Когда заговорщики убили Юлия Цезаря на мартовские иды (15 марта) 44 года до н. э., они решили, что им надо, как взрослым, чеканить собственную монету. Это, кажется, единственная монета в истории — во всяком случае, в древней — которая отмечает конкретное политическое убийство. По типам и достоинствам эти монеты были различны, хотя однотипны; самая ценная из них — серебряный денарий 42 года. Таких монет известно около 75, почти все они в музейных коллекциях.

На одной стороне изображен (в профиль, как почти всегда на римских монетах) Марк Юний Брут, один из лидеров заговорщиков, тот самый, кому Цезарь, по тогдашней городской легенде, сказал по-гречески "Кай сю, пайде" — "И ты, дитя". Любовная связь Цезаря с матерью Брута Сервилией очень вероятна, но отцом Брута Цезарь, конечно, не был. У Шекспира в сцене убийства Цезарь внезапно переходит с английского на латынь, как русские мафиози в голливудских боевиках, и говорит Et tu, Brute? Это источник известной и у нас поговорки.

Брут назван на этой монете императором. Это не совсем то, что мы привыкли понимать под словосочетанием "римский император"; это просто "полководец, генерал". Мутация понятия стала происходить позже, начиная с Августа.

Остальные буквы на аверсе монеты относятся к чиновнику, который ее отчеканил (в данном случае это Луций Плеторий Цестиан).

На реверсе все еще интереснее: там два кинжала (это понятно, но тоже, так сказать, неортодоксально), надпись "Иды марта" и что-то вроде перевернутого котла. На самом деле это фригийская шапочка ("фригийский колпак"), символ свободы — такую надевали на освобождаемых рабов в ходе специальной церемонии. Примерно то же, что носок для домового эльфа.

Сейчас один уникальный динарий Брута выставлен на продажу. Если у кого завалялись лишние 135 тысяч долларов, поспешите: это одна из самых ценных античных монет в мире.

https://www.vcoins.com/en/stores/artancient/218/product/the_famous_ides_of_march_denarius_minted_by_brutus__42_bc/663049/Default.aspx

По фейсбуку пробежала сегодня история о том, как в некую больницу поступила молодая женщина с сохранными когнитивными функциями, но с полной потерей памяти — не помнила, кто она, как зовут, чем занималась. Через некоторое время, сходив в душевую и увидев сидящих там на корточках женщин, она ясно вспомнила сцену помывки и тюрьму и, поразмыслив немного, решила, что была надзирательницей в женской колонии. Ее поведение — резкое, начальственное, иногда хамское — не противоречило этой версии. А через некоторое время объявился муж, напомнил ей, что она учительница начальных классов, и она сразу же стала мягкой и приветливой.

Я вспомнил по этому случаю, как тиранн Дионисий, изгнанный из Сиракуз в Коринф, жил там на подачки и обучал малых детей. Древние видели в этом пример стоической доблести, готовности принять любые преврастности судьбы. И только проницательный Цицерон восклицает: как же человек любил власть, если даже в горьком изгнании он стал не кем-нибудь, а учителем!

(Тускуланские беседы, III.12)

После афонского хэппенинга, конечно, поневоле задумаешься о том, как нецарская власть перетекает в царскую — тем более что мы видим много современных примеров, вон референдум в Таджикистане только что официально утвердил наследственную монархию, в Беларуси явно к этому идет, а в КНДР давно уже. (Трон, правда, не императорский, да и вообще все не так, уверяют нас византинисты, но тем не менее.)

У римской государственности в этом смысле было наследственное проклятие: с тех пор как прогнали царей и установили республику (легендарные даты — примерно 510-509 г. до н. э.), само слово “царь” (rex) стало ругательным.

Из этого вышел один забавный переводческий казус. Вся фигня с ползучим движением к монархии началась с Юлия Цезаря (и до него были, конечно, политики, обладавшие неограниченной властью — строго говоря, совсем плохо стало за поколение до Цезаря, при Сулле и Марии, а дальние причины можно искать еще раньше, во времена Второй Пунической и братьев Гракхов). Но все-таки явный такой, человеческий водораздел — это Цезарь, и про него все время ходили упорные слухи, что он-де мечтает о царской короне.

И вот среди прочих анекдотов на эту тему Светоний рассказывает, что Цезарь “однажды … ответил плебею, величавшему его царем: “Я Цезарь, а не царь!” (цитирую по образцовому переводу М. Л. Гаспарова).

Это игра слов, шутка, bon mot. В оригинале, как обычно в латинской прозе, нет прямой речи, но она восстанавливается по контексту: “Caesar, non rex, sum” или как-то в этом роде. Дело в том, что хотя в прямом значении слово rex было неприличным, как часть римского родового имени — когномен — оно сохранилось. Более того, оно было у Цезаря в роду. Это был род Марциев, из которого происходила бабка Юлия Цезаря по отцу. В знатных римских семьях мужчин часто называли одинаково (были случаи, что и у родных братьев были одинаковые имена), в этом семействе буквально всех звали Квинт Марций Рекс. Вот один такой Квинт Марций Рекс приходился Цезарю прадедом, другой — двоюродным дедом, третий — троюродным братом. Все, конечно, об этом знали.

Так что Цезарь пошутил, сказал, типа, “я Пушкин просто, не Мусин”. Но в русском переводе произошла забавная штука. Русское слово “царь” происходит от имени “Цезарь” (как и “кесарь”, “кайзер”). Шутка немножко съела собственный хвост. От судьбы не уйдешь.

Этимологию ведь все любят? — так что сегодня еще пара слов про этимологию.

Итак, слово "царь" произошло от имени, точнее — когномена Гая Юлия Цезаря (которое в классической латыни, судя по всему, произносилось примерно как "кайсар"). Пройдя через русский, оно окольным путем вернулось в западноевропейские языки уже именно как титул именно русских монархов (в английском, например, есть слова tsar и tsarina). Есть и другой вариант написания, czar, видимо, пришедший в английский не непосредственно из русского, а через немецкий. Именно такой вариант используется в американском английском для обозначения спецчиновника по особым поручениям; например, drug czar — это не наркобарон, как может показаться, а представитель правительства США по борьбе с наркотиками. Такое американское употребление термина czar, как ни смешно, довольно точно отражает древнеримское употребление слова "диктатор" (об этом подробнее поговорим в другой раз).

Слово же "король" (и его разновидности в других славянских языках — краль, круль и т. д.) происходит, скорее всего, от имени короля (извините за рекурсию) франков Карла Великого. Соответствующее по смыслу германское слово (konung, king) в русском языке не прижилось.

Называть ли правителя царем или королем вне русского контекста — почти исключительно вопрос традиции. Почему, например, ветхозаветные Соломон и Давид — цари, а варварский вождь Одоакр — король? По-латыни любой из них rex. Нипочему, так сложилось.

У самого латинского слова rex в русском языке не очень много потомков. Есть, например, "регалии", а также имя Регина. Есть вторая производная, через французский — слова типа "рояль" и "роялист". То же самое происходит и в других языках. В английском, например, есть слово regal ("царственный") и слово royal ("королевский") — одно взято непосредственно из латыни, другое через французский. Во Франции теперь нет монархии, а в Великобритании есть. Кстати, все, что в британском или, скажем, нидерландском контексте называется "королевский" или "Ее Величества", по-русски будет понятнее, если мысленно заменять эти слова на "государственный".

Уточнение: русское "князь" (и сходные славянские слава) родственны прагерманскому *kuningaz или готскому *kunigg, так что это германское слово все-таки не прошло для русского языка совсем уж бесследно. Отдельно забавно, что слова "рекс" и "кинг" в последнее время использовались по-русски в основном как клички животных.

Про сохранение лица еще была такая история. Долгая борьба Рима с Парфией за контроль над Арменией завершилась победой Парфии, но парфяне совершенно не хотели нарочно злить Рим, поэтому договорились так: парфянский принц Тиридат приедет в Рим, и там Нерон как бы своею властью сделает его царем Армении. Тиридата принимали с невероятной помпой, несколько раз переносили церемонию, чтобы не проводить ее в пасмурный день, вызолотили весь Театр Помпея по торжественному случаю и устроили прочую лужковскую показуху.

В ходе подготовки главного перформанса возникла проблема. Тиридат наотрез отказывался снимать кинжал: это, говорил он, часть национального костюма и вообще главное достоинство любого армянина, то бишь парфянца. ФСО, со своей стороны, наотрез отказывалось подпускать к Нерону иностранца с холодным оружием. В конце концов договорились так: кинжал оставить, но прибить его к ножнам золотыми гвоздиками.

Это, наверное, к тому, что из любой сложной ситуации можно найти выход, было бы желание.

Если поискать в сети изображения Лаокоона, они будут двух типов; на одних сам Лаокоон поднимает правую руку вверх, на других — страдальчески закидывает ее за спину. Нашли статую в 1506 году, конечно, без всяких рук, и когда был объявлен папский конкурс на лучшую реставрацию и победил вариант с рукой вверх, Микеланджело еще ворчал, что это неубедительно и непафосно. Но несколько столетий только такая версия и была известна.

Отломанную руку нашел в начале XX века археолог, антиквар и музейщик Людвиг Поллак. Нашел буквально среди строительного мусора. Поллак был пражский еврей, но в Рим он приехал еще совсем молодым человеком, подружился с бароном Джованни Баракко и стал главным хранителем, а после смерти Баракко — директором основанного им музея. Музей существует до сих пор, так и называется “Музео Баракко”, и там выставлена очень причудливая коллекция египетских, греческих и римских древностей, в основном скульптуры.

Руку, в которой Поллак опознал возможный кусок “Лаокоона и его сыновей”, он тогда же подарил Музеям Ватикана, но католики, как водится, засунули ее в долгий ящик и надолго забыли. А Поллак в годы фашизма был отправлен в концлагерь и погиб в Освенциме в 1943 году. Свою огромную библиотеку он завещал Археологической службе Рима, и сейчас она доступна для исследователей.

В 1957 году руку наконец попытались приделать к Лаокоону, и, mirabile dictu, даже дырки на торсе и руке совпали. Хотя и не все специалисты признают аутентичность этой новой реконструкции, Музеям Ватикана она показалась убедительной, и в таком виде Лаокоон теперь и стоит.

Итак, о диктаторах. При республике у римлян высшие государственные должности, особенно те, которые предполагали силовые полномочия (это я пытаюсь перевести трудноуловимый римский концепт imperium), были парные — в частности, высшая должность консула. И избирались консулы и большинство других чиновников только на год. Так обеспечивалась система сдержек и противовесов, которой римляне так яростно гордились.

При этом римляне понимали, что бывают в государственной жизни такие случаи, когда без единовластия и единоначалия ну никак не обойтись (разногласия между консулами во время войн не раз стоили римлянам победы). Для этого случая и была придумана должность диктатора.

Диктаторы бывали разные (об этом несколько слов в следующий раз), но важнее всего было назначить диктатора в момент кризиса. Такой диктатор назывался dictator rei gerundae causa, “для выполнения задачи”. Задача всегда была совершенно конкретная, и чаще всего — военная. Как только поставленная задача была выполнена, диктатор автоматически утрачивал все свои полномочия. Если задача оказывалась сложной и не решаемой с наскока, диктатор все равно утрачивал все полномочия по истечении шести месяцев. Ну и чтобы уж совсем не отказываться от сдержек и противовесов, диктатору назначали помощника, так называемого “начальника конницы” (magister equitum) — изначально диктатор командовал пехотой, его заместитель конницей, но римляне от традиционных названий не отказывались даже когда задача была не военная или когда коннице развернуться было негде.

Это — ограничения; но было что ограничивать! Диктатору полагалось двадцать четыре телохранителя-ликтора, сколько у обоих консулов вместе взятых; более того, диктаторские ликторы не вынимали из связок прутьев (фасций) топорик даже в священных пределах Рима — а ликторам всех остальных чиновников строжайше предписывалось топорик вынимать. Это как раз символизировало беспрецедентный imperium диктатора. На время его правления (диктатуры) все остальные чиновники, включая консулов, подчинялись диктатору, только народные трибуны сохраняли независимость. Диктатор мог издать или отменить любой закон, казнить любого; и самое главное — даже по окончания срока диктаторских полномочий его нельзя было судить за содеянное в период диктатуры (всех остальных чиновников можно было). Поэтому римляне, конечно, своих диктаторов выбирали и назначали тщательно, и случаев злоупотребления диктаторской властью было немного.

Можно сказать, что диктатор — это кризисный управляющий. Когда римские завоевания перехлестнулись за пределы Италии, диктаторов назначать перестали: римляне решили, что в мировом, так сказать, масштабе это будет слишком опасно. После пунических войн институт диктатуры отмер. Он был восстановлен в эпоху гражданских войн — сначала Суллой, потом Юлием Цезарем; но это уже было извращение изначальной концепции; Цезарь, тот вообще в какой-то момент отбросил притворство и назвался “диктатором во веки вечные” (dictator in perpetuo). Идея была скомпрометирована настолько, что Август от идеи тоже назваться диктатором отказался.

После утвержения должности диктатора в римском праве именно диктатор оказался первым по старшинству должностным лицом государства, и поэтому когда закон требовал, чтобы ту или иную функцию выполнял старший магистрат (praetor maximus), для этой цели выбирали диктатора. В истории зафиксировано несколько случаев, когда диктатора выбирали для организации выборов, для назначения праздничных дней по результатам гаданий, для организации цирковых игр, для председательствования на судебных процессах и даже для заполнения вакансий в сенате.

Самая же причудливая обязанность, с которой приходилось сталкиваться диктатору — это забивание гвоздя. Когда-то в незапамятные времена высший чиновник государства забивал гвоздь в стену храма Юпитера Всеблагого и Величайшего на Капитолии, отмечая начало года. (Гвоздь вообще был важным символом судьбы, и богиня Необходимости, Necessitas, изображалась с гвоздем в руке.) Потом обычай перестал соблюдаться регулярно, но название "ежегодный гвоздь" (clavus annalis) сохранилось, и сохранилось поверие, что в случае мора или гражданской смуты такой гвоздь надо-таки забить. Но теперь поручали это не консулу или претору, а специально выбранному ради такого дела диктатору. Это была его единственная обязанность, и, забив гвоздь, он переставал быть диктатором.

Август переформатировал этот обычай, как и многие древнейшие ритуалы, но перенес его от храма Юпитера к новопостроенному храму Марса Мстителя на своем новом форуме.

— Давайте. О цене ни полслова. Штука упала сверху. Купец ее развернул еще с большим искусством, поймал другой конец, развернул точно шелковую материю, поднес ее Чичикову так, что тот имел возможность не только рассмотреть ее, но даже понюхать, сказавши только:
— Вот-с сукно-с! цвету наваринского дыму с пламенем.

(Гоголь, конечно, мастер синтаксиса: по логике языка получается, что последнюю реплику произносит Чичиков, хотя это, несомненно, реплика купца.) Я уверен, что большинство читателей "Мертвых душ", даже если они смутно понимают, что "наваринский дым с пламенем" это отсылка к какому-то сражению, подсознательно этимологизируют загадочное слово как что-то наваристое, вареное. Между тем это вовсе не русский корень: в XIX веке словом "Наварино" (с ударением на предпоследний слог, на итальянский манер, или на последний, на французский или греческий) назывался небольшой прибрежный городок в Мессении, на полуострове Пелопоннес. Это итальянизированное слово произошло от греческого "Аваринос" (также сокращенно — Варинос или удлиненно Анаваринос). Но вообще-то в древние времена этот город на берегу большой бухты назывался Пилос.

Наваринское сражение, в котором объединенные русско-английско-французские силы к радости греков разбили турецко-египетский флот в 1827 году, и которое произвело такое впечатление на производителей сукна, было далеко не первым в этих краях. В 425 году до н. э. афиняне окружили при Пилосе большой спартанский отряд, но разбить его не смогли и предложили воспользоваться тактическим затишьем для заключения выгодного мира. С этим не согласился афинский кожевник Клеон (да, в Афинах простой ремесленник действительно активно участвовал в делах государства) и, когда полководцы предложили ему самостоятельно возглавить войско, Клеон неожиданно сказал "да", пошел на спартанцев и разбил их. С тех пор стоило кому из политических оппонентов сказать слово против Клеона, как сторонники тут же говорили "А как же Пилос?", и перед лицом такой блистательной победы все умолкали.

Дело исправил комедиограф Аристофан: в пьесе "Всадники" он вывел карикатурного Клеона, придумал афоризм "Есть кроме Пилоса Пилос, но есть еще Пилос и третий" (Пилосов в Греции действительно было три, хотя наш — самый известный) и еще кучу каламбуров на слово "Пилос", так что теперь афиняне при слове "Пилос" вспоминали не героизм Клеона, а хохмы Аристофана.

("Всадники" Аристофана на известном сайте briefly.ru пересказаны М. Л. Гаспаровым, и это тот случай, когда "краткое содержание" имеет смысл.)

Но вообще-то Пилос был еще и древней столицей гомеровского Нестора, и именно там археолог Карл Блеген нашел артефакт, который поставил точку в самом блистательном интеллектуальном квесте XX века. Об этом в следующий раз.

По зрелом размышлении я понял, что рассказывать, чем закончился самый увлекательный интеллектуальный квест XX века, не рассказав, как он начинался, будет неспортивно. Но там столько всего наворочено, что рассказ неизбежно получится обрывочным и неполным. И там, конечно, много нерешенных вопросов, в том числе про приоритет. В общем, я предупредил.

Но, пожалуй, про это не сегодня. Сегодня — виньетка из истории итальянского языка. Когда он выделился из латыни — сказать точно невозможно; границу всегда приходится проводить условно. Понятно, что окончательное оформление современного итальянского — это Данте, Петрарка, Бокаччо (как Пушкин у нас — почувствуйте, так сказать, хронологическую разницу).

Опираться приходится на письменные свидетельства, которые всегда запаздывают по сравнению с устным языком. Одна из самых ранних надписей на несомненном итальянском языке — это граффито из подземелий знаменитой римской церкви Сан-Клементе, точнее, подпись к фреске. На фреске злые язычники думают, что поймали Святого Клемента, хотя на самом деле схватили и тащат колонну. Начальник этой зондеркоманды, Сизинний, обращается к своим прислужникам по-итальянски: “Fili de le pute, traite! Gosmari, Albertel, traite! Falite dereto colo palo, Carvoncelle!” Перевод: “Блядские дети, тащите! Госмари, Альбертелло, тащите! Карвончелло, дрыном его по заду!” Святой Клемент, взирая на эту сцену, мрачно замечает (по-латыни): “Вам бы камни таскать по черствости ваших сердец”.

Смешно, конечно, что первое, что написано по-итальянски — это “сукины дети”. Но одна из первых надписей по-славянски — тоже не то “горчица”, не то “горилка”, мало какой нации повезло с чем-нибудь возвышенным.

(Да, эта надпись сделана в конце XI века.)

Вот эта фреска.

Я не забыл про главный интеллектуальный квест XX века, но беру тайм-аут: это дело серьезное, а, как говорил пианист Александр Торадзе своим ученикам (cue грузинский акцент), “Сэдьмую сонату в майкровэйв нэ поставишь”.

Я немного рассказывал про флору Колизея в книге “Здесь был Рим”, но недавно мне попалась очаровательная цитата, которой хочу поделиться. Предыстория такова: в Колизее по не вполне понятным причинам бурно процветали растения, которых в окружающей Италии как-то не водилось. В 1855 году британский врач Ричард Дикин опубликовал в Лондоне книгу “Флора римского Колизея, или Описание четырехсот двадцати растений, самопроизвольно растущих на развалинах римского Колизея”, где высказал остроумное предположение: семена экзотических растений завезли в Рим на шкуре и в кишечнике экзотических животных, которых сотнями убивали во время цирковых игр и представлений. (Не знаю, насколько такое предположение основательно; проверить его сейчас, к сожалению, невозможно: уже в 1870-е годы Колизей освободили от растительности, что сделало его, конечно, менее романтичным, но спасло от дальнейшего разрушения; археологические службы и сейчас тратят много средств на гербициды.) Слово д-ру Дикину:

“Цветы, вероятно, суть самые грациозные и прелестные элементы творения, но наибольший восторг они внушают, будучи связаны со сценами, которые вызывают в воображении давно исчезнувшие времена и места. Они образуют в памяти связующее звено и преподают нам обнадеживающие и умиротворяющие уроки посреди скорбного и величественного запустения. О, воистину лишь холодное сердце не откликнется на их молчаливый призыв; лишенные речи, они рассказывают нам о возрождающей силе, что вдыхает новую жизнь в прах угасающего величия; яркие и прекрасные, они одевают нежным цветом и изысканно устроенными листьями руины беспощадного Времени”.

Так писали ботаники середины XIX века.

А также обращаю внимание всех интересующихся Вечным Городом на канал "Дежурный по Риму" (telegram.me/romesdutyofficer) — как сказано в самоописании, "полезные и бесполезные римские новости" от главного русскоязычного резидента.

Если вам иногда хочется произнести фразу “официальная наука от нас скрывает” и не выглядеть при этом городским сумасшедшим, могу вас порадовать: это возможно. В случае с Капитолийской волчицей, например.

Ну то есть как скрывает. Не афиширует, скажем так. Когда я последний раз волчицу видел живьем (прошлым летом), на табличке было написано то же, что и всегда: этрусская, мол, работа, VI—V вв. до нашей эры.

Датировку такую придумал Винкельман (строго говоря, античность как мы ее знаем более или менее всю придумал Винкельман); оснований у него для этого было примерно ноль; грива, сказал он, уж больно этрусская. Ну еще Цицерон в третьей речи против Катилины говорит, что в 65 году до н. э. позолоченная статуя Ромула-младенца, тянущегося к сосцам волчицы, была (в числе многих других статуй на Капитолии) поражена молнией — а у нашей волчицы одна из задних лап повреждена. Винкельман, впрочем, правильно догадался, что близнецы Ромул и Рем были добавлены в эпоху Возрождения (сейчас большинство специалистов считают, что это работа Антонио Поллайолло, учителя Ботичелли).

Но сведения о достоверно *этой* скульптуре появляются только в 1471 году, когда папа Сикст IV даровал волчицу римскому народу. Это само по себе, конечно, ничего не значит. Но в конце XX — начале XXI века у специалистов стали появляться первые сомнения. Первой молчание нарушила реставратор Анна Мария Карруба (она работала с волчицей с 1997 года, а книга, где была опубликована ее статья, вышла в 2006-м). Волчица, утверждала она, была отлита по выплавленной восковой модели (так называемый метод “потерянного воска”) целиком — а архаичные бронзовые скульптуры сходного размера отливались по частям и потом собирались как конструктор. Потом к диссидентам присоединился Лучио Каканьиле из Центра датирования и диагностики Университета Саленто из апулийского города Лечче; там уже использовались разные методы — анализ швов, термолюминесценция, радиоуглеродный анализ органических вкраплений. Разброс возможных значений дал вилку примерно в век, но примерно на полторы тысячи лет позже, чем первоначальная датировка: 1021 — 1153 гг.

Получилось, в общем, как со всякими Туринскими плащаницами и прочими Верониками — только про те, конечно, никакой вменяемый человек и не предполагал, что они окажутся ближневосточные и I века н. э., а про волчицу все верили, потому что ну а как. Поэтому открытие (а это большое открытие, как ни крути) потихоньку замели под ковер. Но правду не скроешь, и вот, например, википедическая статья (даже русская) уже описывает сложившуюся контроверзию.

У меня есть еще одно дилетантское соображение: похоже, что в античности “капитолийская” (на самом деле скорее велабрская) волчица изображалась с шеей, повернутой назад, к младенцам, на 180 градусов. Так на всех известных мне римских монетах и на большинстве рельефов; так описывает ее Вергилий на щите Энея. У “Капитолийской” волчицы голова тоже повернута, но намного меньше, и это еще один довод в пользу ее более позднего происхождения.