, что узнал человека. Здороваюсь в ответ, улыбаюсь, что-то спрашиваю, а сам лихорадочно пытаюсь вспомнить, кто это. Конечно, можно честно признаться, что не помнишь, но иногда получается совсем некрасиво. Некоторые лики порядочные люди все-таки должны помнить.
Однажды меня на улице дружелюбно поприветствовал какой-то парень. К счастью, он позволил довольно быстро идентифицировать себя как однокурсника, но все остальное скрывала тьма. Ни имени, ни эпизодов совместного времяпровождения я вспомнить не мог. Поболтав минут 15 о том, кто кого видел и кто с кем общается, я решил уточнить в какой группе все-таки учился мой собеседник. Казалось, это был вполне невинный вопрос, поскольку на потоке у нас было десять групп, и многие знали друг друга просто шапочно. Откуда я мог ожидать, что смогу забыть даже своего одногруппника?!
Несложно понять, что ничего хорошего подобный изъян в жизни дать не может. Мои близкие периодически сообщают мне о новых случаях, когда я прошел и не поздоровался с очередным знакомым, скользнув по его лицу равнодушным взглядом. Мнительные люди, вероятно, даже полагают, что я делаю это сознательно.
В общем, дорогие новые и старые знакомые, если что, не серчайте. Я не свинья, я практически инвалид.
Недавно, взяв семью, проехался немного по местам своего детства. Умом я понимал сомнительность этой затеи, но противиться иррациональному побуждению не стал. Как и следовало ожидать, ничего не произошло. Никаких эмоций - ни радости, ни грусти. Поделился, конечно, какими-то воспоминаниями с женой и детьми, мужественно принявшими неожиданно свалившееся на них испытание судьбы. Возможно, сумел вызвать у них жалость к себе как к человеку, все детство дышавшему уникальным по составу дымом темиртауского завода. Глядишь, будут впредь какие-то скидки старику делать.
В общем, лучше Шопенгауэра тут не скажешь: "Иногда нам кажется, что мы тоскуем по какому-нибудь отдаленному месту, тогда как на самом деле мы тоскуем о том времени, которое мы там провели, будучи моложе и бодрее, чем теперь. Так обманывает нас время под маской пространства...".
В общем, лучше Шопенгауэра тут не скажешь: "Иногда нам кажется, что мы тоскуем по какому-нибудь отдаленному месту, тогда как на самом деле мы тоскуем о том времени, которое мы там провели, будучи моложе и бодрее, чем теперь. Так обманывает нас время под маской пространства...".
Родное правительство продолжает закручивать карантинные гайки. Что-то ограничивается, что-то запрещается. Всё чин по чину.
Но с нашим нигилистическим народонаселением такие штуки не проходят. Тои гремят, асы скорбят, рестораны манят сладким дымом шашлыка и кальяна. Разве что на чай-май рэкетиринговым группам больше стали подавать.
Мое сердце старого казахского великодержавного шовиниста просто кровью обливается от такой картины падения государственного престижа.
Конечно, ситуацию могли бы исправить массовые расстрелы. Но время сейчас другое, не поймут люди. Поэтому полагаю, что единственным реальным инструментом является переход к политике государственного даосизма (қазақша - мемлекеттік бұйырғанизм).
Срочно требуется издать указ, которым надо разрешить всё и вся. Пусть народ гуляет официально. Зато всё будет по воле власти. Это архиважно.
Конечно, всякие "возы" и их местные прихлебатели тоже молчать не станут. Но вот на них можно и оторваться за всё, в простонародной форме отвергнув все попытки вмешательства в наши внутренние дела. Зуб даю, это только авторитету на международной арене прибавит и внутренние рейтинги повысит.
Такой тактики надо придерживаться несколько лет. Ловить тренд в зародыше и тут же объявлять, что всё делается в рамках новой государственной программы. А когда народ попривыкнет, что жизнь его беспечная течет по воле государевой, можно будет понемногу пробовать жаңғыру. Ну там уже как попрёт. По ситуации.
Но с нашим нигилистическим народонаселением такие штуки не проходят. Тои гремят, асы скорбят, рестораны манят сладким дымом шашлыка и кальяна. Разве что на чай-май рэкетиринговым группам больше стали подавать.
Мое сердце старого казахского великодержавного шовиниста просто кровью обливается от такой картины падения государственного престижа.
Конечно, ситуацию могли бы исправить массовые расстрелы. Но время сейчас другое, не поймут люди. Поэтому полагаю, что единственным реальным инструментом является переход к политике государственного даосизма (қазақша - мемлекеттік бұйырғанизм).
Срочно требуется издать указ, которым надо разрешить всё и вся. Пусть народ гуляет официально. Зато всё будет по воле власти. Это архиважно.
Конечно, всякие "возы" и их местные прихлебатели тоже молчать не станут. Но вот на них можно и оторваться за всё, в простонародной форме отвергнув все попытки вмешательства в наши внутренние дела. Зуб даю, это только авторитету на международной арене прибавит и внутренние рейтинги повысит.
Такой тактики надо придерживаться несколько лет. Ловить тренд в зародыше и тут же объявлять, что всё делается в рамках новой государственной программы. А когда народ попривыкнет, что жизнь его беспечная течет по воле государевой, можно будет понемногу пробовать жаңғыру. Ну там уже как попрёт. По ситуации.
Третью неделю читаю книгу Бенедикта Сарнова "Сталин и писатели". Она в четырёх томах, а я еще на третьем. Несмотря на повергающий в трепет объем, очень интересный труд на стыке истории и литературоведения. Как дочитаю, напишу здесь свои общие впечатления. Пока же буду делиться некоторыми интересными историями из книги.
Борис Леонидович бессчетно возвращался к одному и тому же воспоминанию.
Московской ночью, бредя откуда-то из гостей, он и Маяковский присели на скамейку безлюдного в этот поздний час Тверского бульвара.
— Я был тогда очень знаменит, — рассказывал Пастернак. — Мы сидели молча, и вдруг Маяковский попросил:
— Пастернак, объявите меня первым поэтом. Ну что вам стоит.
И, помолчав, добавил:
— А я сейчас же объявлю вас вторым.
Московской ночью, бредя откуда-то из гостей, он и Маяковский присели на скамейку безлюдного в этот поздний час Тверского бульвара.
— Я был тогда очень знаменит, — рассказывал Пастернак. — Мы сидели молча, и вдруг Маяковский попросил:
— Пастернак, объявите меня первым поэтом. Ну что вам стоит.
И, помолчав, добавил:
— А я сейчас же объявлю вас вторым.
Об А.Н. Толстом
Драматурги получали отчисления от сборов с каждого спектакля. В 30-е годы так платили даже авторам киносценариев, — отчисления шли с проката фильма в каждом кинозале, и когда этот порядок был отменен, Алексей Николаевич сказал, что это самый большой удар по семейству Толстых после отмены крепостного права…
Драматурги получали отчисления от сборов с каждого спектакля. В 30-е годы так платили даже авторам киносценариев, — отчисления шли с проката фильма в каждом кинозале, и когда этот порядок был отменен, Алексей Николаевич сказал, что это самый большой удар по семейству Толстых после отмены крепостного права…
Однажды в гостях у Вячеслава Шишкова Константин Александрович Федин сказал мечтательно:
— Если бы мне дали carte blanche, какой замечательный роман я бы написал о нашей сегодняшней жизни!
— Нет, Костинька, — сказал Вячеслав Яковлевич. — Не написал бы.
— Это почему же? — возмутился Федин.
— Потому что настоящие-то писатели, — сказал Шишков, — карт-бланшу не просят.
— Если бы мне дали carte blanche, какой замечательный роман я бы написал о нашей сегодняшней жизни!
— Нет, Костинька, — сказал Вячеслав Яковлевич. — Не написал бы.
— Это почему же? — возмутился Федин.
— Потому что настоящие-то писатели, — сказал Шишков, — карт-бланшу не просят.
Давным-давно, но уже не в сталинские, а в хрущевские времена я попросил одного крупного ученого-биолога, с которым мне случилось познакомиться, чтобы он объяснил мне причину непотопляемости «народного академика» Трофима Денисовича Лысенко. С грехом пополам я еще могу понять, говорил я, почему Сталин его поддерживал. И, соответственно, понимаю, почему при Сталине с него, как говорится, пылинки сдували. Но Сталина уже нет, он даже отчасти разоблачен. Во всяком случае, все его вторжения в сферу различных наук (в языкознание, даже в политическую экономию) признаны ошибочными. А Лысенко по-прежнему на плаву. Он, как был при Сталине, так и остался неприкасаемым. Чем вы можете это объяснить?
— Объясняется это просто, — ответил мой собеседник. — Положение нашего сельского хозяйства до такой степени катастрофическое, что спасти его может только чудо. А Лысенко — поставщик чудес! Представьте, вызывают на самый верх самых выдающихся биологов, агрономов и говорят: «Нам необходимо увеличить производство зерновых. Какие меры вы можете предложить для достижения этой цели?» Честные биологи и агрономы чешут в затылках и, взвесив все возможности, отвечают, что надо делать то-то и то-то, и через двадцать лет урожайность зерновых вырастет на три-четыре процента. А когда тот же вопрос задают Трофиму Денисовичу Лысенко, он тут же предлагает очередное чудо. Надо, скажем, говорит, сажать квадратно-гнездовым способом. И урожайность возрастет не на три процента, а — вдвое, втрое. И не через двадцать лет, а — завтра. А когда назавтра выясняется, что чудо не помогло, он, как ни в чем не бывало, предлагает новое, другое чудо...
— Объясняется это просто, — ответил мой собеседник. — Положение нашего сельского хозяйства до такой степени катастрофическое, что спасти его может только чудо. А Лысенко — поставщик чудес! Представьте, вызывают на самый верх самых выдающихся биологов, агрономов и говорят: «Нам необходимо увеличить производство зерновых. Какие меры вы можете предложить для достижения этой цели?» Честные биологи и агрономы чешут в затылках и, взвесив все возможности, отвечают, что надо делать то-то и то-то, и через двадцать лет урожайность зерновых вырастет на три-четыре процента. А когда тот же вопрос задают Трофиму Денисовичу Лысенко, он тут же предлагает очередное чудо. Надо, скажем, говорит, сажать квадратно-гнездовым способом. И урожайность возрастет не на три процента, а — вдвое, втрое. И не через двадцать лет, а — завтра. А когда назавтра выясняется, что чудо не помогло, он, как ни в чем не бывало, предлагает новое, другое чудо...
Актриса Б. Захарова была подругой А.О. Степановой — жены Фадеева и нередко у них бывала. Однажды она оказалась там, когда Фадеев был болен каким-то тяжелым, изнурительным гриппом. Он метался в жару, градусник показывал больше тридцати девяти. А завтра ему предстояло лететь в Варшаву на какую-то очередную обедню сторонников мира.
— И вы поедете? — с ужасом спросила его Захарова
— Конечно, поеду, — сказал Фадеев.
И у нее вырвалось:
— Александр Александрович! Ну зачем вам это все надо?
На этот наивный женский вопрос он мог бы, конечно, не отвечать. Но он ответил. Сказал, твердо отчеканивая каждое слово:
— Я люблю власть!
— И вы поедете? — с ужасом спросила его Захарова
— Конечно, поеду, — сказал Фадеев.
И у нее вырвалось:
— Александр Александрович! Ну зачем вам это все надо?
На этот наивный женский вопрос он мог бы, конечно, не отвечать. Но он ответил. Сказал, твердо отчеканивая каждое слово:
— Я люблю власть!
Однажды Фадеев вдруг срочно зачем-то ему (Сталину. - Р.Т.) понадобился. Вождю с трепетом доложили, нигде не могут его найти.
Когда он наконец отыскался, Сталин спросил:
— А где это вы пропадали, товарищ Фадеев?
Понимая, что правду все равно не утаить, Фадеев признался:
— Был в запое, товарищ Сталин.
— И сколько дней длится у вас обычно такой запой? — полюбопытствовал вождь.
Дней десять-двенадцать, — честно ответил Фадеев.
— А вы не могли бы, - сказал Сталин, - как коммунист проводить это мероприятие в более сжатые сроки? Стараясь уложиться, скажем, дня в три-четыре?
Когда он наконец отыскался, Сталин спросил:
— А где это вы пропадали, товарищ Фадеев?
Понимая, что правду все равно не утаить, Фадеев признался:
— Был в запое, товарищ Сталин.
— И сколько дней длится у вас обычно такой запой? — полюбопытствовал вождь.
Дней десять-двенадцать, — честно ответил Фадеев.
— А вы не могли бы, - сказал Сталин, - как коммунист проводить это мероприятие в более сжатые сроки? Стараясь уложиться, скажем, дня в три-четыре?
Forwarded from Bazhkenova
Люди любят историю, люди читают лонгриды. Наговариваем на них, когда утверждаем обратное.
Дочитал, наконец, четырехтомник Б. Сарнова "Сталин и писатели". О потраченном времени не жалею. При том, что назвать себя знатоком русско-советской литературы 20-50-х годов XX века близко не могу. Я не читал многих даже знаковых книг этого периода. К примеру, замятинскую "Мы" или бабелевскую "Конармию". Тем не менее было очень интересно узнать, в каких обстоятельствах создавались те или иные романы, повести, пьесы или даже отдельные стихи. О том, как пристально следил Сталин за литературой, мечтая, чтобы его фигуре было посвящено великое художественное произведение. И о том, как великие писатели, из страха за свою жизнь или пытаясь выслужиться, старались решить эту задачу, но потерпели крах.
Как бы хотелось, чтобы примерно такого же рода работа появилась и у нас. Однако старики, которые много знают, сделать этого не смогут. Тому много причин, но одна из главных - самоцензура. В неформальных беседах с аксакалами я порой узнавал очень интересные истории, раскрывающие истинную подоплёку тех или иных событий в жизни наших известных учёных и писателей. Но в своих трудах они об этом никогда не пишут, опасаясь с кем-нибудь испортить отношения.
Молодые же, обладая необходимым бесстрашием, не имеют знаний и работоспособности для создания таких трудов. Единственное заметное исключение - это, наверное, Зауре Батаева. Я не разделяю ее идею о полной фальсификации образа Абая. Правильнее, наверное, говорить все-таки, что в литературном наследии нашего официально главного поэта и мыслителя далеко не всё принадлежало его перу. Но критиковать Зауре я не хочу. Потому что она в одиночку делает очень важное дело, привлекая внимание к теме и инициируя дискуссию, без чего невозможно полноценное развитие ни искусства, ни науки. Может быть, со временем именно Зауре сможет написать подобную книгу.
Как бы хотелось, чтобы примерно такого же рода работа появилась и у нас. Однако старики, которые много знают, сделать этого не смогут. Тому много причин, но одна из главных - самоцензура. В неформальных беседах с аксакалами я порой узнавал очень интересные истории, раскрывающие истинную подоплёку тех или иных событий в жизни наших известных учёных и писателей. Но в своих трудах они об этом никогда не пишут, опасаясь с кем-нибудь испортить отношения.
Молодые же, обладая необходимым бесстрашием, не имеют знаний и работоспособности для создания таких трудов. Единственное заметное исключение - это, наверное, Зауре Батаева. Я не разделяю ее идею о полной фальсификации образа Абая. Правильнее, наверное, говорить все-таки, что в литературном наследии нашего официально главного поэта и мыслителя далеко не всё принадлежало его перу. Но критиковать Зауре я не хочу. Потому что она в одиночку делает очень важное дело, привлекая внимание к теме и инициируя дискуссию, без чего невозможно полноценное развитие ни искусства, ни науки. Может быть, со временем именно Зауре сможет написать подобную книгу.
Forwarded from Bazhkenova
Интересно что раньше Радик Темиргалиев и сам страдал местечковым недугом: был осторожен до боязливости в своих оценках и высказываниях, полемики и мало-мальски острых тем избегал, спрятавшись в эпохе ханов и батыров. Но вот появились молодые и дерзкие ученые-историки Жаксылык Сабитов, Жабагин и - конкуренция требует того - Радик стал намного смелее и как следствие интереснее, хотя конкретно говорить по персоналиям все ещё избегает.