Я не забыл про главный интеллектуальный квест XX века, но беру тайм-аут: это дело серьезное, а, как говорил пианист Александр Торадзе своим ученикам (cue грузинский акцент), “Сэдьмую сонату в майкровэйв нэ поставишь”.

Я немного рассказывал про флору Колизея в книге “Здесь был Рим”, но недавно мне попалась очаровательная цитата, которой хочу поделиться. Предыстория такова: в Колизее по не вполне понятным причинам бурно процветали растения, которых в окружающей Италии как-то не водилось. В 1855 году британский врач Ричард Дикин опубликовал в Лондоне книгу “Флора римского Колизея, или Описание четырехсот двадцати растений, самопроизвольно растущих на развалинах римского Колизея”, где высказал остроумное предположение: семена экзотических растений завезли в Рим на шкуре и в кишечнике экзотических животных, которых сотнями убивали во время цирковых игр и представлений. (Не знаю, насколько такое предположение основательно; проверить его сейчас, к сожалению, невозможно: уже в 1870-е годы Колизей освободили от растительности, что сделало его, конечно, менее романтичным, но спасло от дальнейшего разрушения; археологические службы и сейчас тратят много средств на гербициды.) Слово д-ру Дикину:

“Цветы, вероятно, суть самые грациозные и прелестные элементы творения, но наибольший восторг они внушают, будучи связаны со сценами, которые вызывают в воображении давно исчезнувшие времена и места. Они образуют в памяти связующее звено и преподают нам обнадеживающие и умиротворяющие уроки посреди скорбного и величественного запустения. О, воистину лишь холодное сердце не откликнется на их молчаливый призыв; лишенные речи, они рассказывают нам о возрождающей силе, что вдыхает новую жизнь в прах угасающего величия; яркие и прекрасные, они одевают нежным цветом и изысканно устроенными листьями руины беспощадного Времени”.

Так писали ботаники середины XIX века.

А также обращаю внимание всех интересующихся Вечным Городом на канал "Дежурный по Риму" (telegram.me/romesdutyofficer) — как сказано в самоописании, "полезные и бесполезные римские новости" от главного русскоязычного резидента.

Если вам иногда хочется произнести фразу “официальная наука от нас скрывает” и не выглядеть при этом городским сумасшедшим, могу вас порадовать: это возможно. В случае с Капитолийской волчицей, например.

Ну то есть как скрывает. Не афиширует, скажем так. Когда я последний раз волчицу видел живьем (прошлым летом), на табличке было написано то же, что и всегда: этрусская, мол, работа, VI—V вв. до нашей эры.

Датировку такую придумал Винкельман (строго говоря, античность как мы ее знаем более или менее всю придумал Винкельман); оснований у него для этого было примерно ноль; грива, сказал он, уж больно этрусская. Ну еще Цицерон в третьей речи против Катилины говорит, что в 65 году до н. э. позолоченная статуя Ромула-младенца, тянущегося к сосцам волчицы, была (в числе многих других статуй на Капитолии) поражена молнией — а у нашей волчицы одна из задних лап повреждена. Винкельман, впрочем, правильно догадался, что близнецы Ромул и Рем были добавлены в эпоху Возрождения (сейчас большинство специалистов считают, что это работа Антонио Поллайолло, учителя Ботичелли).

Но сведения о достоверно *этой* скульптуре появляются только в 1471 году, когда папа Сикст IV даровал волчицу римскому народу. Это само по себе, конечно, ничего не значит. Но в конце XX — начале XXI века у специалистов стали появляться первые сомнения. Первой молчание нарушила реставратор Анна Мария Карруба (она работала с волчицей с 1997 года, а книга, где была опубликована ее статья, вышла в 2006-м). Волчица, утверждала она, была отлита по выплавленной восковой модели (так называемый метод “потерянного воска”) целиком — а архаичные бронзовые скульптуры сходного размера отливались по частям и потом собирались как конструктор. Потом к диссидентам присоединился Лучио Каканьиле из Центра датирования и диагностики Университета Саленто из апулийского города Лечче; там уже использовались разные методы — анализ швов, термолюминесценция, радиоуглеродный анализ органических вкраплений. Разброс возможных значений дал вилку примерно в век, но примерно на полторы тысячи лет позже, чем первоначальная датировка: 1021 — 1153 гг.

Получилось, в общем, как со всякими Туринскими плащаницами и прочими Верониками — только про те, конечно, никакой вменяемый человек и не предполагал, что они окажутся ближневосточные и I века н. э., а про волчицу все верили, потому что ну а как. Поэтому открытие (а это большое открытие, как ни крути) потихоньку замели под ковер. Но правду не скроешь, и вот, например, википедическая статья (даже русская) уже описывает сложившуюся контроверзию.

У меня есть еще одно дилетантское соображение: похоже, что в античности “капитолийская” (на самом деле скорее велабрская) волчица изображалась с шеей, повернутой назад, к младенцам, на 180 градусов. Так на всех известных мне римских монетах и на большинстве рельефов; так описывает ее Вергилий на щите Энея. У “Капитолийской” волчицы голова тоже повернута, но намного меньше, и это еще один довод в пользу ее более позднего происхождения.

Ну что же, тысяча подписчиков за 18 дней — это неплохо; в ЖЖ я шел к тому, чтобы стать тысячником, лет двенадцать, и стал, когда сам ЖЖ уже практически полностью обессмыслился.

В общем, дорогие подписчики, be fruitful and multiply, плодитесь и размножайтесь, или, как сказано в оригинале этой цитаты (если мне в свое время не наврали), ПРУ УРВУ.

В канале "Вершки и корешки" в связи с истекшим праздником вспомнили Тертуллиана и его описание причерноморских угодий в памфлете "Против Маркиона". Там прекрасно примерно все, но особенно прекрасно вот это:

"И женщины там лишены присущей их полу кротости, предписываемой стыдливостью: они оставляют неприкрытыми свои груди, прядут с помощью боевых топоров, предпочитают войну замужеству".

ПРЯДУТ С ПОМОЩЬЮ БОЕВЫХ ТОПОРОВ

Всерьез подумываю о том, чтобы взять эти слова — PENSVM SECVRIBVS FACIVNT — себе на какой-нибудь девиз.

(Это если кто-нибудь еще сомневался в античном происхождении мема про коня и избу. Завтра перескажу эту волшебную историю, потому что ее должны знать все.)

Так вот.

У Публия Папиния Стация, поэта “серебряного века” древнеримской литературы (вторая половина I века н. э. — хорошо, когда серебряный прямо сразу за золотым), отметившегося также в качестве гида по Чистилищу у Данте, есть незаконченная (но сохранившаяся) эпическая поэма “Ахиллеида”, про воспитание и жизнь Ахиллла.

Ахилла, как мы помним даже по Куну, воспитывал мудрый кентавр Хирон. В частности, он учил его (2.142-143)

ardentesque intrare casas peditemque volantes / sistere quadriiugos —

“в горящие входить дома и, удерживаясь на ногах, летящие останавливать квадриги”.

Я впервые увидел это со ссылкой на русскоязычный форум о классической филологии Septimontium (“Семихолмье”), где напрашивающийся вопрос сформулировал юзер Vaniloquidorus (май 2007). С тех пор, однако, в русской википедии появилась статья “Некрасовская женщина”, где параллель разбирается подробно, а ссылка дана на заметку Р. Л. Шмаракова в журнале “Вопросы литературы” за 2006 год. Отмечается, в частности, что Некрасов латынь не выучил по разгильдяйству, но вот читать Стация во французском переводе теоретически мог.

Мне больше всего понравилось прагматичное замечание Андрея Андрианова, высказанное в моем ЖЖ в ходе обсуждения: это просто, сказал он, основные опасности, которые могут встретиться в мирное время в сельской местности: пожар и понесшие лошади.

Для переводчика всегда большая проблема — что делать с иноязычными цитатами в тексте. Советская практика очень настойчиво требовала их оставлять как есть и переводить более или менее дословно в подстрочных примечаниях. Но это далеко не единственный возможный вариант. Иногда иной язык понятен всем или хотя бы большинству читателей оригинала. Иногда он непонятен нарочно, и подстрочная сноска kind of defeats the purpose. У нас была такая ситуация в сборнике Патрисии Данкер “Семь сказок о сексе и смерти”, где по-хорошему, конечно, несколько валлийских фраз надо было оставить, как в оригинале, без всякого перевода (хотя самим и разобраться в их значении, конечно — но переводчик по умолчанию знает о тексте больше читателя). Но пришлось все-таки сделать сноску в угоду традиции.

При переводе классиков на английский с греческими цитатами в латинском тексте поступают по-разному: переводят как весь остальной текст на английский; оставляют в тексте по-гречески с подтекстовым или затекстовым примечанием (советский вариант). Но мне больше нравится творческий подход, который практиковался еще совсем недавно. Вот, например, У. Глинн Уильямс, кембриджский человек, переводит письма Цицерона к друзьям (Loeb, 1958). Цицерон пишет Аппию Клаудию Пульхру (брату своего заклятого врага Клодия и скандально известной Клодии, предположительной любовницы Катулла) (Ad Fam. 3.7) — Si autem natura es φιλαίτιος, “но если ты по своей натуре любишь ко всему придираться” — и Уильямс переводит, “But if you are a born *frondeur*… В других случаях тоже в аналогичных вставках французский. По-моему, прекрасное решение; прекраснее него только решение (тоже реально встречающееся) переводить греческие вставки в латинском тексте ЛАТИНСКИМИ вставками в английском.

Быстрый гуглеж показывает, что если это и общее место, оно не то чтобы прямо было очевидно каждому.

Немедленно после представления “Мышеловки”, когда Клавдий прокалывается и уходит в расстроенных чувствах, довольный Гамлет говорит:

Why, let the stricken deer go weep,
The hart ungalled play;
For some must watch, while some must sleep:
So runs the world away.

В переводе Лозинского:

Олень подстреленный хрипит,
А лани - горя нет.
Тот - караулит, этот - спит.
Уж так устроен свет.

В переводе Пастернака:

Пусть раненый олень ревет,
А уцелевший скачет.
Где - спят, а где - ночной обход;
Кому что рок назначит.

В русскую традицию еще довольно хорошо вмонтировался перевод Полевого:

Оленя ранили стрелой —
Тот охает, другой смеется,
Один хохочет — плачь другой,
И так на свете все ведется!

(Хотя тут неясно, что во второй строке речь по-прежнему о копытных.)

Сатирик Виктор Ардов иронизировал:

Что касается пьес, относящихся к европейскому средневековью или эпохе Ренессанса, то здесь важнее всего усвоить принцип «полнокровности и сочности». Могут возразить, что крайне редко советские драматурги обращаются к указанным выше временам. Но тут у нас пойдет речь не об оригинальных пьесах, а о переводах. Всякий уважающий себя театр в наши дни заказывает новый перевод пьесы Шекспира или Лопе де Вега, Кальдерона или Мольера и т. д. [o rly? VS] И небесполезно знать, что пресловутые «полнокровность и сочность» (которых непременно будут требовать от переводчика) достигаются исключительно огрублением текста. Пример: в переводе «Гамлета», сделанном в прошлом веке А. И. Кронебергом, имеется фраза: «Оленя ранили стрелой». Современный нам переводчик эту же фразу изложил вот так: «Козе попала пуля в зад».

(Причем ошибся сатирик-то. У Кронеберга на самом деле вот что:

А, раненый олень лежит,
А лань здоровая смеется.
Один заснул, другой не спит -
И так на свете все ведется!)

Это все была преамбула. Амбула вот в чем: во всех переводах пропал человеческий плач оленя. (У Кронеберга зато появился смех лани.) (Ну в самом деле, “коза кричала нечеловеческим голосом” — кстати, ненавижу этот фрагмент из “Осеннего марафона”, он тривиализует работу переводчика и показывает Бузыкина в самом невыгодном профессиональном свете.)

А плач там не случаен.
Вот почему.

Сам Аска­ний, горя жела­ньем охот­ни­чьей сла­вы,
Лук согнул рого­вой и стре­лу в оле­ня напра­вил.
Бог невер­ной руке помог: с тети­вы зазве­нев­шей
С силой стре­ла сорва­лась и в утро­бу зве­рю вон­зи­лась.
Ране­ный мчит­ся олень домой, под зна­ко­мую кров­лю,
В стой­ло со сто­ном бежит, исте­кая кро­вью обиль­ной,
И, слов­но слез­ной моль­бой, весь дом сво­ей жало­бой пол­нит.

(Перевод С. А. Ошерова; ключевые строки оригинала: successitque gemens stabulis, questuque cruentus / atque imploranti similis tectum omne replebat.)

Это “Энеида”, 7.496—501. И это не просто так себе записки охотника. Асканий, он же Иул — сын Энея. Олень ручной, любимец некоторых латинских пейзан. После этого инцидента все взрывается: латиняне и Энеевы троянцы идут стенка на стенку (и мы так и не узнаем, выжил олень или нет) — и готово, запускается вторая половина “Энеиды”, череда бессмысленных и беспощадных войн, плавильный котел будущего великого Рима.

Непрост был сын тестировщика эля из Стратфорда, ой непрост.

Юлий Цезарь, как известно, рано облысел, и очень от этого страдал. Больше других пожалованных ему как пожизненному диктатору почестей он дорожил возможностью постоянно носить на голове венок (хотя римские портретные бюсты той поры, когда в моде был жесткий реализм — то есть как раз примерно поры Цезаря — показывают, что и метод "внутреннего заема" был древним римлянам известен; об этом пишет и сатирик Марциал).

Облысение по мужскому типу и не связывали тогда с перепроизводством мужского гормона тестостерона, но тот факт, что евнухи не лысеют, был известен со времен Гиппократа. Причем, видимо, не только ученым медикам, но и простому народу. Во время церемонии триумфа солдатам полагалось распевать непристойные и обидные песни про своего (часто, и в случае с Цезарем несомненно, обожаемого) командира. И с чего же начиналась песенка, звучавшая в ходе Цезарева триумфа?

"Прячьте жен: ведем мы в город лысого развратника".

Современные понятия о гомо- и гетеросексуальности были совершенно незнакомы древним римлянам. Вопрос о сексуальной ориентации поставил бы их в тупик. Важным с точки зрения статуса был только вопрос об активной и пассивной роли, или, если это уточнить технически, о роли проникающего или проникаемого (локус проникновения играл второстепенную роль, а пол проникаемого не играл буквально никакого). Пассивная роль считалась непристойной для взрослого мужчины, все остальное было не очень важно. Когда над молодым Юлием Цезарем смеялись за то, что он якобы был "невестой" у вифинского царя Никомеда IV, речь шла именно о принятии им пассивной роли (хотя это почти наверняка были пустые сплетни), а не о гомосексуальном контакте как таковом — повторюсь, римлянам постановка вопроса показалась бы дикой. Светоний пишет об императоре Клавдии, что к мужчинам тот был вовсе равнодушен — с той же интонацией, с какой он рассказывает о других странностях этого чудака и интеллектуала.

На иллюстрации — так называемый кубок Уоррена (Warren cup), серебряное изделие предположительно времен династии Юлиев-Клавдиев (хотя есть и сомневающиеся в аутентичности кубка). Называется он по фамилии первого зафиксированного владельца, американского коллекционера и археолога-классика конца XIX века, который горячо пропагандировал идеи гомосексуальности в греческом (как ему казалось) духе. Британский музей купил кубок в 1999 году почти за два миллиона фунтов, что к тому моменту было самой большой суммой, которую БМ когда-либо выплачивал за единичный артефакт. Посмотреть на кубок можно в зале 70; противоположная сторона намного эксплицитнее, и там есть прелестный образ мальчика-раба, который подглядывает в приоткрытую дверь.

Нынешний Рим, туристический город Рим, в целом ограничен периметром Аврелиановых стен, построенных в конце III века н. э. (до этого на протяжении долгих веков Рим обходился без сколько-нибудь осмысленных крепостных стен). В стенах — ворота, и по этим воротам называются близлежащие районы. Например, Порта Пинчиана, названная по древнеримскому роду Пинциев, которым принадлежал одноименный холм (Пинций). Сразу *за* Порта Пинчиана — знаменитая Вилла Боргезе (“вилла” по-итальянски и на латыни — это не только домик, но и окружающее поместье; Вилла Боргезе это, конечно, и то, и другое, а тамошний музей обязателен для посещения — ну, в общем, более или менее всем, но любителям барокко и Бернини в первую очередь).

А с внутренней стороны Аврелиановых стен в этом квартале есть Вилла Бонкомпаньи-Лудовизи, обустроенная в XVI веке кардиналом Франческо Марией дель Монте (или надо говорить “кардиналом Франческо Мария”? в общем, это был мужчина). И при вилле — пристройка, маленький домик, по-итальянски “казино”. В этом самом казино (ударение на “и”) есть уникальная роспись, сделанная одним из многочисленных людей искусства и науки, которым покровительствовал кардинал дель Монте. Роспись называется “Юпитер, Нептун и Плутон”, и создал ее в самом конце XVI века Микеланджело (не тот) Меризи (догадались?) да (да-да) Караваджо (вот).

Караваджо упрекали в том, что он плохо разбирается в перспективе, и этой фреской он, похоже, решил раз и навсегда ответить недоброжелателям. Действительно, перспектива открывается такая, что не всякому Эль Греко пришла бы в голову; уж ракурс так ракурс. Смысл картины — алхимический (кардинал любил возиться с алхимическими опытами, причем именно на этой вилле): согласно алхимической триаде Парацельса, Юпитер символизирует серу и воздух, Нептун — ртуть и воду, Плутон — соль и землю. Каждому дан и тотемический зверь. Юпитер при этом сверху вращает небесную сферу, внутри которой солнце совершает оборот вокруг Земли. Дель Монте был дружен с Галилеем, но тот, видимо, Караваджо не консультировал.

В воскресенье вообще у нашего канала день субботний, но небольшой постскриптум про вчерашнее допишу. Вся эта местность когда-то принадлежала историку Саллюстию, который разбил там сады, а в исторические времена — семейству Людовизи. В конце XIX века, несмотря на протесты прогрессивной общественности, последний владелец виллы, принц Родольфо Буонкомпаньи Людовизи, продал землю местным собянинам, и ее разделили на стройплощадки, существующие здания по большей части снесли, а коллекция скульптур разошлась по коллекционерам и музеям (именно тогда всплыл загадочный, прелестный и подозрительный “Трон Людовизи”).

Для принца Родольфо построили новый современный дворец, но он оказался так дорог, что принц и его был вынужден продать итальянскому государству. После убийства короля Умберто I его вдова, королева Маргерита Савойская, жила в этом дворце с 1900 до самой смерти в 1926 году, а через пять лет здание купило правительство США.

В Палаццо Маргерита (так оно традиционно называется в честь королевы) теперь американское посольство. Ну а еще в честь этой королевы назвали пиццу.

Пока Рим празднует победу нового красивого кандидата на мэрских выборах (подробности в канале @romesdutyofficer), на Форуме обнаружили богатый республиканский дом. В археологии, как в России, жить надо долго: первые подходы к этим раскопкам были произведены еще в начале XX века Джакомо Бони. До этого на Форуме никто ничего особенно не копал, и вообще он все еще оставался в статусе “коровьего пастбища”, которым пребывал все средневековье и Возрождение. Второй подход совершила в первой половине 1960-х Лаура Фаббрини, и вот только сейчас у коллег дошли руки разобраться в ее отчетах. А разобравшись, ахнули: батюшки, да под Юлиевой базиликой-то дом Сципиона Африканского!

Как всегда в подобных случаях, атрибуция больше рекламная, чем научная. Но на этот раз довольно правдоподобная: Сципионы вообще были склонны к разнузданной (по республиканским меркам) роскоши, а дом на Форуме был über-роскошью даже для победителя Ганнибала (ну типа как построить виллу на Соборной площади Кремля; такого, кажется, даже Никите Михалкову не позволяют). После смерти Сципиона Семпроний Гракх реквизировал землю, снес дом и построил на ее месте базилику (до наших дней не дошедшую: Юлий Цезарь разрушил Семпрониеву базилику, чтобы выстроить на ее месте новую — до ее возведения он не дожил, но ее стали называть Юлиевой, и именно ее развалины слегка видны по сей день). Законность реквизиции была сомнительная: Гракх действовал на том основании, что он зять и, стало быть, наследник Сципиона.

Сципион был человек глубоко религиозный — или, как минимум, умевший пользоваться религиозностью толпы в своих целях. Ему приписывали особую связь с Юпитером, и, поддерживая эту легенду, он нередко ходил в капитолийский храм Юпитера Всеблагого и Величайшего пообщаться с богом. Ходили даже слухи, что Сципион сын Юпитера, сошедшегося с его матерью в образе змея.

(За ссылку на археологические новости спасибо каналу @subumbras.)

Римляне обвиняли христиан в каннибализме, потому что те, мол, едят плоть и пьют кровь во время своих сходок; кровавый навет во всей красе. Христианский писатель Тертуллиан, отвечая на эти обвинения, распаляется до почти киселевских высот whataboutism’а: “вы и явно и скрытно позволяете себе совершать те самые преступления, в которых нас неправедно обвиняете; а потому-то, может быть, и почитаете нас способными их производить”. Дальше следует куча примеров, но нас интересует вот какой: “А люди, подверженные падучей болезни, для исцеления своего не сосут ли теплую кровь преступников, издыхающих на площади?”

(Ой, что-то не то с русским переводом, как я и подозревал. Оригинал: Item illi, qui munere in arena noxiorum iugulatorum sanguinem recentem, de iugulo decurrentem [exceptum], avida siti comitiali morbo medentes hauserunt, ubi sunt? Это не про преступников на площади, это про убитых на арене гладиаторов.)

Так вот, в самом деле, кровь из яремной вены умирающего гладиатора считалась средством от эпилепсии: “мерзостное средство, которое выносимо только оттого, что болезнь еще мерзостнее”, пишет знаменитый древнеримский врач Цельс. Скрибоний Ларг, лейб-медик императора Калигулы, в своей пестрой книге рецептов без всяких претензий на литературность, в частности, рекомендует еще более экзотическое снадобье: “кусок печени павшего гладиатора, принимать девять раз. Подобные средства не применяют профессиональные врачи, но есть свидетельства, что это лечение в некоторых случаях помогало”.

В общем, в I-II веках н. э. считалось, что поесть и попить убитого гладиатора помогает от эпилепсии. В Journal of the History of the Neurosciences Ф. Моог и А. Каренберг предполагают, что поддерживать уверенность в эффективности такой терапии могли иногда случающиеся в природе случаи спонтанного исцеления от эпилепсии.

Чтобы не плакать о падении нравов и о добрых старых временах, предлагаю вспомнить древнеримские коррупционные практики. Нынешние примеры у всех на виду и слуху, от московского армагеддона до карельского. А вот как это делалось в Риме.

Известный деятель Веррес получил что-то вроде госзаказа на ремонт храма Кастора и Поллукса на римском Форуме. Он имел право расторгнуть контракт с подрядчиками, если бы обнаружилось, что ремонт не соответствует требованиям городских властей. К сожалению для Верреса, работа была выполнена отлично, и во время инспекции он не смог обнаружить никаких недостатков. Тогда один из Верресовых прихвостней (“псов”, как называет их Цицерон) заметил, что “почти ни одна колонна не стоит абсолютно перпендикулярно”. “А это мысль”, — подумал Веррес и приказал проверить отвесом перпендикулярность всех колонн (хотя такая мера не была предусмотрена контрактом, никогда раньше не использовалась и ничего не говорила о структурной устойчивости постройки). Под этим предлогом Веррес госприемку не одобрил и потребовал у подрядчика взятку. Те предложили 200 тыс. сестерциев; Веррес решил, что мало, и передал подряд “своему” подрядчику, назначив цену в 560 тыс. Поскольку устранить “неперпендикулярность” ничего не стоило, новый подрядчик легко справился с задачей, а Веррес еще и велел первой фирме оплатить все расходы по второму, пустяшному, но раздутому контракту.

Три колонны храма Кастора и Поллукса стоят до сих пор — это один из очень немногочисленных примеров исконных, а не воздвигнутых в XX веке руин на римском Форуме.