Итак, о диктаторах. При республике у римлян высшие государственные должности, особенно те, которые предполагали силовые полномочия (это я пытаюсь перевести трудноуловимый римский концепт imperium), были парные — в частности, высшая должность консула. И избирались консулы и большинство других чиновников только на год. Так обеспечивалась система сдержек и противовесов, которой римляне так яростно гордились.

При этом римляне понимали, что бывают в государственной жизни такие случаи, когда без единовластия и единоначалия ну никак не обойтись (разногласия между консулами во время войн не раз стоили римлянам победы). Для этого случая и была придумана должность диктатора.

Диктаторы бывали разные (об этом несколько слов в следующий раз), но важнее всего было назначить диктатора в момент кризиса. Такой диктатор назывался dictator rei gerundae causa, “для выполнения задачи”. Задача всегда была совершенно конкретная, и чаще всего — военная. Как только поставленная задача была выполнена, диктатор автоматически утрачивал все свои полномочия. Если задача оказывалась сложной и не решаемой с наскока, диктатор все равно утрачивал все полномочия по истечении шести месяцев. Ну и чтобы уж совсем не отказываться от сдержек и противовесов, диктатору назначали помощника, так называемого “начальника конницы” (magister equitum) — изначально диктатор командовал пехотой, его заместитель конницей, но римляне от традиционных названий не отказывались даже когда задача была не военная или когда коннице развернуться было негде.

Это — ограничения; но было что ограничивать! Диктатору полагалось двадцать четыре телохранителя-ликтора, сколько у обоих консулов вместе взятых; более того, диктаторские ликторы не вынимали из связок прутьев (фасций) топорик даже в священных пределах Рима — а ликторам всех остальных чиновников строжайше предписывалось топорик вынимать. Это как раз символизировало беспрецедентный imperium диктатора. На время его правления (диктатуры) все остальные чиновники, включая консулов, подчинялись диктатору, только народные трибуны сохраняли независимость. Диктатор мог издать или отменить любой закон, казнить любого; и самое главное — даже по окончания срока диктаторских полномочий его нельзя было судить за содеянное в период диктатуры (всех остальных чиновников можно было). Поэтому римляне, конечно, своих диктаторов выбирали и назначали тщательно, и случаев злоупотребления диктаторской властью было немного.

Можно сказать, что диктатор — это кризисный управляющий. Когда римские завоевания перехлестнулись за пределы Италии, диктаторов назначать перестали: римляне решили, что в мировом, так сказать, масштабе это будет слишком опасно. После пунических войн институт диктатуры отмер. Он был восстановлен в эпоху гражданских войн — сначала Суллой, потом Юлием Цезарем; но это уже было извращение изначальной концепции; Цезарь, тот вообще в какой-то момент отбросил притворство и назвался “диктатором во веки вечные” (dictator in perpetuo). Идея была скомпрометирована настолько, что Август от идеи тоже назваться диктатором отказался.

После утвержения должности диктатора в римском праве именно диктатор оказался первым по старшинству должностным лицом государства, и поэтому когда закон требовал, чтобы ту или иную функцию выполнял старший магистрат (praetor maximus), для этой цели выбирали диктатора. В истории зафиксировано несколько случаев, когда диктатора выбирали для организации выборов, для назначения праздничных дней по результатам гаданий, для организации цирковых игр, для председательствования на судебных процессах и даже для заполнения вакансий в сенате.

Самая же причудливая обязанность, с которой приходилось сталкиваться диктатору — это забивание гвоздя. Когда-то в незапамятные времена высший чиновник государства забивал гвоздь в стену храма Юпитера Всеблагого и Величайшего на Капитолии, отмечая начало года. (Гвоздь вообще был важным символом судьбы, и богиня Необходимости, Necessitas, изображалась с гвоздем в руке.) Потом обычай перестал соблюдаться регулярно, но название "ежегодный гвоздь" (clavus annalis) сохранилось, и сохранилось поверие, что в случае мора или гражданской смуты такой гвоздь надо-таки забить. Но теперь поручали это не консулу или претору, а специально выбранному ради такого дела диктатору. Это была его единственная обязанность, и, забив гвоздь, он переставал быть диктатором.

Август переформатировал этот обычай, как и многие древнейшие ритуалы, но перенес его от храма Юпитера к новопостроенному храму Марса Мстителя на своем новом форуме.

— Давайте. О цене ни полслова. Штука упала сверху. Купец ее развернул еще с большим искусством, поймал другой конец, развернул точно шелковую материю, поднес ее Чичикову так, что тот имел возможность не только рассмотреть ее, но даже понюхать, сказавши только:
— Вот-с сукно-с! цвету наваринского дыму с пламенем.

(Гоголь, конечно, мастер синтаксиса: по логике языка получается, что последнюю реплику произносит Чичиков, хотя это, несомненно, реплика купца.) Я уверен, что большинство читателей "Мертвых душ", даже если они смутно понимают, что "наваринский дым с пламенем" это отсылка к какому-то сражению, подсознательно этимологизируют загадочное слово как что-то наваристое, вареное. Между тем это вовсе не русский корень: в XIX веке словом "Наварино" (с ударением на предпоследний слог, на итальянский манер, или на последний, на французский или греческий) назывался небольшой прибрежный городок в Мессении, на полуострове Пелопоннес. Это итальянизированное слово произошло от греческого "Аваринос" (также сокращенно — Варинос или удлиненно Анаваринос). Но вообще-то в древние времена этот город на берегу большой бухты назывался Пилос.

Наваринское сражение, в котором объединенные русско-английско-французские силы к радости греков разбили турецко-египетский флот в 1827 году, и которое произвело такое впечатление на производителей сукна, было далеко не первым в этих краях. В 425 году до н. э. афиняне окружили при Пилосе большой спартанский отряд, но разбить его не смогли и предложили воспользоваться тактическим затишьем для заключения выгодного мира. С этим не согласился афинский кожевник Клеон (да, в Афинах простой ремесленник действительно активно участвовал в делах государства) и, когда полководцы предложили ему самостоятельно возглавить войско, Клеон неожиданно сказал "да", пошел на спартанцев и разбил их. С тех пор стоило кому из политических оппонентов сказать слово против Клеона, как сторонники тут же говорили "А как же Пилос?", и перед лицом такой блистательной победы все умолкали.

Дело исправил комедиограф Аристофан: в пьесе "Всадники" он вывел карикатурного Клеона, придумал афоризм "Есть кроме Пилоса Пилос, но есть еще Пилос и третий" (Пилосов в Греции действительно было три, хотя наш — самый известный) и еще кучу каламбуров на слово "Пилос", так что теперь афиняне при слове "Пилос" вспоминали не героизм Клеона, а хохмы Аристофана.

("Всадники" Аристофана на известном сайте briefly.ru пересказаны М. Л. Гаспаровым, и это тот случай, когда "краткое содержание" имеет смысл.)

Но вообще-то Пилос был еще и древней столицей гомеровского Нестора, и именно там археолог Карл Блеген нашел артефакт, который поставил точку в самом блистательном интеллектуальном квесте XX века. Об этом в следующий раз.

По зрелом размышлении я понял, что рассказывать, чем закончился самый увлекательный интеллектуальный квест XX века, не рассказав, как он начинался, будет неспортивно. Но там столько всего наворочено, что рассказ неизбежно получится обрывочным и неполным. И там, конечно, много нерешенных вопросов, в том числе про приоритет. В общем, я предупредил.

Но, пожалуй, про это не сегодня. Сегодня — виньетка из истории итальянского языка. Когда он выделился из латыни — сказать точно невозможно; границу всегда приходится проводить условно. Понятно, что окончательное оформление современного итальянского — это Данте, Петрарка, Бокаччо (как Пушкин у нас — почувствуйте, так сказать, хронологическую разницу).

Опираться приходится на письменные свидетельства, которые всегда запаздывают по сравнению с устным языком. Одна из самых ранних надписей на несомненном итальянском языке — это граффито из подземелий знаменитой римской церкви Сан-Клементе, точнее, подпись к фреске. На фреске злые язычники думают, что поймали Святого Клемента, хотя на самом деле схватили и тащат колонну. Начальник этой зондеркоманды, Сизинний, обращается к своим прислужникам по-итальянски: “Fili de le pute, traite! Gosmari, Albertel, traite! Falite dereto colo palo, Carvoncelle!” Перевод: “Блядские дети, тащите! Госмари, Альбертелло, тащите! Карвончелло, дрыном его по заду!” Святой Клемент, взирая на эту сцену, мрачно замечает (по-латыни): “Вам бы камни таскать по черствости ваших сердец”.

Смешно, конечно, что первое, что написано по-итальянски — это “сукины дети”. Но одна из первых надписей по-славянски — тоже не то “горчица”, не то “горилка”, мало какой нации повезло с чем-нибудь возвышенным.

(Да, эта надпись сделана в конце XI века.)

Вот эта фреска.

Я не забыл про главный интеллектуальный квест XX века, но беру тайм-аут: это дело серьезное, а, как говорил пианист Александр Торадзе своим ученикам (cue грузинский акцент), “Сэдьмую сонату в майкровэйв нэ поставишь”.

Я немного рассказывал про флору Колизея в книге “Здесь был Рим”, но недавно мне попалась очаровательная цитата, которой хочу поделиться. Предыстория такова: в Колизее по не вполне понятным причинам бурно процветали растения, которых в окружающей Италии как-то не водилось. В 1855 году британский врач Ричард Дикин опубликовал в Лондоне книгу “Флора римского Колизея, или Описание четырехсот двадцати растений, самопроизвольно растущих на развалинах римского Колизея”, где высказал остроумное предположение: семена экзотических растений завезли в Рим на шкуре и в кишечнике экзотических животных, которых сотнями убивали во время цирковых игр и представлений. (Не знаю, насколько такое предположение основательно; проверить его сейчас, к сожалению, невозможно: уже в 1870-е годы Колизей освободили от растительности, что сделало его, конечно, менее романтичным, но спасло от дальнейшего разрушения; археологические службы и сейчас тратят много средств на гербициды.) Слово д-ру Дикину:

“Цветы, вероятно, суть самые грациозные и прелестные элементы творения, но наибольший восторг они внушают, будучи связаны со сценами, которые вызывают в воображении давно исчезнувшие времена и места. Они образуют в памяти связующее звено и преподают нам обнадеживающие и умиротворяющие уроки посреди скорбного и величественного запустения. О, воистину лишь холодное сердце не откликнется на их молчаливый призыв; лишенные речи, они рассказывают нам о возрождающей силе, что вдыхает новую жизнь в прах угасающего величия; яркие и прекрасные, они одевают нежным цветом и изысканно устроенными листьями руины беспощадного Времени”.

Так писали ботаники середины XIX века.

А также обращаю внимание всех интересующихся Вечным Городом на канал "Дежурный по Риму" (telegram.me/romesdutyofficer) — как сказано в самоописании, "полезные и бесполезные римские новости" от главного русскоязычного резидента.

Если вам иногда хочется произнести фразу “официальная наука от нас скрывает” и не выглядеть при этом городским сумасшедшим, могу вас порадовать: это возможно. В случае с Капитолийской волчицей, например.

Ну то есть как скрывает. Не афиширует, скажем так. Когда я последний раз волчицу видел живьем (прошлым летом), на табличке было написано то же, что и всегда: этрусская, мол, работа, VI—V вв. до нашей эры.

Датировку такую придумал Винкельман (строго говоря, античность как мы ее знаем более или менее всю придумал Винкельман); оснований у него для этого было примерно ноль; грива, сказал он, уж больно этрусская. Ну еще Цицерон в третьей речи против Катилины говорит, что в 65 году до н. э. позолоченная статуя Ромула-младенца, тянущегося к сосцам волчицы, была (в числе многих других статуй на Капитолии) поражена молнией — а у нашей волчицы одна из задних лап повреждена. Винкельман, впрочем, правильно догадался, что близнецы Ромул и Рем были добавлены в эпоху Возрождения (сейчас большинство специалистов считают, что это работа Антонио Поллайолло, учителя Ботичелли).

Но сведения о достоверно *этой* скульптуре появляются только в 1471 году, когда папа Сикст IV даровал волчицу римскому народу. Это само по себе, конечно, ничего не значит. Но в конце XX — начале XXI века у специалистов стали появляться первые сомнения. Первой молчание нарушила реставратор Анна Мария Карруба (она работала с волчицей с 1997 года, а книга, где была опубликована ее статья, вышла в 2006-м). Волчица, утверждала она, была отлита по выплавленной восковой модели (так называемый метод “потерянного воска”) целиком — а архаичные бронзовые скульптуры сходного размера отливались по частям и потом собирались как конструктор. Потом к диссидентам присоединился Лучио Каканьиле из Центра датирования и диагностики Университета Саленто из апулийского города Лечче; там уже использовались разные методы — анализ швов, термолюминесценция, радиоуглеродный анализ органических вкраплений. Разброс возможных значений дал вилку примерно в век, но примерно на полторы тысячи лет позже, чем первоначальная датировка: 1021 — 1153 гг.

Получилось, в общем, как со всякими Туринскими плащаницами и прочими Верониками — только про те, конечно, никакой вменяемый человек и не предполагал, что они окажутся ближневосточные и I века н. э., а про волчицу все верили, потому что ну а как. Поэтому открытие (а это большое открытие, как ни крути) потихоньку замели под ковер. Но правду не скроешь, и вот, например, википедическая статья (даже русская) уже описывает сложившуюся контроверзию.

У меня есть еще одно дилетантское соображение: похоже, что в античности “капитолийская” (на самом деле скорее велабрская) волчица изображалась с шеей, повернутой назад, к младенцам, на 180 градусов. Так на всех известных мне римских монетах и на большинстве рельефов; так описывает ее Вергилий на щите Энея. У “Капитолийской” волчицы голова тоже повернута, но намного меньше, и это еще один довод в пользу ее более позднего происхождения.

Ну что же, тысяча подписчиков за 18 дней — это неплохо; в ЖЖ я шел к тому, чтобы стать тысячником, лет двенадцать, и стал, когда сам ЖЖ уже практически полностью обессмыслился.

В общем, дорогие подписчики, be fruitful and multiply, плодитесь и размножайтесь, или, как сказано в оригинале этой цитаты (если мне в свое время не наврали), ПРУ УРВУ.

В канале "Вершки и корешки" в связи с истекшим праздником вспомнили Тертуллиана и его описание причерноморских угодий в памфлете "Против Маркиона". Там прекрасно примерно все, но особенно прекрасно вот это:

"И женщины там лишены присущей их полу кротости, предписываемой стыдливостью: они оставляют неприкрытыми свои груди, прядут с помощью боевых топоров, предпочитают войну замужеству".

ПРЯДУТ С ПОМОЩЬЮ БОЕВЫХ ТОПОРОВ

Всерьез подумываю о том, чтобы взять эти слова — PENSVM SECVRIBVS FACIVNT — себе на какой-нибудь девиз.

(Это если кто-нибудь еще сомневался в античном происхождении мема про коня и избу. Завтра перескажу эту волшебную историю, потому что ее должны знать все.)

Так вот.

У Публия Папиния Стация, поэта “серебряного века” древнеримской литературы (вторая половина I века н. э. — хорошо, когда серебряный прямо сразу за золотым), отметившегося также в качестве гида по Чистилищу у Данте, есть незаконченная (но сохранившаяся) эпическая поэма “Ахиллеида”, про воспитание и жизнь Ахиллла.

Ахилла, как мы помним даже по Куну, воспитывал мудрый кентавр Хирон. В частности, он учил его (2.142-143)

ardentesque intrare casas peditemque volantes / sistere quadriiugos —

“в горящие входить дома и, удерживаясь на ногах, летящие останавливать квадриги”.

Я впервые увидел это со ссылкой на русскоязычный форум о классической филологии Septimontium (“Семихолмье”), где напрашивающийся вопрос сформулировал юзер Vaniloquidorus (май 2007). С тех пор, однако, в русской википедии появилась статья “Некрасовская женщина”, где параллель разбирается подробно, а ссылка дана на заметку Р. Л. Шмаракова в журнале “Вопросы литературы” за 2006 год. Отмечается, в частности, что Некрасов латынь не выучил по разгильдяйству, но вот читать Стация во французском переводе теоретически мог.

Мне больше всего понравилось прагматичное замечание Андрея Андрианова, высказанное в моем ЖЖ в ходе обсуждения: это просто, сказал он, основные опасности, которые могут встретиться в мирное время в сельской местности: пожар и понесшие лошади.

Для переводчика всегда большая проблема — что делать с иноязычными цитатами в тексте. Советская практика очень настойчиво требовала их оставлять как есть и переводить более или менее дословно в подстрочных примечаниях. Но это далеко не единственный возможный вариант. Иногда иной язык понятен всем или хотя бы большинству читателей оригинала. Иногда он непонятен нарочно, и подстрочная сноска kind of defeats the purpose. У нас была такая ситуация в сборнике Патрисии Данкер “Семь сказок о сексе и смерти”, где по-хорошему, конечно, несколько валлийских фраз надо было оставить, как в оригинале, без всякого перевода (хотя самим и разобраться в их значении, конечно — но переводчик по умолчанию знает о тексте больше читателя). Но пришлось все-таки сделать сноску в угоду традиции.

При переводе классиков на английский с греческими цитатами в латинском тексте поступают по-разному: переводят как весь остальной текст на английский; оставляют в тексте по-гречески с подтекстовым или затекстовым примечанием (советский вариант). Но мне больше нравится творческий подход, который практиковался еще совсем недавно. Вот, например, У. Глинн Уильямс, кембриджский человек, переводит письма Цицерона к друзьям (Loeb, 1958). Цицерон пишет Аппию Клаудию Пульхру (брату своего заклятого врага Клодия и скандально известной Клодии, предположительной любовницы Катулла) (Ad Fam. 3.7) — Si autem natura es φιλαίτιος, “но если ты по своей натуре любишь ко всему придираться” — и Уильямс переводит, “But if you are a born *frondeur*… В других случаях тоже в аналогичных вставках французский. По-моему, прекрасное решение; прекраснее него только решение (тоже реально встречающееся) переводить греческие вставки в латинском тексте ЛАТИНСКИМИ вставками в английском.

Быстрый гуглеж показывает, что если это и общее место, оно не то чтобы прямо было очевидно каждому.

Немедленно после представления “Мышеловки”, когда Клавдий прокалывается и уходит в расстроенных чувствах, довольный Гамлет говорит:

Why, let the stricken deer go weep,
The hart ungalled play;
For some must watch, while some must sleep:
So runs the world away.

В переводе Лозинского:

Олень подстреленный хрипит,
А лани - горя нет.
Тот - караулит, этот - спит.
Уж так устроен свет.

В переводе Пастернака:

Пусть раненый олень ревет,
А уцелевший скачет.
Где - спят, а где - ночной обход;
Кому что рок назначит.

В русскую традицию еще довольно хорошо вмонтировался перевод Полевого:

Оленя ранили стрелой —
Тот охает, другой смеется,
Один хохочет — плачь другой,
И так на свете все ведется!

(Хотя тут неясно, что во второй строке речь по-прежнему о копытных.)

Сатирик Виктор Ардов иронизировал:

Что касается пьес, относящихся к европейскому средневековью или эпохе Ренессанса, то здесь важнее всего усвоить принцип «полнокровности и сочности». Могут возразить, что крайне редко советские драматурги обращаются к указанным выше временам. Но тут у нас пойдет речь не об оригинальных пьесах, а о переводах. Всякий уважающий себя театр в наши дни заказывает новый перевод пьесы Шекспира или Лопе де Вега, Кальдерона или Мольера и т. д. [o rly? VS] И небесполезно знать, что пресловутые «полнокровность и сочность» (которых непременно будут требовать от переводчика) достигаются исключительно огрублением текста. Пример: в переводе «Гамлета», сделанном в прошлом веке А. И. Кронебергом, имеется фраза: «Оленя ранили стрелой». Современный нам переводчик эту же фразу изложил вот так: «Козе попала пуля в зад».

(Причем ошибся сатирик-то. У Кронеберга на самом деле вот что:

А, раненый олень лежит,
А лань здоровая смеется.
Один заснул, другой не спит -
И так на свете все ведется!)

Это все была преамбула. Амбула вот в чем: во всех переводах пропал человеческий плач оленя. (У Кронеберга зато появился смех лани.) (Ну в самом деле, “коза кричала нечеловеческим голосом” — кстати, ненавижу этот фрагмент из “Осеннего марафона”, он тривиализует работу переводчика и показывает Бузыкина в самом невыгодном профессиональном свете.)

А плач там не случаен.
Вот почему.

Сам Аска­ний, горя жела­ньем охот­ни­чьей сла­вы,
Лук согнул рого­вой и стре­лу в оле­ня напра­вил.
Бог невер­ной руке помог: с тети­вы зазве­нев­шей
С силой стре­ла сорва­лась и в утро­бу зве­рю вон­зи­лась.
Ране­ный мчит­ся олень домой, под зна­ко­мую кров­лю,
В стой­ло со сто­ном бежит, исте­кая кро­вью обиль­ной,
И, слов­но слез­ной моль­бой, весь дом сво­ей жало­бой пол­нит.

(Перевод С. А. Ошерова; ключевые строки оригинала: successitque gemens stabulis, questuque cruentus / atque imploranti similis tectum omne replebat.)

Это “Энеида”, 7.496—501. И это не просто так себе записки охотника. Асканий, он же Иул — сын Энея. Олень ручной, любимец некоторых латинских пейзан. После этого инцидента все взрывается: латиняне и Энеевы троянцы идут стенка на стенку (и мы так и не узнаем, выжил олень или нет) — и готово, запускается вторая половина “Энеиды”, череда бессмысленных и беспощадных войн, плавильный котел будущего великого Рима.

Непрост был сын тестировщика эля из Стратфорда, ой непрост.

Юлий Цезарь, как известно, рано облысел, и очень от этого страдал. Больше других пожалованных ему как пожизненному диктатору почестей он дорожил возможностью постоянно носить на голове венок (хотя римские портретные бюсты той поры, когда в моде был жесткий реализм — то есть как раз примерно поры Цезаря — показывают, что и метод "внутреннего заема" был древним римлянам известен; об этом пишет и сатирик Марциал).

Облысение по мужскому типу и не связывали тогда с перепроизводством мужского гормона тестостерона, но тот факт, что евнухи не лысеют, был известен со времен Гиппократа. Причем, видимо, не только ученым медикам, но и простому народу. Во время церемонии триумфа солдатам полагалось распевать непристойные и обидные песни про своего (часто, и в случае с Цезарем несомненно, обожаемого) командира. И с чего же начиналась песенка, звучавшая в ходе Цезарева триумфа?

"Прячьте жен: ведем мы в город лысого развратника".

Современные понятия о гомо- и гетеросексуальности были совершенно незнакомы древним римлянам. Вопрос о сексуальной ориентации поставил бы их в тупик. Важным с точки зрения статуса был только вопрос об активной и пассивной роли, или, если это уточнить технически, о роли проникающего или проникаемого (локус проникновения играл второстепенную роль, а пол проникаемого не играл буквально никакого). Пассивная роль считалась непристойной для взрослого мужчины, все остальное было не очень важно. Когда над молодым Юлием Цезарем смеялись за то, что он якобы был "невестой" у вифинского царя Никомеда IV, речь шла именно о принятии им пассивной роли (хотя это почти наверняка были пустые сплетни), а не о гомосексуальном контакте как таковом — повторюсь, римлянам постановка вопроса показалась бы дикой. Светоний пишет об императоре Клавдии, что к мужчинам тот был вовсе равнодушен — с той же интонацией, с какой он рассказывает о других странностях этого чудака и интеллектуала.

На иллюстрации — так называемый кубок Уоррена (Warren cup), серебряное изделие предположительно времен династии Юлиев-Клавдиев (хотя есть и сомневающиеся в аутентичности кубка). Называется он по фамилии первого зафиксированного владельца, американского коллекционера и археолога-классика конца XIX века, который горячо пропагандировал идеи гомосексуальности в греческом (как ему казалось) духе. Британский музей купил кубок в 1999 году почти за два миллиона фунтов, что к тому моменту было самой большой суммой, которую БМ когда-либо выплачивал за единичный артефакт. Посмотреть на кубок можно в зале 70; противоположная сторона намного эксплицитнее, и там есть прелестный образ мальчика-раба, который подглядывает в приоткрытую дверь.

Нынешний Рим, туристический город Рим, в целом ограничен периметром Аврелиановых стен, построенных в конце III века н. э. (до этого на протяжении долгих веков Рим обходился без сколько-нибудь осмысленных крепостных стен). В стенах — ворота, и по этим воротам называются близлежащие районы. Например, Порта Пинчиана, названная по древнеримскому роду Пинциев, которым принадлежал одноименный холм (Пинций). Сразу *за* Порта Пинчиана — знаменитая Вилла Боргезе (“вилла” по-итальянски и на латыни — это не только домик, но и окружающее поместье; Вилла Боргезе это, конечно, и то, и другое, а тамошний музей обязателен для посещения — ну, в общем, более или менее всем, но любителям барокко и Бернини в первую очередь).

А с внутренней стороны Аврелиановых стен в этом квартале есть Вилла Бонкомпаньи-Лудовизи, обустроенная в XVI веке кардиналом Франческо Марией дель Монте (или надо говорить “кардиналом Франческо Мария”? в общем, это был мужчина). И при вилле — пристройка, маленький домик, по-итальянски “казино”. В этом самом казино (ударение на “и”) есть уникальная роспись, сделанная одним из многочисленных людей искусства и науки, которым покровительствовал кардинал дель Монте. Роспись называется “Юпитер, Нептун и Плутон”, и создал ее в самом конце XVI века Микеланджело (не тот) Меризи (догадались?) да (да-да) Караваджо (вот).

Караваджо упрекали в том, что он плохо разбирается в перспективе, и этой фреской он, похоже, решил раз и навсегда ответить недоброжелателям. Действительно, перспектива открывается такая, что не всякому Эль Греко пришла бы в голову; уж ракурс так ракурс. Смысл картины — алхимический (кардинал любил возиться с алхимическими опытами, причем именно на этой вилле): согласно алхимической триаде Парацельса, Юпитер символизирует серу и воздух, Нептун — ртуть и воду, Плутон — соль и землю. Каждому дан и тотемический зверь. Юпитер при этом сверху вращает небесную сферу, внутри которой солнце совершает оборот вокруг Земли. Дель Монте был дружен с Галилеем, но тот, видимо, Караваджо не консультировал.