Арсений Иванович Мещерский. У родника (1870-е годы)

О ПРИРОДЕ ЧЕЛОВЕКА

Вепсский язык, похоже, осмыслил человека в духе Казимира Малевича, написавшего трактат «Лень как действительная истина человечества» (1921).

Так, вепсское inehmoi 'неповоротливый, ленивый человек' явно выбивается из данных других прибалтийско-финских языков (фин. ihminen, карел. inehmine, эстон. inimene 'человек').

В вепсском подобный переход мог пройти следующим путем:

1) человек > чужой человек, незнакомец:

ср. фин. ihmiset 'люди' > фин. диалектн. 'незнакомцы'

2) чужой человек, незнакомец > гость:

ср. прафинно-пермское *inše 'человек' > эрзянское инже, мокшанское инжи 'гость'

3) гость > нахлебник > лентяй:

ср. типологически интересное праиндоевропейское gʰóstis 'гость' < праиндоевроп. *gʰes-  'есть', ср. санскрит घसति [ghásati], авест. 𐬔𐬀𐬵 [gah] 'есть, объедаться'.

Таким образом, обобщая, мы можем предположить следующее изменение значений слова:

человек > чужой человек, незнакомец > гость > нахлебник, обжора, «объедала» > лентяй.

Иллюстрация:
Питер Брейгель Старший

LINGUA IGNOTA

Прибалтийско-финское обозначение человека проникло в один из первых искусственных языков – lingua ignota («неизвестный язык»). Он был описан (или создан) в 1200 г. Хильлегардой Бингенской, аббатиссой рейнского бенедиктинского монастыря Рупертсберг.

Так, в lingua ignota для человека используется слово inimois, источником которого с учетом продвижения немецких рыцарей на восток могло быть эстонское inimene (этот же источник слова приводит и Александр Пиперски в книге «Конструирование языков. От эсперанто до дотракийского»). В свою очередь, ливское imi 'человек' на эту роль не подходит.

Еще по теме:

➡️ Встретимся в Архангельске: лыва и фон Ливен

ШУШАРЫ

Название Шушары в Петербурге восходит к ижор. Soosaari или фин. Suosaari 'болотный остров'. В форме Sousari топоним зафиксирован в нач. XVIII в.

Болото здесь действительно было. Географическо-статистический словарь (1885) пишет, что в окрестностях Шушар «находилось известное Шушарское болото, занимавшее первоначально до 1 000 десятин пространства и состоящее из мха толщиною от 1 арш. до 3 1/2 саж., который лежал на твердой, непропускающей воду, глине. В 1801 г. был выписан англичанин Даниил Вилер для осушения болот в окрестностях столицы; он между прочим стал осушать и Шушарское болото; ему удалось превратить болото в цветущие поля и луга, и им же была основана ферма»

Шушары в Татарстане – тоже «болото», но в тюрских языках. Предполается, что первая часть топонима восходит к тюрк. су / шу 'вода' (татар. су, чуваш. шыв), вторая - к прабулгарскому *sa:r 'болото' (откуда чуваш. шор, шур 'болото')

Иллюстрация:
Ефим Ефимович Волков. Пейзаж с болотом (1898)

Еще по теме:

➡️ Петербургская топонимия (I)

Зденек Буриан. Мамонт

МАМОНТ

Русский язык стал источником для названия мамонта во многих языках (например, английского mammoth, немецкого Mammut, французского mammouth).

В русском языке мамонт – из мансийского maŋ-āńt («земляной рог»).

В 1619 г. русское слово maimanto фиксируется англичанином Ричардом Джемсом в Холмогорах в значении 'морской слон, которого никогда никто не видел ... по объяснению самоедов, он сам прорывает себе дорогу под землей, и поэтому они находят его зубы, рога и кости и на Печоре и на Новой Земле'.

Названия мамонта фиксируются в мансийском – mā-xar- («земляной самец» или «земляной бык»), ненецком – ja' xora («самец земли»), коми – му кöр («земляной олень»).

А если бы мамонт был заимствован не из мансийского?

Неплохой повод сравнить «земляной рог» в финно-угорских языках!

Угорские: мансийское maŋ-āńt, хантыйское мəоң, венгерское földszarv.

Пермские: коми, коми-пермяцкое,  удмуртское мусюр.

Волжско-финские: марийское мландешур, эрзянское, мокшанское модасюро.

Саамский: е‌ммьнечуэррьв.

Прибалтийско-финские: финское, ижорское, водское maasarvi, карельское muašarvi, вепсское masaŕv, эстонское maasarv, ливское māsaru.

Мы видим, что в большинстве финно-угорских языков для обозначения земли сохраняется прауральское *mëxe 'земля'. Исключением является саам. е‌ммьне и венг. föld 'земля'. Первое, возможно, производно от прауральского *enä 'большой', а второе – вероятный германизм (ср. прагерманское *felþuz, потомком которого является нем. Feld 'поле', англ. field; из германского источника заимствовано и вепсское pöud, püud, карельское peldo, финское pelto 'поле').

Что касается второй части, то прауральский рог, сохранившийся в обско-угорских языках (āńt), уже на прафинно-угорском уровне начал вытесняться словом *śarwe, заимствованным из праиндоиранского источника.

Если незнакомый обратился к Вам как к «земеле» ('земляк'), возможно, это по-фригийски:

ζεμελως [zemelōs] 'человек'

СПАРТАК – НАШ!

Даже без дискуссионного вопроса о балтославянской языковой общности, археологи и остальные историки приходили к выводу, что древние славяне формировались как результат взаимодействия древних балтов и неких индоевропейских «икс».

Теперь, по-видимому, генетики расшифровывают этот «икс» как фракийско-дакийские группы:

https://andvari5.livejournal.com/231260.html

ЗЕМЛЯ СУОМИ И СААМИ

Как полагают, балтское *žeme 'земля' дало название целой стране:

балт. *žeme 'земля (страна, сторона)' > праприбалтийско-фин. *šämä > балт. *šāma / *sāma > праприбалтийско-фин. *sōme > фин. suomi- 'финский'.

Но обо всём по порядку.

Изначально понятие Suomi ( > древнерус. сумь) относилось к крайнему юго-западу Финляндии (район современной Varsinais-Suomi – «исконной Финляндии»).

Еще более раннее *šämä обозначало всех жителей известной на то время Финляндии, вне зависимости от того, на каком языке (прибалтийско-финском или саамском) они говорили.

Затем из *šämä появились:

- через закономерный переход š > h этноним häme (> древнерус. емь). Емь занимала территории к востоку и северу от собственно suomi;

- саамское самоназвание *sāme. Затем саамское *sāmeednam 'Лапландия, земля саамов' стало старым русским этнонимом ненцев – самоеды.

При этом старое балтское название финнов сохранилось в латышском sā‌ms 'эзелец (эстонец из Сааремаа)'.

Иллюстрация:
Регион Исконная Финляндия

ЧИРАНДАЮТ ЧИРУШИ

Лет сто назад, поскольку свиней на Севере было мало или они не успевали нагулять много жира, сало использовалось при жарке картофеля.

В Вытегорском районе Вологодской области шкварки от растопленного сала в местных русских говорах называют чúруши – из вепсского čirud [чúруд]. Соответствующий пример есть даже в диалектном словаре вепсского языка (1972): söda kartošk čiruidme [сёда кáртошк чúрудме] 'есть картофель со шкварками'.

Есть и особый глагол для обозначения шипения шкварок и жира на сковороде – русское вытегорское чúрандать – из вепсского čiraita [чúрайта] 'шипеть (о жире)'.

То есть русское вытегорское чúруши чúрандают = вепсское čirud čiraidaba = шкварки шипят.

Иллюстрация из сети Интернет.

«РАЗНОЦЕНТРЕННОЕ» ОСВОЕНИЕ ЗАВОЛОЧЬЯ: НЕ НОВГОРОДОМ ЕДИНЫМ!

Пинежане – жители одной из самобытных частей Архангельской области нередко обсуждают вопрос о том, много ли в них новгородского или «чудского» (хотя такую постановку вопроса я бы отнес к ложной дихотомии).

Вопрос о составляющих пинежской локальной культуры (как части севернорусской) далек от завершения.

В ее формировании несомненны вклады:

восточнославянский (например, былины киевского цикла, некалендарные древнерусские имена, фиксируемые в массовых письменных источниках XVII века);

ранний вепсский и более поздний карельский (вепсская мелострофа в причетной традиции, наличие лексики вепсско-карельского происхождения в соседнем с Пинежьем удорском диалекте коми языка);

коми (взять хотя бы схожие представления о так называемой пинежской «икоте» и коми «шеве»).

Однако, возведение всей совокупности культуры пинежан исключительно к новгородским словенам (что характерно для публицистики), либо представление пинежан как обрусевших удорских коми или ушедших на восток вепсов упрощает сложную картину, которая и ценна своим многоцветием.

Схожая картина отмечается и в других частях Архангельской области.

При этом подлинные научные исследования, выявляя элементы языка и культуры различного происхождения не нацелены на противопоставление или разделение на языковой или этнической основе единых территориальных сообществ, конструирование или абсолютизацию культурных границ между ними. Наоборот, результаты подобных исследований свидетельствует о длительном и продуктивном этническом, языковом и культурном взаимодействии на данной территории.

Прекрасно понимая современное единство всех элементов севернорусской культуры, при ее исследовании в историческом развитии нельзя не обратить внимание на мозаичность синхронных топонимических и археологических слоев Заволочья.

Вместе с тем, даже беглый взгляд на карту Ростово-Суздальской земли и распространения вепсской топонимии в Новгородской земле хорошо показывает причины такой мозаичности: как Новгород, так Ростов тянулись к волокам на Онегу и Двину.

Так, Ростово-Суздальская земля протягивает «лучи» в ключевые точки освоения – к Каргополю (верховье Онеги) и к Устюгу (верховье Двины и выход на Вычегду).

В свою очередь перед входом в Заволочье с новгородской стороны концентрируется вепсское население.

Перейдя волоки, различные новгородские и ростовские потоки будут распространятся по огромной территории Заволочья, смешиваясь и накладываясь друг на друга.

При этом новгородское («верховское») освоении Заволочья на слуху, в то время как миграции из Ростово-Суздальской («низовской») земли остаются как будто в тени.

И вот что бросается в глаза – белокаменное зодчество юга Архангельской области (Каргополь и Сольвычегодск), Вологды и Устюга напоминает традиции Центральной России.

Решил поискать информацию по данному вопросу. Действительно, появившиеся в конце XV века на Русском Севере каменные храмы (соборы Ферапонтова, Кирилло-Белозерского, Спасо-Каменного монастырей на Кубенском озере) близки каменным храмам Москвы.

Московская архитектурная традиция продолжилась здесь в XVI веке и стала преобладающей, а кремлевский Успенский собор стал ориентиром при строительстве многих соборов (Кирилло-Белозерский и Горицкий монастырь, соборы Каргополя, Вологды, Великого Устюга, Антониево-Сийского и Соловецкого монастыря). Архитекторы отмечают, что Благовещенский собор Сольвычегодска также тяготеет к «низовским землям» – ростовской архитектурной школе.

Стожаров Владимир Федорович. Каргополь. Склады Сельпо (1964–1965)

Стожаров Владимир Федорович. Ростов Ярославский (1957)

Вологда и Череповец как Замосковье.

Иллюстрация:
Карта-схема из книги Ю. В. Готье «Замосковный край в XVII веке» (1906)

НАЧИНАЮ ДВИЖЕНИЕ К ДОМУ!

Периодически подписчики задают вопрос о том, чем отличается вепсский язык от карельского. На него я кратко уже отвечал. Однако явно нужны конкретные примеры, желательно без большого занудства (но это как получится).

И вот на уважаемом канале «Ну как сказать» появилась информация о местных падежах в карельском. Хороший повод сравнить языки!

Местные падежи – это падежи, с помощью которых происходит описание положения объекта в пространстве.

Вообще падежная система в финно-угорских языках неплохо развита. Однако определить точное количество падежей в каждом из языков довольно непросто. В карельском обычно насчитывают 12–15, в вепсском – 18–24, в венгерском 18–35 (если не согласны, поправьте). Подобный разнобой связан со сложностями в различении падежей и послеслогов, с группировкой падежей и т.д.

Местных падежей в вепсском больше, чем в карельском (девять против шести). Их можно разделить уже не на две, как в карельском, а на три группы:

1) падежи, обозначающие нахождение внутри чего-либо или кого-либо;

2) падежи, обозначающие нахождение на поверхности чего-либо или кого-либо;

3) падежи, обозначающие нахождение около чего-либо или кого-либо.

В каждой группе по три падежа, которые отвечают на вопросы «где», «куда» и «откуда».

В качестве примера возьмем вепсское pert’ ‘дом’, ‘изба’ (слова talo из карельских примеров в вепсском отсутствует). Конечно, в ряде случаев лучше употреблять дом в смысле домашнего очага (kodi), но важнее привести примеры с одним и тем же словом. Это же касается и глагола tulda, основное значение которого – прибывать куда-либо.

Падежи первой группы:
- minä olen pertiš – я (где?) в доме (то есть внутри)
- minä mänen pertihe – я иду (куда?) домой (то есть внутрь)
- minä tulen pertišpäi – я возвращаюсь (откуда?) из дома (то есть изнутри).

Падежи второй группы:
- kaži om pertil – кошка (где?) на доме (сверху = на крыше)
- kaži mäneb pertile – кошка идет (куда?) на дом (на крышу)
- kaži tuleb pertilpäi – кошка возвращается (откуда?) с дома (= с крыши).

А вот и вепсские «бонусные» падежи третьей группы, отсутствующие в карельском:

- kaži ištub pertinno – кошка сидит (где?) у дома
- kaži mäneb pertinnoks – кошка идет (куда?) к дому
- kaži tuleb pertinnopäi – кошка возвращается (откуда?) от дома.

И это еще не предел для местных падежей!

Теоретически можно было бы обозначать падежами и нахождение под предметом, но в вепсском и карельском оно выражается родительным падежом (генетивом) и послеслогами:
- вепс. pertin alle (куда?) 'под дом'
- pertin al (где?) 'под домом'
- pertin alpäi (откуда?) 'из-под дома'.

А вот в аварском, например, как раз пять групп местных падежей («в», «на», «у», «под» и даже «среди»), по четыре падежа в каждой («куда», «где», «откуда» и «через»).

В отличие от аварского, в вепсском движение «через» (сквозь, мимо, над и под объектом) выражается обычно через генетив + послеслог или предлог + внутриместный падеж:

- läbi pertiš или raťk pertiš 'через (сквозь) дом'
- siriči pertiš 'мимо дома (проехать, пройти)'
- pertin alaiči 'под домом (проехать, пройти)'
- pertin päliči 'над домом (пролететь)', при этом просто находиться над домом – pertin päl.

И еще один вепсский «бонус» – редко используемый направительный падеж (группа падежей), называемый также адитивом. Он не относится к местным, но для понимания его лучше рассмотреть вместе с ними:

- kaži šišitab pertihepäi – кошка плетётся (медленно идет) (куда?) по направлению к дому
- kaži šišitab pertinmäthalepäi – кошка плетётся (медленно идет) (куда?) по направлению к горке, где стоит дом.

Здесь используется -lepäi, а не -hepäi, потому что кошка направляется на горку, а не внутрь горки.

Падеж выражает еще только начало движения по направлению к чему-либо. Окончания движения мы не видим (кошкин дом может быть где-то далеко) или расположение конечного объекта для нас менее важно, чем начало движения, направленного на него.

Муравьев Владимир Леонидович. Зимний день (1907)

КОВАРНЫЕ ЗВУКИ [ф] и [h]:
ЧЕЛОВЕК С ДЕСЯТКОМ ИМЕН ИЛИ КАК ЛОСЬ СТАЛ ДЕРЕВОМ

С приходом на Русь христианства пришли и христианские имена, в том числе греческого происхождения (или прошедшие греческую адаптацию). Они содержали звуки, аналоги которых в древнерусском языке того времени отсутствовали. Одним из таких звуков был [ф], который и сейчас не присутствует в исконных словах, за исключением звукоподражательных. Новым этот звук был и для вепсского с карельским языком.

В русских народных вариантах имен звук [ф] мог передаваться как [х], как [п] или [в]:

Анфим > Анхим, откуда дер. Анхимово (Вытегорский погост), фамилии Анхимков, Анхимов (Андомский погост);

Фотий > Хотей, Филипп > Хилка, Иосиф > Есип / Осип, Стефан > Cтепан, Матфей > Матвей.

В вепсский и карельский языки христианские имена приходили в русской разговорной форме.

Поэтому по-вепсски Фотий известен как:

Hot’a [Хотя] (откуда шимозерская деревня Фотиева Гора – Hot’amägi [Хотямяги], -mägi ‘гора’ , Hot’ak [Хотяк] (откуда андомская фамилия Хотяков);

Hočoi [Хочой].

В свою очередь Филипп, Филимон – вепсское Hil’a [Хиля], Hilša [Хилша], карельское Hilšu [Хилшу].

Более того, [ф] могла переходить в карельское [kk], [p], [č], [š], [v]

Например:

Čokoi [Чокой] – Феклист (Феоктист), откуда название саминской деревни Чёково (изначально д. Чекоевских)

Ješši [Ешши] – Ефим, откуда название андомской (осиновской) деревни Ешина и фамилия ее жителей – Ешины.

Евфимий в карельской среде мог иметь не менее десяти вариантов имени: Jefimei [Ефимей], Jehhimei [Ехимей], Jekki [Екки], Jekkimä [Еккимя], Jekku [Екку], Jeku [Еку], Jeppu [Еппу], Joukku [Ёукку], Jouhki [Ёухки] и Ohkemie [Охкемие].

Однако вепсское и карельское [h] не полностью соответствовало русскому [х]. Так, составитель русско-вепсского («русско-чудского») словаря П.К. Успенский более ста лет назад определял его как средний звук между русским [г] и [х]. Более подробно о карельском [h] пишет академик Ф.Ф. Фортунатов, определяя [h] в северных карельских диалектах как глухой согласный звук придыхания (аналогичный, например, немецкому [h]), который южнее становится звонким и уже соответствует русскому г в слове Бог (т.е. [γ]-щелевому)

Таким образом, вепсское (в отдельных случаях и карельское) [h] могло передаваться в русском языке как [х], [г], [в] и даже [й], а иногда исчезало.

Отсюда многообразие форм адаптации русским языком пудожско-вытегорских названий, содержащих вепсское [h]:

Hakus [хакус] – Акукса, Вакукса, Гакукса (река и деревня в Пудожском районе Республики Карелия);

Hir’voja [хирьвоя], от *hir’v ‘лось’ – Гивручей, Гирвушка > Вирбушка, Вербушка (как будто от названия дерева – вербы), приток Тудозера (Вытегорский район Вологодской обл.);

Ahn- [ахн], от ahn ‘окунь’ – Айнозеро (озера и бывшая дер. в верховьях Андомы);

Lahn- [лахн], от lahn ‘лещ’ – Лайнозеро (к северу от Айнозера);

Pohj- [похь], здесь 'север' – Поврека, Погрека, Похрека (вытегорская Поврека – приток Тудозера, пудожская Погрека – приток оз. Муромского).

Некоторые названия андомских деревень содержат в себе вновь вернувшиеся (адаптированные) русским языком вепсские имена, за которыми стоят уже плохо узнаваемые христианские имена:

куржекская деревня Гилшина (1563 г.) – от Hilša [хилша] = Филипп;

циминская деревня Гочевщина – от Hočoi [хочой] = Фотий.

В последнем случае писцовая книга 1563 г. сохранила вариант вепсского имени Hot’ak [хотяк]. Однако передает его без начального [h]:

«Да тое же деревни запахали были Спаской крестьянин Хутынской [монастырский крестьянин] Иванко Ларивонов Отяков да Куземка Григорьев Сорокин полянку на пол-коробьи ржы да поженку на копну сена; и по обыску та полянка и с поженкой отдана тое же деревни Титку кузнецу [он жил на то время в деревне, принадлежавшей царю и великому князю], Спаским крестьяном в то полянку и в поженку вперед не вступатися».

Таким образом, у андомского Фотия было несколько вариантов имен, один из которых дал название Гочевщине, другой – его потомкам (Отяковым), а название Вербушки восходит не к названию дерева, а к названию лося.

Георгий Стронк. Богатырь леса. Портрет знатного лесоруба А.П. Готчиева (1949)

Готчиев < карельское Hotči = Фотий / Хотей