В период примерно от императора Августа (рубеж до н. э. и н. э.) и до “кризиса третьего века”, когда примерно все на некотрое время пошло не так, римское гражданство в провинциях было делом выборочным, престижным, благородным, и безусловно необязательным. Неграждане в покоренных провинциях считались иностранцами, принадлежащими по гражданству к своему городу или племени. Но римляне были готовы давать гражданство за заслуги, помощь или просто за сильное (но обоснованное) желание — не только отдельным людям, но даже целым сообществам и городам, которые сразу получали возможность выделиться на фоне остальных.
В этом была известная неловкость. В частности, гражданин не мог вступать с негражданином в ряд важных юридических отношений, включая брак, и поэтому брак с римской негражданкой (или негражданином) не признавался официально римским правом и не передавал гражданство детям.
Римляне совершенно не стремились навязать свое гражданство, и поэтому процесс этот был не очень болезненным. Провинциальные сообщества или конкретные люди обращались к правительству с просьбой, а правительство ее рассматривало. (Часто римские обычаи, юридическая практика, даже форма одежды появлялись в населенном пункте задолго до официального принятия римского гражданства.) Никаких официальных требований при этом у римского государства не было: не обязательно было знать латинский язык, не обязательно было использовать его в повседневной юридической или деловой практике — другие языки тоже годились (“даже кельтский”, пишет один тогдашний юрист). Но все-таки.
Но все-таки взгляд на языковую карту сегодняшней Европы, где романские языки используются от Румынии на востоке до Португалии на западе, от Бретани на севере до Сицилии на юге (все это, разумеется, были не латинские земли) говорит сам за себя. (Ну и английский язык хоть и не романский, но после 1066 года воспринял такое количество романского влияния, что тоже не совсем нероманский.) Важную роль сыграла связь риторики (существовавшей, конечно, только на латинском и греческом материале) и римских традиций управления: одно без другого просто не очень существовало. “Те, кому латинский язык совсем недавно внушал откровенную неприязнь — пишет Тацит, — горячо взялись за изучение латинского красноречия. За этим последовало и желание одеться по-нашему, и многие облеклись в тогу. Так мало-помалу наши пороки соблазнили британцев, и они пристрастились к портикам, термам и изысканным пиршествам” (пер. А. Бобовича).
По культурно-властной картине какого-нибудь II века нашей эры свершившийся факт римского мира был вполне очевиден: Тацит был, вероятно, кельт по происхождению, Сенека тоже, Апулей — североафриканец, как и христианские активисты Тертуллиан и Августин, не говоря уж о некотором количестве императоров (Септимий Север, например, был карфагенского или ливийского происхождения по отцу).
Потом, при Каракалле, все жители империи враз получили статус римских граждан — из соображений не политических, а скорее экономических; но это уже был упадок.
В этом была известная неловкость. В частности, гражданин не мог вступать с негражданином в ряд важных юридических отношений, включая брак, и поэтому брак с римской негражданкой (или негражданином) не признавался официально римским правом и не передавал гражданство детям.
Римляне совершенно не стремились навязать свое гражданство, и поэтому процесс этот был не очень болезненным. Провинциальные сообщества или конкретные люди обращались к правительству с просьбой, а правительство ее рассматривало. (Часто римские обычаи, юридическая практика, даже форма одежды появлялись в населенном пункте задолго до официального принятия римского гражданства.) Никаких официальных требований при этом у римского государства не было: не обязательно было знать латинский язык, не обязательно было использовать его в повседневной юридической или деловой практике — другие языки тоже годились (“даже кельтский”, пишет один тогдашний юрист). Но все-таки.
Но все-таки взгляд на языковую карту сегодняшней Европы, где романские языки используются от Румынии на востоке до Португалии на западе, от Бретани на севере до Сицилии на юге (все это, разумеется, были не латинские земли) говорит сам за себя. (Ну и английский язык хоть и не романский, но после 1066 года воспринял такое количество романского влияния, что тоже не совсем нероманский.) Важную роль сыграла связь риторики (существовавшей, конечно, только на латинском и греческом материале) и римских традиций управления: одно без другого просто не очень существовало. “Те, кому латинский язык совсем недавно внушал откровенную неприязнь — пишет Тацит, — горячо взялись за изучение латинского красноречия. За этим последовало и желание одеться по-нашему, и многие облеклись в тогу. Так мало-помалу наши пороки соблазнили британцев, и они пристрастились к портикам, термам и изысканным пиршествам” (пер. А. Бобовича).
По культурно-властной картине какого-нибудь II века нашей эры свершившийся факт римского мира был вполне очевиден: Тацит был, вероятно, кельт по происхождению, Сенека тоже, Апулей — североафриканец, как и христианские активисты Тертуллиан и Августин, не говоря уж о некотором количестве императоров (Септимий Север, например, был карфагенского или ливийского происхождения по отцу).
Потом, при Каракалле, все жители империи враз получили статус римских граждан — из соображений не политических, а скорее экономических; но это уже был упадок.
В центре города Нима во Франции стоит один из самых сохранных древнеримских храмов; он называется “Мезон Карре” (Maison Carrée), “квадратный [хотя он на самом деле прямоугольный] дом”. Судя по надписи на фронтоне, которую расшифровал по оставшимся дыркам (как на Пантеоне) в середине XVIII века местный ученый, он был посвящен (или перепосвящен) Гаю и Луцию Цезарям, внукам императора Августа, “принцам юности”, которым тот явно готовил тронные должности, но которые за короткий промежуток времени погибли при обстоятельствах скорее обычных, но все-таки вызвавших много толков (они не были внуками жены императора Ливии, которая рассматривала в качестве наследников собственное потомство, и поэтому на Ливию обрушилось множество подозрений).
Внутренняя часть храма невелика и тесна; сейчас в ней показывают короткий (меньше двадцати минут) фильм, который неожиданно оказывается художественным. В нем местный чиновник и жрец рассказывает о своих предках-галлах, которые еще при Цезаре и Августе вступили в союзнические отношения с Римом и привели Немаз (Ним) к нынешнему процветанию, в том числе воюя с северными галльскими племенами. Никакого следа вот этой Астерикс-и-Обеликс антиримской пропаганды там нет. И это правильно, наверное: “наши предки галлы”, конечно, но вся известная история Франции идет по римскому пути, включая язык. (Галльские слова во французском есть, хотя их немного — например вот слово cochon, ‘свинья’, известное нам по французскому заимствованию “амикошонство”; первая же часть, слово ami, ‘друг’, конечно совершенно латинское, amicus.)
А символ Нима — красивый римский крокодил; это потому, что здесь Август расселил ветеранов своих египетских кампаний.
Внутренняя часть храма невелика и тесна; сейчас в ней показывают короткий (меньше двадцати минут) фильм, который неожиданно оказывается художественным. В нем местный чиновник и жрец рассказывает о своих предках-галлах, которые еще при Цезаре и Августе вступили в союзнические отношения с Римом и привели Немаз (Ним) к нынешнему процветанию, в том числе воюя с северными галльскими племенами. Никакого следа вот этой Астерикс-и-Обеликс антиримской пропаганды там нет. И это правильно, наверное: “наши предки галлы”, конечно, но вся известная история Франции идет по римскому пути, включая язык. (Галльские слова во французском есть, хотя их немного — например вот слово cochon, ‘свинья’, известное нам по французскому заимствованию “амикошонство”; первая же часть, слово ami, ‘друг’, конечно совершенно латинское, amicus.)
А символ Нима — красивый римский крокодил; это потому, что здесь Август расселил ветеранов своих египетских кампаний.
В жизнеописаниях всяких нехороших римских императоров, которых после завершения века “пяти добрых императоров”, то есть после смерти Марка Аврелия, было множество, на целый век, есть удивительная черта; она связана с тем, как жестоко ненавидит этих никчемных правителей Сенат. Например, в жизнеописании Коммода (сына Марка Аврелия) автор (более или менее анонимный) приводит гигантский список возгласов и возмущений, высказанных сенаторами после гибели Коммода (которого в общем и целом не то чтобы они сами убили): “Пусть исчезнет память о злодее-гладиаторе, сбросить статуи злодея-гладиатора! Пусть исчезнет память о грязном гладиаторе! Гладиатора в сполиарий! Услышь нас, Цезарь: палача тащить крюком!” (И еще несколько страниц.)
Трудно сказать, действительно ли Коммод был так ужасен и никчемен в качестве императора, как об этом пишет автор жизнеописания в книжке жизнеописаний Августов (Scriptores Historiae Augustae). Впрочем, даже этот крайне пристрастный рассказ отмечает ловкость и умелость Коммода в охотничье-гладиаторском ремесле: он неоднократно участвовал в гладиаторских побоищах, один раз (это уже сообщает другой биограф) истребив с верхнего яруса амфитеатра целую огромную стаю львов, потратив всего по одному копью на каждого и проявив, по мнению биографа, больше мастерства, нежели смелости.
В этом смысле гибель Коммода на арене, показанная в фильме “Гладиатор”, хотя и вымышлена, но все-таки не так уж далека от истины, как может показаться.
Но вот ярость Сената — декоративной, но все-таки почетной детали римского государственного устройства в императорскую эпоху — после кончины каждого “плохого” императора не выходит из головы. Сенаторам как-то не приходит в голову, что раз они молчали или рукоплескали во время правления, кричать про злодеев и гладиаторов после низвержения немножко нелепо.
Ну что ж, поживем-увидим.
Трудно сказать, действительно ли Коммод был так ужасен и никчемен в качестве императора, как об этом пишет автор жизнеописания в книжке жизнеописаний Августов (Scriptores Historiae Augustae). Впрочем, даже этот крайне пристрастный рассказ отмечает ловкость и умелость Коммода в охотничье-гладиаторском ремесле: он неоднократно участвовал в гладиаторских побоищах, один раз (это уже сообщает другой биограф) истребив с верхнего яруса амфитеатра целую огромную стаю львов, потратив всего по одному копью на каждого и проявив, по мнению биографа, больше мастерства, нежели смелости.
В этом смысле гибель Коммода на арене, показанная в фильме “Гладиатор”, хотя и вымышлена, но все-таки не так уж далека от истины, как может показаться.
Но вот ярость Сената — декоративной, но все-таки почетной детали римского государственного устройства в императорскую эпоху — после кончины каждого “плохого” императора не выходит из головы. Сенаторам как-то не приходит в голову, что раз они молчали или рукоплескали во время правления, кричать про злодеев и гладиаторов после низвержения немножко нелепо.
Ну что ж, поживем-увидим.
(К событиям в Каталонии.)
Самый успешливый борец с властью римских легионов — возможно, за всю историю римских захватов — был Вириат, сражавшийся с римлянами на территории западной Испании (в тогдашнем, а не нынешнем смысле) во II веке до н. э. В нынешней географии область деятельности Вириата — это скорее Португалия, и та часть полуострова, к которой он обычно приписывается (Лузитания) — это тоже в основном нынешняя Португалия, хотя и не совсем (северная часть Португалии входила в провинцию Галлецию, а Эстремадура и Саламанка в нынешней Испании, наоборот, были вполне лузитанские). Вириат, по некоторым сведениям, был как раз из самой что ни на есть португальской глуши типа Сьерры да Эштрела, но вообще про него ничего точного или осмысленного не известно — дело давнее и легендарное.
Суть же заключалась в том, что с римлянами он сражался весьма успешно, как в генеральных сражениях (странно, что по-русски нет нормального аналога выражению pitched battle), так и в действиях более или менее партизанских. В одном из таких боев, возле Сьерры-Морены, Вириат заманил римское войско под командованием Квинта Фабия Максима Сервилиана в засаду (мне кажется или в фильме “Гладиатор” главный герой был как-то связан с этим родом?), но благородно отпустил и самого военачальника, и все его войско, вынудив римлян к договору. Тит Ливий считает, что хотя с военной точки зрения Сервилиан промахнулся, договор был нормальный. Но римлянам он как-то не пришелся по сердцу.
Вириат, как гласит предание (а времена, о которых идет речь, находятся как раз на границе между чистым преданием и надежной историей), послал к римлянам посольство с целью заключить мир, но послы — с выдуманными, скорее всего, именами Аудакс, Дитакл и Минур — были перевербованы римлянами и, вернувшись в лузитанский лагерь, убили спящего Вириата. После чего они обратились к римлянам за обещанной наградой, но римский начальник сообщил им, что “римлянам никогда не бывает приятно, если генерала убивают его собственные солдаты” или, по версии, которая до сих пор популярна в Иберии, “Рим не платит предателям, которые убивают своего предводителя”. Римскому военачальнику, между тем, Сенат тоже триумфа не предоставил: нехорошо.
Борьба лузитанцев с римлянами продолжалась еще долго, вплоть до Августа, а потом они довольно быстро романизировались (и, как мы знаем, до сих пор говорят на романском языке). Личность же Вириата продолжает будоражить умы португальцев и испанцев — и статуй много, и Камоэнш в “Лузиадах” его славит, и испанский сериал Hispania: La Leyenda 2010—2012 годов про него рассказывает.
Самый успешливый борец с властью римских легионов — возможно, за всю историю римских захватов — был Вириат, сражавшийся с римлянами на территории западной Испании (в тогдашнем, а не нынешнем смысле) во II веке до н. э. В нынешней географии область деятельности Вириата — это скорее Португалия, и та часть полуострова, к которой он обычно приписывается (Лузитания) — это тоже в основном нынешняя Португалия, хотя и не совсем (северная часть Португалии входила в провинцию Галлецию, а Эстремадура и Саламанка в нынешней Испании, наоборот, были вполне лузитанские). Вириат, по некоторым сведениям, был как раз из самой что ни на есть португальской глуши типа Сьерры да Эштрела, но вообще про него ничего точного или осмысленного не известно — дело давнее и легендарное.
Суть же заключалась в том, что с римлянами он сражался весьма успешно, как в генеральных сражениях (странно, что по-русски нет нормального аналога выражению pitched battle), так и в действиях более или менее партизанских. В одном из таких боев, возле Сьерры-Морены, Вириат заманил римское войско под командованием Квинта Фабия Максима Сервилиана в засаду (мне кажется или в фильме “Гладиатор” главный герой был как-то связан с этим родом?), но благородно отпустил и самого военачальника, и все его войско, вынудив римлян к договору. Тит Ливий считает, что хотя с военной точки зрения Сервилиан промахнулся, договор был нормальный. Но римлянам он как-то не пришелся по сердцу.
Вириат, как гласит предание (а времена, о которых идет речь, находятся как раз на границе между чистым преданием и надежной историей), послал к римлянам посольство с целью заключить мир, но послы — с выдуманными, скорее всего, именами Аудакс, Дитакл и Минур — были перевербованы римлянами и, вернувшись в лузитанский лагерь, убили спящего Вириата. После чего они обратились к римлянам за обещанной наградой, но римский начальник сообщил им, что “римлянам никогда не бывает приятно, если генерала убивают его собственные солдаты” или, по версии, которая до сих пор популярна в Иберии, “Рим не платит предателям, которые убивают своего предводителя”. Римскому военачальнику, между тем, Сенат тоже триумфа не предоставил: нехорошо.
Борьба лузитанцев с римлянами продолжалась еще долго, вплоть до Августа, а потом они довольно быстро романизировались (и, как мы знаем, до сих пор говорят на романском языке). Личность же Вириата продолжает будоражить умы португальцев и испанцев — и статуй много, и Камоэнш в “Лузиадах” его славит, и испанский сериал Hispania: La Leyenda 2010—2012 годов про него рассказывает.
(Конечно, высшим пилотажем было бы отсутствие буквы O в надписи. Но, видимо, до этого в античности еще не додумывались повсеместно.)
К императору Веспасиану однажды пришел механик (mechanicus; точнее и понятнее было бы сказать “инженер”, как и делает английский переводчик J.C. Rolfe в классическом лоебовском издании 1913 года — mechanical engineer, говорит он; но по-русски нет традиции использовать подходящие по смыслу, но явно анахронистичные слова типа “инженер” или даже “генерал”, поэтому Гаспаров этого избегает) и сказал, что у него есть дешевый механизм для подъема тяжелых колонн на Капитолий. Веспасиан был доволен и мастера наградил, но от услуг отказался, сказав: “Уж позволь мне подкормить мой народец” (praefatus sineret se plebiculam pascere — тут, конечно, Гаспаров Рольфа, вообще-то очень хорошего, кроет как бык овцу).
Эта мысль — отказ от технических новшеств ради прокорма работников — была вообще очень характерна для античности; разорившийся и бросивший землю крестьянин не мог, как в Англии XVIII века, устроиться на мануфактуру, потому что никаких мануфактур не было. Вообще сдерживающая роль экономики при наличии, в общем, полной интеллектуальной готовности к индустриальной революции — удивительная история. Примерно про это повесть Уильяма Голдинга “Чрезвычайный посол”.
Эта мысль — отказ от технических новшеств ради прокорма работников — была вообще очень характерна для античности; разорившийся и бросивший землю крестьянин не мог, как в Англии XVIII века, устроиться на мануфактуру, потому что никаких мануфактур не было. Вообще сдерживающая роль экономики при наличии, в общем, полной интеллектуальной готовности к индустриальной революции — удивительная история. Примерно про это повесть Уильяма Голдинга “Чрезвычайный посол”.
Распятие — один из самых очевидных и заметных символов христианства, а уж крест, который, собственно, и есть то, на чем распяли Спасителя (если вдуматься, это немного странно) — и вовсе самый очевидный. Но вот удивительный факт: первое археологическое свидетельство этой практики было найдено в 1968 году, и до нынешнего дня оно остается единственным.
Скелет нашел археолог Вассилиос Цаферис в северо-восточном квартале Иерусалима (картинное совпадение), в месте под названием Гиват ха-Мивтар. Распятого, судя по данным погребения, звали Йехонанан бен Хагкол, было ему лет 25, и его пяточная кость (calcaneum) была пробита огромным гвоздем.
В 1980-е годы два других исследователя изучили останки внимательнее и пришли к выводу, что гвоздем была пробита только одна нога, а руки, судя по всему, не трогали вообще, а привязали к перекладине креста. Хотя большинство распятий показывают Христа с пробитыми ладонями, это анатомически неверно: небольшие кости кистей не могут выдержать вес человеческого тела, руки оторвутся от гвоздей и хотя пользы от них уже не будет, висеть они тоже не дадут. Считалось, что распятым пробивали запястья — но если единственное археологическое свидетельство показательно, это еще проще: не прибивать руки вообще.
Типов крестов, кстати, было множество — Сенека писал, что “на некоторых жертвы висят вниз головой, где-то им пробивают половые органы, где-то они висят с раздвинутыми руками” (то есть не все, это тоже интересно). Кресты были крестообразные (прошу прощения за тавтологию) и Т-образные. Отдельно интересно то, что цельное оливковое бревно (а какое еще дерево можно массово использовать в южном Средиземноморье? мужчина из Гиват ха-Мивтара был приколочен именно к оливковому стволу) невелико — два метра, ну максимум три, больше не вырастет; поэтому традиционное представление о высоко-высоко возносящемся кресте тоже неверно: он был почти в человеческий рост, ну может чуть повыше.
Скелет нашел археолог Вассилиос Цаферис в северо-восточном квартале Иерусалима (картинное совпадение), в месте под названием Гиват ха-Мивтар. Распятого, судя по данным погребения, звали Йехонанан бен Хагкол, было ему лет 25, и его пяточная кость (calcaneum) была пробита огромным гвоздем.
В 1980-е годы два других исследователя изучили останки внимательнее и пришли к выводу, что гвоздем была пробита только одна нога, а руки, судя по всему, не трогали вообще, а привязали к перекладине креста. Хотя большинство распятий показывают Христа с пробитыми ладонями, это анатомически неверно: небольшие кости кистей не могут выдержать вес человеческого тела, руки оторвутся от гвоздей и хотя пользы от них уже не будет, висеть они тоже не дадут. Считалось, что распятым пробивали запястья — но если единственное археологическое свидетельство показательно, это еще проще: не прибивать руки вообще.
Типов крестов, кстати, было множество — Сенека писал, что “на некоторых жертвы висят вниз головой, где-то им пробивают половые органы, где-то они висят с раздвинутыми руками” (то есть не все, это тоже интересно). Кресты были крестообразные (прошу прощения за тавтологию) и Т-образные. Отдельно интересно то, что цельное оливковое бревно (а какое еще дерево можно массово использовать в южном Средиземноморье? мужчина из Гиват ха-Мивтара был приколочен именно к оливковому стволу) невелико — два метра, ну максимум три, больше не вырастет; поэтому традиционное представление о высоко-высоко возносящемся кресте тоже неверно: он был почти в человеческий рост, ну может чуть повыше.
Был один провинциал, страшно похожий на императора Августа; когда он приехал в Рим туристом, за ним ходили целые толпы. Узнав про это, Август приказал, чтобы его вызвали в императорские покои, и довольно мрачно спросил: “Твоя мать что ли бывала в Риме?” — “Нет, — ответил двойник, — но отец бывал”.
Делегация из Испании доложила Августу, что на посвященном ему алтаре в Тарраконе (нынешней Таррагоне) выросла пальма. Преподносилось это как доброе знамение. “Не очень-то часто, значит, пользуются этим алтарем”, — заметил Август.
Делегация из Испании доложила Августу, что на посвященном ему алтаре в Тарраконе (нынешней Таррагоне) выросла пальма. Преподносилось это как доброе знамение. “Не очень-то часто, значит, пользуются этим алтарем”, — заметил Август.
С ощущением некоторого ужаса прочитал несколько книг, речь в которых идет, помимо прочего, о генетическом типировании. Начиная с какого-то момента это стало популярным способом изучения собственной генеалогии, и компаний, которые решили превратить этот общественный интерес в коммерческий продукт (типа 23andMe) оказалось тоже немало. Удивительным образом оказалось, что значительное число крупнейших генеалогических проектов (например, FamilySearch) организуются и финансируются Церковью Иисуса Христа Святых последних дней (мормонами) — потому что, грубо говоря, они считают, что своих предков можно посмертно обратить в нужную веру и таким образом спасти.
Но ужас мой связан не с этим (какая разница, кто финансирует честные генеалогические и генетические исследования), а с тем, что на пути этих усилий встают мощные идеологические преграды, причем (и вот это ужаснее всего) основанные на полном разрыве с реальностью. Знаете ли вы, например, что в США генетическое типирование индейцев практически полностью запрещено всякими советами старейшин? Данные по индейцам есть канадские и латиноамериканские, а связанных с США почти нет: “мы и так знаем, что произошли от Великой Сизой Птицы, а все остальное от лукавого”, примерно такая за этим декларируется логика (на самом деле она несколько иная, но от этого не легче). Или, например, что есть две практические не соприкасающиеся школы генетического типирования (во всяком случае, так было еще несколько лет назад), из которых одни считают, что, скажем, тестировать египетские мумии можно и несложно, а другие (включая таких мэтров, как Сванте Пяябо) — что там не осталось никакой пригодной генетической информации, и это в лучшем случае выдавание желаемого за действительное? Об этом подробно рассказывает Джо Марчант (которую я уже упоминал в связи с антикитерским механизмом, книга о котором доступна сейчас по-русски) в книге “The Shadow King” про мумию Тутанхамона и те бесконечные перипетии, в которых она (мумия) побывала почти за век после открытия.
Самое удивительное и с трудом укладывающееся в голове — это желание современных людей провести прямые параллели с людьми, жившими на той же территории четыре, пять, а то и пятнадцать или пятьдесят тысяч лет назад. Современные египтяне не хотят давать иностранцам условного Тутанхамона на исследование, а то вдруг он окажется не таким же, как нынешние египтяне. (Хотите спойлер? Окажется не таким.) У американских индейцев это проявляется даже еще сильнее, до такой степени, что они требуют (во многих случаях успешно!) кости десятитысячелетней давности у музеев на захоронение: “это же наши предки”.
Что в Сунгире (рядом с Владимиром), где нашли одну из самых известных верхнепалеолитических стоянок мира, были похоронены древние русичи, я пока что не слышал. И то сказать, тогдашние сунгирцы были скорее всего чернокожими (см. реконструкторские скульптуры — я, кстати, практически уверен, что авторы ничего такого изначально не имели в виду и, может быть, до сих пор не имеют, но присмотритесь внимательно). Но кого такие мелочи смущали.
Но ужас мой связан не с этим (какая разница, кто финансирует честные генеалогические и генетические исследования), а с тем, что на пути этих усилий встают мощные идеологические преграды, причем (и вот это ужаснее всего) основанные на полном разрыве с реальностью. Знаете ли вы, например, что в США генетическое типирование индейцев практически полностью запрещено всякими советами старейшин? Данные по индейцам есть канадские и латиноамериканские, а связанных с США почти нет: “мы и так знаем, что произошли от Великой Сизой Птицы, а все остальное от лукавого”, примерно такая за этим декларируется логика (на самом деле она несколько иная, но от этого не легче). Или, например, что есть две практические не соприкасающиеся школы генетического типирования (во всяком случае, так было еще несколько лет назад), из которых одни считают, что, скажем, тестировать египетские мумии можно и несложно, а другие (включая таких мэтров, как Сванте Пяябо) — что там не осталось никакой пригодной генетической информации, и это в лучшем случае выдавание желаемого за действительное? Об этом подробно рассказывает Джо Марчант (которую я уже упоминал в связи с антикитерским механизмом, книга о котором доступна сейчас по-русски) в книге “The Shadow King” про мумию Тутанхамона и те бесконечные перипетии, в которых она (мумия) побывала почти за век после открытия.
Самое удивительное и с трудом укладывающееся в голове — это желание современных людей провести прямые параллели с людьми, жившими на той же территории четыре, пять, а то и пятнадцать или пятьдесят тысяч лет назад. Современные египтяне не хотят давать иностранцам условного Тутанхамона на исследование, а то вдруг он окажется не таким же, как нынешние египтяне. (Хотите спойлер? Окажется не таким.) У американских индейцев это проявляется даже еще сильнее, до такой степени, что они требуют (во многих случаях успешно!) кости десятитысячелетней давности у музеев на захоронение: “это же наши предки”.
Что в Сунгире (рядом с Владимиром), где нашли одну из самых известных верхнепалеолитических стоянок мира, были похоронены древние русичи, я пока что не слышал. И то сказать, тогдашние сунгирцы были скорее всего чернокожими (см. реконструкторские скульптуры — я, кстати, практически уверен, что авторы ничего такого изначально не имели в виду и, может быть, до сих пор не имеют, но присмотритесь внимательно). Но кого такие мелочи смущали.
Впрочем, нет, беглый поиск показывает, что, конечно, "сунгирцы — это русские", и вообще весь Древний Рим наш.
http://www.liveinternet.ru/users/3155073/post201205850/
http://www.liveinternet.ru/users/3155073/post201205850/
www.liveinternet.ru
Сунгирь. Обсуждение на LiveInternet - Российский Сервис Онлайн-Дневников
Цитата сообщения DONNA_FLORA
Прочитать целикомВ свой цитатник или сообщество!
СУНГИРЦЫ: ПРЕДКИ ИЗ ВЕРХНЕГО ПАЛЕОЛИТА Сколько лет назад, какую территорию нынешней России заселяли наши прародители? Как известно, историческая лите...
Прочитать целикомВ свой цитатник или сообщество!
СУНГИРЦЫ: ПРЕДКИ ИЗ ВЕРХНЕГО ПАЛЕОЛИТА Сколько лет назад, какую территорию нынешней России заселяли наши прародители? Как известно, историческая лите...