Императрица Тереза-Кристина Бурбон-Сицилийская была дочерью Короля Обеих Сицилий Франциска I и внучкой Короля этих же Обеих Сицилий Фердинанда I (известного также как Фердинанд IV Неаполитанского королевства и Фердинанд III Сицилийского королевства — одной, стало быть, Сицилии; этот примечательный правитель умудрился быть дважды низложенным с трона, один раз революционерами Партенопейской республики — которым потом жестоко отомстил адмирал Нельсон — а второй раз Наполеоном; и оба раза он возвращался на трон).
Внучку же его, Терезу-Кристину, в 1843 году заочно выдали замуж за короля Бразилии Педру II; ему показали портрет (фотография была еще редкостью), на которой принцесса была представлена идеалистической красавицей, и он отнесся к перспективе брака с большим интересом, но встретив ее немного позже в этом же году, страшно разочаровался. Впрочем, их долгий брак, хотя и не был страстным и горячим, как у Виктории и Альберта, все же превратился в прочный союз любящих и уважающих друг друга людей (королева закрывала глаза на многочисленные интриги супруга, что, вероятно, способствовало прочности их союза).
В качестве приданого она привезла из Неаполя много всего — в том числе несколько помпейских фресок; в это время раскопки как раз постепенно переходили из разряда “а сейчас мы тут еще что-нибудь найдем и удивим почетных гостей” во вполне научную процедуру, и недалеко уже было господство Джузеппе Фиорелли, который уже работал в Помпеях (но потом поссорился с очередным королем, сыном Фердинанда I Фердинандом II и даже провел некоторое время в тюрьме) — это Фиорелли придумает заливать пустоты в почве гипсом, получая слепки погибших во время извержения людей, и вообще поставит археологическую работу в Помпеях и Геркулануме на новые, научные рельсы.
А повод для этого рассказа печальный. Во-первых, чета Педру II и Терезы-Кристины была последней королевской четой Бразилии, их свергли и изгнали, и Тереза-Кристина почти сразу же умерла в Порту (а Педру II через пару лет в Париже). Во-вторых, Национальный музей Бразилии на днях сгорел, и фрески, пережившие извержение Везувия и две тысячи последующих лет, этого пожара не пережили.
Терезу-Кристину в Бразилии любят до сих пор, называют “Mãe dos Brasileiros”, “матерью бразильцев”; большое количество бразильцев итальянского происхождения — это в значительной степени ее заслуга: она всячески поощряла иммиграцию со своей исторической родины.
Внучку же его, Терезу-Кристину, в 1843 году заочно выдали замуж за короля Бразилии Педру II; ему показали портрет (фотография была еще редкостью), на которой принцесса была представлена идеалистической красавицей, и он отнесся к перспективе брака с большим интересом, но встретив ее немного позже в этом же году, страшно разочаровался. Впрочем, их долгий брак, хотя и не был страстным и горячим, как у Виктории и Альберта, все же превратился в прочный союз любящих и уважающих друг друга людей (королева закрывала глаза на многочисленные интриги супруга, что, вероятно, способствовало прочности их союза).
В качестве приданого она привезла из Неаполя много всего — в том числе несколько помпейских фресок; в это время раскопки как раз постепенно переходили из разряда “а сейчас мы тут еще что-нибудь найдем и удивим почетных гостей” во вполне научную процедуру, и недалеко уже было господство Джузеппе Фиорелли, который уже работал в Помпеях (но потом поссорился с очередным королем, сыном Фердинанда I Фердинандом II и даже провел некоторое время в тюрьме) — это Фиорелли придумает заливать пустоты в почве гипсом, получая слепки погибших во время извержения людей, и вообще поставит археологическую работу в Помпеях и Геркулануме на новые, научные рельсы.
А повод для этого рассказа печальный. Во-первых, чета Педру II и Терезы-Кристины была последней королевской четой Бразилии, их свергли и изгнали, и Тереза-Кристина почти сразу же умерла в Порту (а Педру II через пару лет в Париже). Во-вторых, Национальный музей Бразилии на днях сгорел, и фрески, пережившие извержение Везувия и две тысячи последующих лет, этого пожара не пережили.
Терезу-Кристину в Бразилии любят до сих пор, называют “Mãe dos Brasileiros”, “матерью бразильцев”; большое количество бразильцев итальянского происхождения — это в значительной степени ее заслуга: она всячески поощряла иммиграцию со своей исторической родины.
Miss me?
В журнале Nature аж в августе 2017 года была опубликована статья, в которой на основе анализа многочисленных древних останков и современных людей было показано, что минойцы (таинственные жители Древнего Крита, писавшие, в числе прочего, на до сих пор не расшифрованном Линейном А) и микенцы (самые древние из несомненных древних греков) генетически очень близки. Не совсем идентичны, конечно (этого нельзя сказать почти ни про какие группы живущих отдельно людей), но близки. С возможными примесями кавказцев, армян, иранцев. На протяжении сотни с лишним лет вопрос о происхождении европейцев Бронзового века будоражил умы ученых. Откуда пришли греки в конце II тысячелетия до н. э. — ведь они не исконные жители Греции, и древнегреческие сказания хорошо об этом помнили. Не были ли они афроазиатского происхождения, как, стало быть, и вся современная культура — в соответствии с учением “Черной Афины” (Мартин Бернал, 1987, 1991, 2006)? Или был прав Якоб Филипп Фальмерайер (1790-1861), утверждавший, что “эллинская раса полностью исчезла из Европы — физическая красота, интеллектуальный блеск, врожденная гармония и простота, искусство, дух соревнования, города, деревни, изящество колонн и храмов, да и само имя исчезли с лица европейского континента; ни малейшей капли неразбавленной эллинской крови не течет в жилах христиан нынешней Греции” (эта идея очень понравилась нацистам)?
Исследование, конечно, не дает ответа на все вопросы, но вышеперечисленные точки зрения в общем и целом опровергает, заодно показывая, что миграция неолитических фермеров с Ближнего Востока в Европу, изменившая ход истории, скорее всего, не была единоразовым массовым событием, что этот ручеек не высыхал полностью на протяжении тысячелетий.
В журнале Nature аж в августе 2017 года была опубликована статья, в которой на основе анализа многочисленных древних останков и современных людей было показано, что минойцы (таинственные жители Древнего Крита, писавшие, в числе прочего, на до сих пор не расшифрованном Линейном А) и микенцы (самые древние из несомненных древних греков) генетически очень близки. Не совсем идентичны, конечно (этого нельзя сказать почти ни про какие группы живущих отдельно людей), но близки. С возможными примесями кавказцев, армян, иранцев. На протяжении сотни с лишним лет вопрос о происхождении европейцев Бронзового века будоражил умы ученых. Откуда пришли греки в конце II тысячелетия до н. э. — ведь они не исконные жители Греции, и древнегреческие сказания хорошо об этом помнили. Не были ли они афроазиатского происхождения, как, стало быть, и вся современная культура — в соответствии с учением “Черной Афины” (Мартин Бернал, 1987, 1991, 2006)? Или был прав Якоб Филипп Фальмерайер (1790-1861), утверждавший, что “эллинская раса полностью исчезла из Европы — физическая красота, интеллектуальный блеск, врожденная гармония и простота, искусство, дух соревнования, города, деревни, изящество колонн и храмов, да и само имя исчезли с лица европейского континента; ни малейшей капли неразбавленной эллинской крови не течет в жилах христиан нынешней Греции” (эта идея очень понравилась нацистам)?
Исследование, конечно, не дает ответа на все вопросы, но вышеперечисленные точки зрения в общем и целом опровергает, заодно показывая, что миграция неолитических фермеров с Ближнего Востока в Европу, изменившая ход истории, скорее всего, не была единоразовым массовым событием, что этот ручеек не высыхал полностью на протяжении тысячелетий.
В египетской местности под названием Тапосирис Магна (название, согласно Плутарху, относится к храму и означает “могила Осириса”; храм построил фараон Птолемей II Филадельф примерно в 275 году до н. э.) недалеко от Александрии уже много лет идут археологические работы, и вот сейчас главный египетский археолог Захи Хавасс в очередной раз сказал, что час истины близок, и мы вот-вот найдем гробницу Антония и Клеопатры!
Напомню, что Антоний женился (kind of) на Клеопатре, презрев римские обычаи и традиции (как и тот факт, что в Риме у него оставалась семья, причем жена его была родной сестрой Октавиана (будущего Августа), и хотя она женилась на нем по политическим соображениям и с санкции Сената, будучи беременной ребенком от прежнего (только что скончавшегося) мужа, она была ему верной и заботливой женой, родила еще двух девочек и на протяжении всей последующей истории, когда ее брат и неверный муж встали друг против друга со всеми силами Запада и Востока за их спинами соответственно, продолжала сохранять лояльность к обоим. В битве при Акции Антоний и неожиданно покинувшие его корабли Клеопатры потерпели поражение (не лично от Августа, конечно, который не был военным стратегом, а от его ближайшего друга и соратника Марка Випсания Агриппы) — после чего Антоний бросился на меч (не слишком аккуратно, но в целом сделал что хотел), а Клеопатра не захотела быть звездой триумфальной процессии Августа и покончила с собой (хотя о том, действительно ли это произошло, действительно ли в этом участвовали ядовитые змеи, действительно ли служанки Клеопатры разделили ее судьбу, действительно ли это было самоубийство, а не завуалированное убийство силами то ли собственного окружения, то ли агентов Октавиана — остается неясным). Маловероятно, что если вдруг найдут захоронение (и даже если подтвердят, что там именно Антоний и Клеопатра, хотя это очень проблематично), на эти вопросы будет дан какой-либо ответ.
Напомню, что Антоний женился (kind of) на Клеопатре, презрев римские обычаи и традиции (как и тот факт, что в Риме у него оставалась семья, причем жена его была родной сестрой Октавиана (будущего Августа), и хотя она женилась на нем по политическим соображениям и с санкции Сената, будучи беременной ребенком от прежнего (только что скончавшегося) мужа, она была ему верной и заботливой женой, родила еще двух девочек и на протяжении всей последующей истории, когда ее брат и неверный муж встали друг против друга со всеми силами Запада и Востока за их спинами соответственно, продолжала сохранять лояльность к обоим. В битве при Акции Антоний и неожиданно покинувшие его корабли Клеопатры потерпели поражение (не лично от Августа, конечно, который не был военным стратегом, а от его ближайшего друга и соратника Марка Випсания Агриппы) — после чего Антоний бросился на меч (не слишком аккуратно, но в целом сделал что хотел), а Клеопатра не захотела быть звездой триумфальной процессии Августа и покончила с собой (хотя о том, действительно ли это произошло, действительно ли в этом участвовали ядовитые змеи, действительно ли служанки Клеопатры разделили ее судьбу, действительно ли это было самоубийство, а не завуалированное убийство силами то ли собственного окружения, то ли агентов Октавиана — остается неясным). Маловероятно, что если вдруг найдут захоронение (и даже если подтвердят, что там именно Антоний и Клеопатра, хотя это очень проблематично), на эти вопросы будет дан какой-либо ответ.
Выходим из спячки! Следите за обновлениями (и другим скажите). В некоторой перспективе я ожидаю некоторую модификацию контента (не боже упаси коммерческую или там рекламную или еще какую дрянь — просто чуть повернутую в сторону той нонфикшен-темы, которая сейчас для меня актуальна). Но Громкой державе от этого, в общем, ничего не сделается, громкой была, громкой останется.
Одна из самых разрушительных и непонятных катастроф случилась на заре европейской истории на греческом острове, который сейчас называется Санторин или Санторини (в честь Святой Ирины), в древнегреческие времена назывался Тера (Фира), а как он назывался в те времена — никому не известно. Традиционно дата извержения вулкана в центре Санторина устанавливалась около 1500 года до н. э., но недавние археологические открытия и всякие сложные датировки, включая радиоуглеродный метод, отодвинули ее лет на 150 назад (с чем некоторые историки и археологи не согласны). Видимо, эта катастрофа положила конец мощной культуре самого Санторина и Крита, который тоже был немало задет; возможно, правление гиксосов в Египте, а также "Исход", имеет к этому некоторое отношение; наконец, с давних времен считается, что легенда об Атлантиде, рассказанная Платоном в диалогах "Тимей" и "Критий", могла быть основана на преданиях о катастрофе Санторина (особенно если делить на десять приводимые Платоном цифры) — впрочем, это уже в чистом виде догадки.
В отличие от Помпей (и, как не очень давно выяснилось, Геркуланума), на Санторине практически нет человеческих останков той эпохи; раскопано, конечно, далеко не все, но это может значить, что вулкан предупреждал о себе задолго до смертельного извержения, и люди успели сбежать подальше.
В сентябре 2005 года на раскопках рухнула защитная конструкция; несколько человек было погребено под ней (и впоследствии благополучно вытащено), один турист из Уэльса погиб. После этого греческие власти закрыли сайт, который вновь открылся только спустя семь лет.
Найденных на острове фресок не очень много, но они невроятны. Особенно меня восхищает одна (большинство акротирских фресок находится в археологическом музее в Афинах): там толпа, видимо, ждет прибытия флотилии или чего-то такого, мужчины и женщины (без всякого, кстати, сексизма, что для классической Греции вещь невозможная) стоят и ждут, и поразительнее всего один человек, который, одинокий, стоит на городской стене и смотрит вдаль.
В отличие от Помпей (и, как не очень давно выяснилось, Геркуланума), на Санторине практически нет человеческих останков той эпохи; раскопано, конечно, далеко не все, но это может значить, что вулкан предупреждал о себе задолго до смертельного извержения, и люди успели сбежать подальше.
В сентябре 2005 года на раскопках рухнула защитная конструкция; несколько человек было погребено под ней (и впоследствии благополучно вытащено), один турист из Уэльса погиб. После этого греческие власти закрыли сайт, который вновь открылся только спустя семь лет.
Найденных на острове фресок не очень много, но они невроятны. Особенно меня восхищает одна (большинство акротирских фресок находится в археологическом музее в Афинах): там толпа, видимо, ждет прибытия флотилии или чего-то такого, мужчины и женщины (без всякого, кстати, сексизма, что для классической Греции вещь невозможная) стоят и ждут, и поразительнее всего один человек, который, одинокий, стоит на городской стене и смотрит вдаль.
Самые крупные извержения времен цивилизации и письменности — это гигантское извержение вулкана Тамборы в 1815 году и довольно мощное извержение вулкана Кракатоа в 1883 году (оба более или менее в районе Индонезии). При том, что извержение Тамборы вызвало знаменитый “год без лета”, результатом которого, в числе прочего, стал “Франкенштейн” Мэри Шелли, погода становилась холоднее и суровее и до того. Это долго считалось общим климатическим фактором, связанным с так называемым “Малым ледниковым периодом”, который продолжался примерно с 1300 по 1850 год (есть разные датировки). Но изучение гренландского и антарктического льда в 1990-е годы заставило предполагать, что огромное извержение произошло не только в 1815, но и в 1809 году. Об этом же свидетельствовали круги на срезах остистой сосны, одного из самых надежных дендроклиматологических инструментов.
Никаких свидетельств об извержении 1809 года при этом не было. Ученые проверили все возможные описания погоды того времени, но ничего не нашли — до тех пор, пока в 2014 году аспирант Бристольского университета Гевара-Муруа и д-р Каролина Уильямс не обнаружили записи начальника астрономической обсерватории в Боготе, Франсиско Хосе де Кальдаса.
Кальдас служил в этой должности с 1805 по 1810 год. В 1809 году он отметил “прозрачное облако, которое мешает свету солнца”. Это замечание было датировано 11 декабря 1808 года; эффект наблюдался на всей территории Колумбии. Погода, отметил Кальдас, была очень холодная, с заморозками (Богота лежит почти на экваторе). Несколько южнее, в Перу, похожие заметки оставил врач Иполито Унануэ. На основании их данных ученые предположили, что стратосферное аэрозольное облако протянулось не меньше чем на 2600 км через северное и южное полушарие. Единственным источником такого облака мог быть расположенный в тропиках вулкан, скорее всего в южном полушарии, но не южнее чем 20 градусов южной широты. Вероятная дата извержения — плюс-минус две недели от 4 декабря 1808 года.
Район активной вулканической активности к западу от Колумбии и Перу, где в то время практически не было европейцев, которые могли бы зарегистрировать событие — это юго-запад Тихого океана между Индонезией и полинезийским архипелагом Тонга. Вполне возможно, что именно там и произошло огромное, но оставшееся неизвестным историческим источникам извержение.
Никаких свидетельств об извержении 1809 года при этом не было. Ученые проверили все возможные описания погоды того времени, но ничего не нашли — до тех пор, пока в 2014 году аспирант Бристольского университета Гевара-Муруа и д-р Каролина Уильямс не обнаружили записи начальника астрономической обсерватории в Боготе, Франсиско Хосе де Кальдаса.
Кальдас служил в этой должности с 1805 по 1810 год. В 1809 году он отметил “прозрачное облако, которое мешает свету солнца”. Это замечание было датировано 11 декабря 1808 года; эффект наблюдался на всей территории Колумбии. Погода, отметил Кальдас, была очень холодная, с заморозками (Богота лежит почти на экваторе). Несколько южнее, в Перу, похожие заметки оставил врач Иполито Унануэ. На основании их данных ученые предположили, что стратосферное аэрозольное облако протянулось не меньше чем на 2600 км через северное и южное полушарие. Единственным источником такого облака мог быть расположенный в тропиках вулкан, скорее всего в южном полушарии, но не южнее чем 20 градусов южной широты. Вероятная дата извержения — плюс-минус две недели от 4 декабря 1808 года.
Район активной вулканической активности к западу от Колумбии и Перу, где в то время практически не было европейцев, которые могли бы зарегистрировать событие — это юго-запад Тихого океана между Индонезией и полинезийским архипелагом Тонга. Вполне возможно, что именно там и произошло огромное, но оставшееся неизвестным историческим источникам извержение.
Некоторое время назад по рекомендации френда я наткнулся на книгу о колючей проволоке — Barbwire: an Ecology of Modernity (Wesleyan University Press 2007) израильского автора Ревиэля Неца. Это оказалась страстная и захватывающая книга, которая рассказывала об истории таки колючей проволоки, которую изобрели в середине XIX века для американского Дикого Запада, что радикально изменило структуру обращения со скотом и, в конечном счете, всю жизнь Америки. Следующие этапы рассказа о колючей проволоке включали англо-бурскую войну и первые в истории концентрационные лагеря (благодаря колючей проволоке, утверждает Нец, англичане выиграли эту войну — но ценой перетаскивания цивилизации в новый XX век, где проволока была важна как минимум еще в двух гигантских контекстах — нацистском и ГУЛАГовском). Обо всем этом, с большими, но дельными отступлениями, рассказывала эта книга; и хотя я не склонен согласиться с ее финальными выводами (никакой современности сейчас нет, есть мясо нехорошо), она оставила ощущение какого-то невероятного концептуального исторического приключения ума, прошу прощения за череду родительных падежей.
Я посмотрел, что еще написал этот автор, и оказался совершенно в том же положении, что королева Виктория в известной байке: когда, вдохновившись “Алисой в стране чудес”, она запросила другие книги автора, ей принесли A Syllabus of Plane Algebraic Geometry и The Fifth Book of Euclid Treated Algebraically. Ревиэль Нец — специалист по истории античной математики; израильтянин по рождению, он учился в Кембридже, потом в MIT, а с 1999 года преподает на классическом отделении Стэнфордского университета. Большинство его книг академичны и, в общем, недоступны для среднестатистического читателя.
Из этого корпуса, кроме проволоки, есть еще одно исключение: книга The Archimedes Codex 2007 года, которую Нец написал в соавторстве с сотрудником балтиморского художественного музея “Уолтерс” Уиллом Ноэлем.
История эта — про кодекс — запутанная и удивительная.
Про Архимеда мы знаем в основном историю про побег из ванны с криком “Эврика”, поскольку в момент погружения в воду ему пришло в голову решение трудной задачи царя Гиерона; скорее всего, это апокриф; знаем фразу “дайте мне точку опоры, и я сверну землю” и еще предсмертное “не трогай моих кругов”, известное также в латинском (а не греческом) варианте noli turbare circulos meos (надо думать, что передал их убивший Архимеда солдат-римлянин). Когда Цицерон служил квестором в Сицилии в 75 году до н. э., на заре своей политической карьеры, он отыскал там затерянную могилу Архимеда с геометрическими символами на ней. Но вообще Архимед вел обширную переписку с коллегами, особенно из тогдашнего главного научного центра — Александрии — и вот эти-то его письма и были собраны в кодекс Исидором Милетским (который известен главным образом как архитектор константинопольской Святой Софии) примерно в 530 году нашей эры. Другой анонимный византийский писец сделал копию исидоровского издания в середине X века, когда труды Архимеда всячески изучались в Византии. Затем этот средневековый византийский манускрипт отправился (по причине, нам не известной) в Иерусалим, где в 1229 году его разобрали, соскоблили, и вместе с другими старыми рукописями составили в христианскую литургическую книжку из 177 листов. В какой-то момент в XIX веке этот манускрипт перебрался обратно в Константинополь.
Пока он находился в Константинополе, его обнаружил библеист Константин фон Тишендорф (и даже один листочек увез с собой; сейчас он в университетской библиотеке Кембриджа). В 1899 году был опубликован каталог рукописей библиотеки с транскрипцией нескольких едва видных строк палимпсеста; увидев их, датский философ и историк Йохан Людвиг Хайберг, главный тогдашний специалист по Архимеду, понял, что это ОНО, и отправился в Константинополь изучать палимпсест. Между 1910 и 1915 годами разобранные Хайбергом тексты вошли в полное (ну, насколько это возможно) собрание сочинений Архимеда, которое он издавал.
Я посмотрел, что еще написал этот автор, и оказался совершенно в том же положении, что королева Виктория в известной байке: когда, вдохновившись “Алисой в стране чудес”, она запросила другие книги автора, ей принесли A Syllabus of Plane Algebraic Geometry и The Fifth Book of Euclid Treated Algebraically. Ревиэль Нец — специалист по истории античной математики; израильтянин по рождению, он учился в Кембридже, потом в MIT, а с 1999 года преподает на классическом отделении Стэнфордского университета. Большинство его книг академичны и, в общем, недоступны для среднестатистического читателя.
Из этого корпуса, кроме проволоки, есть еще одно исключение: книга The Archimedes Codex 2007 года, которую Нец написал в соавторстве с сотрудником балтиморского художественного музея “Уолтерс” Уиллом Ноэлем.
История эта — про кодекс — запутанная и удивительная.
Про Архимеда мы знаем в основном историю про побег из ванны с криком “Эврика”, поскольку в момент погружения в воду ему пришло в голову решение трудной задачи царя Гиерона; скорее всего, это апокриф; знаем фразу “дайте мне точку опоры, и я сверну землю” и еще предсмертное “не трогай моих кругов”, известное также в латинском (а не греческом) варианте noli turbare circulos meos (надо думать, что передал их убивший Архимеда солдат-римлянин). Когда Цицерон служил квестором в Сицилии в 75 году до н. э., на заре своей политической карьеры, он отыскал там затерянную могилу Архимеда с геометрическими символами на ней. Но вообще Архимед вел обширную переписку с коллегами, особенно из тогдашнего главного научного центра — Александрии — и вот эти-то его письма и были собраны в кодекс Исидором Милетским (который известен главным образом как архитектор константинопольской Святой Софии) примерно в 530 году нашей эры. Другой анонимный византийский писец сделал копию исидоровского издания в середине X века, когда труды Архимеда всячески изучались в Византии. Затем этот средневековый византийский манускрипт отправился (по причине, нам не известной) в Иерусалим, где в 1229 году его разобрали, соскоблили, и вместе с другими старыми рукописями составили в христианскую литургическую книжку из 177 листов. В какой-то момент в XIX веке этот манускрипт перебрался обратно в Константинополь.
Пока он находился в Константинополе, его обнаружил библеист Константин фон Тишендорф (и даже один листочек увез с собой; сейчас он в университетской библиотеке Кембриджа). В 1899 году был опубликован каталог рукописей библиотеки с транскрипцией нескольких едва видных строк палимпсеста; увидев их, датский философ и историк Йохан Людвиг Хайберг, главный тогдашний специалист по Архимеду, понял, что это ОНО, и отправился в Константинополь изучать палимпсест. Между 1910 и 1915 годами разобранные Хайбергом тексты вошли в полное (ну, насколько это возможно) собрание сочинений Архимеда, которое он издавал.
Рукопись потом на некоторое время теряется. В конце 1920-х где-то на востоке ее приобрел антрепренер и путешественник Мари-Луи Сирие. Книга долго была спрятана в подвале у Сирие, плесневея и портясь. В 1970 году дочь Сирие (к тому моменту покойного) стала искать способы продать ненужную старинную книгу, но найти частного покупателя ей не удалось, и в 1998 году книга была выставлена на торги аукциона Christie’s — что делало возможным спор о праве на владение итд. Спор таки возник, но суд решил дело в пользу владелицы, и в результате книга была продана за два миллиона долларов анонимному американскому покупателю, который, по слухам, имеет отношение к высокотехнологичным отраслям индустрии, но “не Билл Гейтс”.
(Продолжение следует.)
(Продолжение следует.)
Этот анонимный американский покупатель, которого Уилл Ноэль в книжке называет “мистер Б”, передал рукопись музею и дал денег на ее изучение. Изучение продолжалось многие годы, пробовали то одно, то другое, самые разные способы сканирования и вычитывания практически нечитаемого палимпсеста. Мистер Б каждый раз выслушивал предложения, выбирал то, что казалось ему самым перспективным (видимо, не ошибаясь) и давал на это денег. Нец, который, кажется, этого мецената вообще не видел (с ним общался Ноэль), заканчивает книгу хвалами в его адрес и в адрес этой системы финансирования научных трудов, несопоставимо более быстрой, простой и щедрой, чем правительственные ассигнования или даже гранты.
Книга написана необычно для нонфикшена, потому что два автора не пытаются объединить свои наблюдения, а пишут отдельные главы, в которых, в частности, обсуждают друг друга — неизменно почтительно, но с некоторым неприкрытым изумлением, особенно это касается замечаний американца про израильтянина.
Короче, Нец утверждает, что новое прочтение палимпсеста дает основание предполагать (совсем уверенно утверждать трудно, потому что греческая математика вообще, а Архимед в особенности, очень извилистая, полная недоговоренностей, намеков и шуток), что Архимед просто нафиг пробил головой потолок того, что до сих пор считалось пределами греческой науки, и в смысле своих математически-физических представлений ничем не отличался от великанов, которые сформировали все классическое знание вплоть до XX века, типа Ньютона и Галилея. Во-первых, он представлял себе концепцию бесконечности — это было раньше совершенно не очевидно, и про всех остальных античных математиков было скорее понятно, что такого не было. Во-вторых, в своем размышлении о стомахионе — квадрате, разрезанном на 14 разноугольных частей, которые, как выясняется, можно сложить обратно несколькими тысячами разных способов — он вплотную подошел к идеям комбинаторики и, стало быть, технически был на пороге компьютерной революции (если бы для этого была соответствующая технология). Кроме того, некоторые математики считают, что, судя по палимпсесту, Архимед изобрел интегральное исчисление.
Скорее всего, за десять с лишним лет после публикации этой книги в чтении и разбирании были сделаны еще какие-нибудь существенные шаги, но и уже разобранного достаточно, чтобы blow one’s mind.
Книга написана необычно для нонфикшена, потому что два автора не пытаются объединить свои наблюдения, а пишут отдельные главы, в которых, в частности, обсуждают друг друга — неизменно почтительно, но с некоторым неприкрытым изумлением, особенно это касается замечаний американца про израильтянина.
Короче, Нец утверждает, что новое прочтение палимпсеста дает основание предполагать (совсем уверенно утверждать трудно, потому что греческая математика вообще, а Архимед в особенности, очень извилистая, полная недоговоренностей, намеков и шуток), что Архимед просто нафиг пробил головой потолок того, что до сих пор считалось пределами греческой науки, и в смысле своих математически-физических представлений ничем не отличался от великанов, которые сформировали все классическое знание вплоть до XX века, типа Ньютона и Галилея. Во-первых, он представлял себе концепцию бесконечности — это было раньше совершенно не очевидно, и про всех остальных античных математиков было скорее понятно, что такого не было. Во-вторых, в своем размышлении о стомахионе — квадрате, разрезанном на 14 разноугольных частей, которые, как выясняется, можно сложить обратно несколькими тысячами разных способов — он вплотную подошел к идеям комбинаторики и, стало быть, технически был на пороге компьютерной революции (если бы для этого была соответствующая технология). Кроме того, некоторые математики считают, что, судя по палимпсесту, Архимед изобрел интегральное исчисление.
Скорее всего, за десять с лишним лет после публикации этой книги в чтении и разбирании были сделаны еще какие-нибудь существенные шаги, но и уже разобранного достаточно, чтобы blow one’s mind.
Компания ТEDED (TedEducation) делает хорошее дело, рисуя простенькие мультики на разные исторические темы, но вот их последнее произведение — про морские сражения в Колизее — немножко чересчур. Про то, были ли морские сражения в Колизее нет (и, боюсь, не может быть) никакого твердого мнения. Их совершенно точно не было со времен Домициана, который построил в подземных этажах Колизея систему для содержания животных и прочих сценических чудес. Это означает, что навмахии (морские сражения), если они проводились, были очень недолгими — вся династия Флавиев (Веспасиан — Тит — Домициан) не слишком долговечна, и Колизей (не называвшийся так в античности; его если и называли, то "амфитеатр Флавиев") был введен в полноценную эксплуатацию только при Тите.
Сообщений о морских сражениях (навмахиях) в Колизее два. Одно у Диона Кассия; он утверждает, что в честь открытия Колизея император Тит заполнил его водой и запустил туда разных домашних животных (лошадей, волов и т. п.), которые там, значит, плавали, а также людей на кораблях, которые изображали битву между керкирцами (ныне о. Корфу) и коринфянами. Второе у Светония, который утверждает, что Домициан устроил "два сражения, пешее и конное, а в амфитеатре еще и морское" (пер. М. Л. Гаспарова). Тут надо понимать, что Дион Кассий пишет лет через 120 после событий, а Светоний, может быть, лет через 30-40. Не всякое связанное с амфитеатром торжество непременно проходило в том самом амфитеатре: Дион в этом же месте отмечает, что похожие представления устраивали на пруду, который когда-то выкопал непосредственно для этих целей император Август. Арена Колизея, конечно, велика, но для многосоставного морского сражения, воля ваша, она просто крошечная.
В общем, это милая — и, возможно, основанная на каких-то исторических фактах — фантазия, но относиться к ней надо с сугубой осторожностью.
Сообщений о морских сражениях (навмахиях) в Колизее два. Одно у Диона Кассия; он утверждает, что в честь открытия Колизея император Тит заполнил его водой и запустил туда разных домашних животных (лошадей, волов и т. п.), которые там, значит, плавали, а также людей на кораблях, которые изображали битву между керкирцами (ныне о. Корфу) и коринфянами. Второе у Светония, который утверждает, что Домициан устроил "два сражения, пешее и конное, а в амфитеатре еще и морское" (пер. М. Л. Гаспарова). Тут надо понимать, что Дион Кассий пишет лет через 120 после событий, а Светоний, может быть, лет через 30-40. Не всякое связанное с амфитеатром торжество непременно проходило в том самом амфитеатре: Дион в этом же месте отмечает, что похожие представления устраивали на пруду, который когда-то выкопал непосредственно для этих целей император Август. Арена Колизея, конечно, велика, но для многосоставного морского сражения, воля ваша, она просто крошечная.
В общем, это милая — и, возможно, основанная на каких-то исторических фактах — фантазия, но относиться к ней надо с сугубой осторожностью.
Узнал, что в любимом издательстве CORPVS в рамках партнерства с фондом “Эволюция” (серия “Элементы”) вот-вот выйдет книга канадского автора Армана Мари Леруа “Лагуна. Как Аристотель придумал науку” (The Lagoon: How Aristotle Invented Science) в переводе Светланы Ястребовой. Это отлично, потому что книжка просто прекрасная.
Я позволю себе перевести отзыв Ильи Винарского с портала Goodreads и добавить несколько слов от себя.
————
Любой старшеклассник XXI века знает про животных довольно много. Животное состоит из органов, которые состоят из тканей, которые состоят из клеток, которые состоят из макромолекул, которые состоят из атомов. У животного есть циркулирующая в организме кровь (гемолимфа у беспозвоночных), которую нагнетает сердце; она движется, сокращая мышцы по указаниям нервных импульсов, которые идут из мозга. Животные получают энергию при помощи питания и дыхания. Когда животные спариваются, сперма самца соединяется с яйцеклеткой самки; генетический материал двух клеток сливается в одну, и это обеспечивает информацию для развития эмбриона. Животные делятся на виды, которые группируются в таксоны более высокого уровня: роды, семейства, отряды, классы, типы. Все животные происходят от общего докембрийского предка; их нынешнее разнообразие объясняется эволюцией, которая шла под управлением естественного отбора. Ничто из этого не было известно человечеству изначально; все это было открыто за последние несколько столетий.
Представьте себе, что вы не знаете всего этого, потому что это еще не открыли; у вас даже нет языка, чтобы это описать. Вы не можете говорить о сперме и яйцеклетках, которые содержат информацию, о еде, в которой содержится энергия, потому что концепции информации и энергии еще не изобретены. Вы никогда не видели сперматозоидов, потому что микроскопов тоже еще не существует. Вы не знаете, что наследственность зависит от дискретных единиц — генов — которые существуют в разных вариантах (аллелях). Вы понятия не имеете, для чего существуют сердце, мышцы, мозг, или что кровь циркулирует по телу. Вы не очень ясно представляете себе, что такое биологический вид, и слыхом не слыхивали об эволюции. Вы никогда не изучали человеческий труп. Но вы — один из величайших гениев в истории человечества, и вы хотите написать трактат об анатомии, физиологии и этологии животных. Что вы будете делать?
Аристотель неизбежно ошибся почти во всех аспектах теории: назначении мозга и сердца, процессе оплодотворения, половой принадлежности пчел. Некоторые наблюдения при этом оказались верными: губки не растения, киты и дельфины не рыбы, у некоторых видов сомов самец охраняет выводок, у осьминога есть отламывающийся пенис-щупальце, акула-катран рожает живых мальков, которые присоединены к ее матке чем-то вроде плаценты, как у млекопитающих. Хуже всего то, что на протяжении почти двух тысяч лет труды Аристотеля считались непререкаемой истиной. Только в эпоху Возрождения наука двинулась дальше: Гарвей и Мальпиги открыли кровообращение, Везалий сформировал верную картину человеческой анатомии на основе множества анатомированных трупов, Линней попытался классифицировать животных [и растения]. На протяжении нескольких следующих столетий эти знания уточнялись и преумножались Дарвином и Уоллесом, Уотсоном и Криком, и другими биологами. Эта книга не пытается обвинить Аристотеля в ошибках; она пытается взглянуть на него с той точки зрения, которая была бы понятна ему самому.
————
Я могу добавить к этому точному обзору, что мне всегда хотелось узнать про Аристотеля побольше — он неизменно вызывал у меня несопоставимо больше симпатии, чем Платон; но кроме главки в “Занимательной Греции”, прочитать про это было, в общем-то, негде. Я пытался читать книжечку из оксфордской серии Very Short Introductions, написанную Джонатаном Барнсом (у этого специалиста по Аристотелю есть, кстати, брат, которого зовут Джулиан), но хотя эти книжки по идее предназначены для лоха, я очень быстро потерялся и сник; видимо, лох должен быть более стойким.
Я позволю себе перевести отзыв Ильи Винарского с портала Goodreads и добавить несколько слов от себя.
————
Любой старшеклассник XXI века знает про животных довольно много. Животное состоит из органов, которые состоят из тканей, которые состоят из клеток, которые состоят из макромолекул, которые состоят из атомов. У животного есть циркулирующая в организме кровь (гемолимфа у беспозвоночных), которую нагнетает сердце; она движется, сокращая мышцы по указаниям нервных импульсов, которые идут из мозга. Животные получают энергию при помощи питания и дыхания. Когда животные спариваются, сперма самца соединяется с яйцеклеткой самки; генетический материал двух клеток сливается в одну, и это обеспечивает информацию для развития эмбриона. Животные делятся на виды, которые группируются в таксоны более высокого уровня: роды, семейства, отряды, классы, типы. Все животные происходят от общего докембрийского предка; их нынешнее разнообразие объясняется эволюцией, которая шла под управлением естественного отбора. Ничто из этого не было известно человечеству изначально; все это было открыто за последние несколько столетий.
Представьте себе, что вы не знаете всего этого, потому что это еще не открыли; у вас даже нет языка, чтобы это описать. Вы не можете говорить о сперме и яйцеклетках, которые содержат информацию, о еде, в которой содержится энергия, потому что концепции информации и энергии еще не изобретены. Вы никогда не видели сперматозоидов, потому что микроскопов тоже еще не существует. Вы не знаете, что наследственность зависит от дискретных единиц — генов — которые существуют в разных вариантах (аллелях). Вы понятия не имеете, для чего существуют сердце, мышцы, мозг, или что кровь циркулирует по телу. Вы не очень ясно представляете себе, что такое биологический вид, и слыхом не слыхивали об эволюции. Вы никогда не изучали человеческий труп. Но вы — один из величайших гениев в истории человечества, и вы хотите написать трактат об анатомии, физиологии и этологии животных. Что вы будете делать?
Аристотель неизбежно ошибся почти во всех аспектах теории: назначении мозга и сердца, процессе оплодотворения, половой принадлежности пчел. Некоторые наблюдения при этом оказались верными: губки не растения, киты и дельфины не рыбы, у некоторых видов сомов самец охраняет выводок, у осьминога есть отламывающийся пенис-щупальце, акула-катран рожает живых мальков, которые присоединены к ее матке чем-то вроде плаценты, как у млекопитающих. Хуже всего то, что на протяжении почти двух тысяч лет труды Аристотеля считались непререкаемой истиной. Только в эпоху Возрождения наука двинулась дальше: Гарвей и Мальпиги открыли кровообращение, Везалий сформировал верную картину человеческой анатомии на основе множества анатомированных трупов, Линней попытался классифицировать животных [и растения]. На протяжении нескольких следующих столетий эти знания уточнялись и преумножались Дарвином и Уоллесом, Уотсоном и Криком, и другими биологами. Эта книга не пытается обвинить Аристотеля в ошибках; она пытается взглянуть на него с той точки зрения, которая была бы понятна ему самому.
————
Я могу добавить к этому точному обзору, что мне всегда хотелось узнать про Аристотеля побольше — он неизменно вызывал у меня несопоставимо больше симпатии, чем Платон; но кроме главки в “Занимательной Греции”, прочитать про это было, в общем-то, негде. Я пытался читать книжечку из оксфордской серии Very Short Introductions, написанную Джонатаном Барнсом (у этого специалиста по Аристотелю есть, кстати, брат, которого зовут Джулиан), но хотя эти книжки по идее предназначены для лоха, я очень быстро потерялся и сник; видимо, лох должен быть более стойким.
Эта книга, как справедливо указано у Винарского — не обо всем наследии Аристотеля (он, слава богам, про политику, риторику, литературу и бог знает что еще чего только не написал), а в основном о его биологических трудах и о том, как его мысли легли в основу всей будущей науки (в смысле science; в смысле humanities тоже, но об этом надо писать отдельную книгу). Она, может быть, немного затянута — но с другой стороны, мне лично хотелось, чтобы она подольше не кончалась.