Громкая держава

#pomespenyeach

Первая часть сегодняшней подборки основана на материале известного интервью Гаспарова тартуской студенческой газете Alma mater (Е. Горный, Д. Кузовкин, И. Пильщиков) в марте 1990 года; говоря о современной поэзии, М. Л. замечает: “Общую панораму я представляю лишь по машинописной антологии, составленной Ольгой Седаковой. В ней мне интересны, не считая самой Седаковой, чьи стихи я хорошо знаю, Кривулин, Стратановский, Рубинштейн, Жданов, Пригов. Пригов в больших количествах неудобопереносим, но в небольших он совершенно необходим русской поэзии, хотя то немногое, что я знаю из Рубинштейна, мне лично привлекательнее”. Тексты в основном (хотя не все) написаны позже интервью, но мне это не кажется очень существенным; даты стихотворений Рубинштейна мне найти не удалось, может быть Лев Семенович поможет хотя бы приблизительно? *** Про стихотворение “Дебют” у меня две истории, одна возникла прямо сейчас: оказывается, третье четверостишие второй части печатается в основном так: “сорвалось слово (Боже упаси / от всякого его запечатленья), / и если б тут не подошло такси, / остолбенел бы он от изумленья”. По-моему, чудовищная версия; я ее вообще не знал. К счастью, во многих сетевых (и, наверное, не только) публикациях изначальный вариант тоже приводится. Вторая история связана с литературной рецензией в журнале, скорее всего, “Итоги” (настоящие, пархоменковские) на, кажется мне, какой-то роман Фридриха Горенштейна. (Мало того, что это я нетвердо помню; мы с Alexandra Borisenko спорим, кто, собственно, из нас это прочитал и потом пересказал другому.) Так вот, автор рецензии писал, что Горенштейн не пытается насильственно склонить читателя к своим выводам, а просто вручает ему “ключ, подходящий к множеству дверей”. (Так бывает, цитату помнишь, а контекст нет.) Я настаиваю, что это все-таки я прочитал: я ехал в метро и аж сложился пополам от хохота. *** В пандан к стихотворению Агнивцева про галантный век из прошлой подборки — еще одно стихотворение Агнивцева про галантный век; хорошая картинка получается, объемная. Красотку Лопухину, который было в тот момент чуть за 40, обвинили в заговоре, высекли, вырвали, как очевидно из стихотворения, язык, и сослали в Сибирь. Пробыв 20 лет в Сибири, после смерти Елизаветы Петровны, она вернулась в столицы. Ну, обычная российская история, чо. *** Евгений Лукич Милькеев — удивительный персонаж; мелкий чиновник из Сибири, случайно познакомился с Жуковским, который в 1837 году сопровождал наследника (будущего Александра II) в его монументальной поездке по России [про нее очень интересно рассказано в книге Пола Уэрта “1837: Russia’s Quiet Revolution”]. Я думаю, Жуковский был просто доброжелательный человек, плюс еще “ух ты, в Тобольске, а стихи пишет!” — в общем, похвалил юношу, а тот возьми и отправься в Петербург. Ну и так далее (предположительно покончил с собой году в 1845-м). Почему это примечательно: нынешние или, скажем, Серебряного века Очень Плохие Стихи мы видим вокруг в диком количестве; иногда они даже прорываются в какое-то другое измерение и становятся широко известными или популярными (Асадов); а вот условно пушкинского времени — их надо специально искать. По-моему, прямо сногсшибательный пример. *** В пандан к Милькееву — будущий его покровитель, ранний Жуковский, наоборот, совершенно офигительный. *** Как у многих поэтов, у Мандельштама ранние стихи относительно никакие и уж точно не “мандельштамовские”, но все-таки это далеко не Милькеев. Отдельно интересно, “испуганная птица” случайно или пушкинский отзвук? Помните, Гаспаров рассказывает, что у Боброва (которого мы упоминали по другому поводу в прошлом выпуске) в рассказе, который он дал молодому М. Л. почитать, “при каждой главе был эпиграф из Пушкина («А. П.»), всякий раз прекрасный и забытый до неузнаваемости («Летит испуганная птица, услыша близкий шум весла» — откуда это?)”. (Любознательным сокращу время, ленивым просто сообщу: это из недописанной поэмы “Вадим”, 1822.)

613 views12:58