Дико интересная история про крупнейшую утечку данных о владельцах счетов из швейцарских банков, о которой я и не слышал до этого, — а оказывается, в результате этой утечки масса народу была осуждена за уход от налогов, ну и вообще это была такая предтеча Panama Papers, которая в самом начале 2010-х показала, сколь повсеместно самые богатые слои населения скрывают свои деньги от своих государств.

Дико интересной она становится из-за человека, который, собственно, утечку обеспечил — зовут его Эрве Фалчиани, и он совсем не Сноуден, а скорее такой типаж из иронических детективов; человек с амбициями вуманайзера и международного авантюриста, которому работа в банковском секторе неожиданно предоставила шанс реализовать юношеские мечты. Сначала он, женатый человек, закрутил роман с коллегой по имени Джорджиана, приехавшей из Ливана, — и, согласно ее позднейшим показаниям, поначалу хотел воспользоваться ее связями, чтобы загнать украденные данные конкурентам. Вообще, влюбленные с тех пор разругались и теперь дают показания друг на друга, что логичным образом замутняет историю. По версии Фалчиани, он подозревал, что Джорджиана — шпион исламистов (!!), засланная, чтобы за ним следить (якобы до этого Эрве, работавшего всего-то айтишником в банке HSBC, пытались похитить агенты «Хезболлы»). По версии Джорджианы, Фалчиани — бабник и проныра, который, не сумев продать украденное частным клиентам, решил заработать деньги, сдав данные правительствам, заинтересованным в расследовании ухода от налогов.

В итоге так и вышло — сначала Фалчиани сбежал от швейцарской полиции во Францию, где сдал данные HSBC тамошним правоохранителям, потом Франция начала делиться с соседями и партнерами, включая Россию и США; в итоге многих прижучили. У самого Фалчиани тоже после этого было много приключений — он зачем-то поехал в Испанию и посидел там в тюрьме, покуда суд решал, выдавать ли его Швейцарии (решил не выдавать; сам Фалчиани говорит, что скрывался в испанской тюрьме от покушения); завел еще несколько романов, ну и так далее. Помимо прочего, текст познавательно рассказывает об истории и устройстве швейцарской банковской системы, не только допускающей абсолютную секретность, но и позволяющей ее; в каком-то смысле, главная большая мысль текста заключается в том, что эта система придумана и организована именно для того, чтобы скрывать нелегальные доходы (буквально: агенты банков поощряли открытие фирм в оффшорах и передавали отчетность по счетам с помощью полушпионских операций) — и хотя сейчас под давлением других европейских правительств Швейцария стала менять банковское законодательство, до полной прозрачности тут еще очень далеко.

http://www.newyorker.com/magazine/2016/05/30/herve-falcianis-great-swiss-bank-heist

Отличный профайл Петра Павленского в исполнении Ноа Снайдера для аффилированного с The Economist журнала 1843. Поскольку Снейдер в России живет, ему, к счастью, чужды присущий многим пишущим о России редукционизм и черно-белая оптика; с другой стороны, ему хватает дистанции от героя, чтобы писать о нем спокойно, равно без сакрального придыхания и без выпученных глаз; в отношении акций художника даже употребляется вполне уместное определение sensationalist.

В остальном — отменно сделанный по всем канонам жанрам профайл: есть и про детство-отрочество-юность, и про контекст российского акционизма, и традицию политического искусства в России (вообще, исторический контекст — это то, чего почти всегда не хватает русскоязычным лонгридам, а тут даже Чаадаев упоминается); и финал красивый. Остается в очередной раз посетовать, что, насколько мне известно, по-русски ничего столь же полноценного и окончательного про Павленского не выходило.

https://www.1843magazine.com/features/body-politics

Обстоятельный и взвешенный материал The New Yorker про проблемы со свободой слова и «интеллектуальной безопасностью» на американских кампусах — главным образом на примере колледжа в Оберлине, где студенты бунтовали (буквально) из-за того, что этническую еду в столовой готовят якобы без уважения к традициям соответствующих этносов. Приводятся и другие примеры схожих инцидентов, хотя мой родной Университет Миссури почему-то даже не упоминается — причина, видимо, в том, что тут речь идет про liberal arts colleges, а у нас в Миссури более стандартный госуниверситет широкого профиля.

Так или иначе, всю полноту и глубину проблемы текст передает, не становясь при этом ни на одну из сторон — ни тех, кто считает, что студенты правы, и тут проходит новая линия фронта борьбы за идентичность, ни тех, кто считает, что таким образом вырабатывается опасная для общественного климата культура жертвы.

Проблема — или причина, тут уж с какой стороны смотреть, — как выясняется, в теории интерсекциональности, которая давно стала интеллектуальным мейнстримом для либеральных кампусов в отношении identity politics. Интерсекциональность утверждает уникальность и, в значительной степени, непроницаемость опыта угнетения, который формируется через совокупность разных социальных ролей, каждая из которых так или иначе подвергается дискриминации (условно: афро-американка + женщина + гомосексуалка). Одним из следствий примерки этой теории на себя становится то, что студенты начинают воспринимать любую генерализацию в качестве атаки на собственную идентичность — реагируют на нее, как на агрессию, и сопротивляются.

С этой всей теорией и практикой, надо сказать, текст вовсе не ставит главный для меня лично вопрос во всей этой катавасии — а откуда вообще взялась презумпция непознаваемости чужого опыта? Это ведь одна из главных историй, связанных с данным сюжетом, — что люди, не обладающие той или иной идентичности, лишаются права на критику представителей идентичности, потому что якобы в принципе не могут понять их опыта. Но с какой стати? Не то что вся мировая культура и гуманизм строится именно на попытке и возможности понять и осмыслить чужой опыт?

Еще один важный вопрос, который текст тоже не ставит, — о том, что идентичность вообще-то не статична, особенно для студентов колледжа; это как раз тот возраст, когда идентичность вырабатывается под влиянием тех или иных внешних или внутренних факторов, в том числе, да, дискомфортных. Политика «trigger warnings» (предупреждений о том, что в кино или книгах может содержаться что-то, что вызовет травматичные переживания или воспоминания) предполагает в некотором смысле, что личность уже сформирована — и не надо ее лишний раз трогать и тормошить, чтобы не нарушить ее хрупкий покой. Очень сомнительный тезис, на мой личный взгляд.

Но мы отвлеклись. Что еще есть в тексте «Нью-Йоркера»? Разговоры с большим количеством людей, которые непосредственно участвуют в этих историях, — требуют ввести вышеупомянутые trigger warnings либо получают предупреждения за то, что якобы слишком агрессивно покритиковали своего студента. Есть и интересная мысль о том, что текущая ситуация — следствие отчасти зазора между реальностью, которую студенты видят вокруг себя в университете и вокруг него; и о том, как инклюзивность либеральных школ, делающих акцент на приеме представителей меньшинств, оказывается для реальных представителей меньшинств слишком поверхностной — они отчасти чувствуют, что их объективируют в качестве представителей их идентичностей, и реагируют на эту объективацию. Аналогичная поверхностность отличает политику мультикультурализма — попытки изменить учебные программы так, чтобы они отражали более разнообразный взгляд на мир, тоже нередко оказываются сугубо витринными и потребительскими. Кроме прочего, один из профессоров остроумно указывает, что все разговоры про культурную идентичность переносят на второй план идентичность классовую — хотя она определяет пространство возможностей для студентов едва ли не в большей степени; то есть можно было бы конспирологически заметить, что таким образом студентов отвлекают от по-настоящему важных вещей, которые могут быть изменены с помощью тех или иных административных мер. Ну и финал тоже интересный: одна из студенток говорит, что не прекратит политизировать свою жизнь и когда выпустится из колледжа — тем самым подвешивая в воздухе главный вопрос: что произойдет с поколением, сейчас столь единодушно поддерживающим Берни Сандерса, через несколько лет? Смогут ли они действительно начать менять систему — или система в очередной раз пережует и переварит?

http://www.newyorker.com/magazine/2016/05/30/the-new-activism-of-liberal-arts-colleges

Для контекста — пара текстов про бунты на американских кампусах по-русски.

Мой текст про события прошлой осени в Университете Миссури, закончившиеся отставкой президента и ректора (более общее объяснение ситуации в целом там тоже предлагается): https://meduza.io/feature/2015/11/13/kultura-zhertvy

Более общего плана текст в Furfur, который, правда, в последней части вдруг сползает в довольно неприятную оскорбительную риторику — но пересказ событий и причинно-следственных связей относительно адекватный: http://www.furfur.me/furfur/freedom/freedom/217587-campus_wars

Мы любим науку за точность и объективность показаний. Мы не любим науку за то, что эти точность и объективность регулярно оказываются не такими уж точными и объективными. («Мы» здесь сугубо условное, конечно.) Вот, например, ДНК-анализ в криминалистике — в конце 80-х было принято считать, что это чудесный научный инструмент, который наконец-то позволит безошибочно находить преступников и устанавливать их вину не с помощью допросов или дедукции, а с помощью микроскопа и химического анализа. Медиа с помощью новостей и криминальных сериалов настолько убедили публику в том, что ДНК-анализ является бесспорным доказательством вины, что, согласно социологическим исследованиям, присяжные, насмотревшиеся сериалов типа CSI, начали ожидать от следователей, что они предъявят доказательства, связанные с ДНК, — причем не только в уголовных кейсах, но и в каких-то относительно безобидных.

Guess what? Все не так просто — и судя по всему, в американских тюрьмах сидит энное количество невинных людей, осужденных из-за того, что лаборатории якобы установили, что их ДНК было найдено на месте преступления. Статья в The Atlantic по всем правилам жанра строится на одном таком кейсе, но, разумеется, упоминает и многие другие. Главная проблема состоит вот в чем: ДНК-анализ и правда позволяет почти исключить возможность ошибки — но только в том случае, когда материала для анализа достаточно много. Сейчас же зачастую анализируют какие-то совсем ускользающие вещи — а также сэмплы, в которых смешано много разных образцов ДНК, в результате чего точность анализа снижается в разы; меж тем, публике / судьям / присяжным эти детали особенно неизвестны, для них любое доказательство на основе ДНК более-менее означает приговор. А страдают, как обычно, афро-американцы.

http://www.theatlantic.com/magazine/archive/2016/06/a-reasonable-doubt/480747/

Любопытный очерк Wired о том, что времена господства кода заканчиваются — настают времена machine learning, когда задачей будет не написать алгоритм, согласно которому машины будут выполнять те или иные команды, а учить их самим вырабатывать правила поведения, прогоняя через них огромное количество данных и корректируя ответы. Мысль не то чтобы новая, но тут она упакована в интересный социокультурный контекст: сейчас мы во многом думаем и о самих себе через идею кода, который можно исправить, переписать или поправить; machine learning же возвращает нас к опытам Павлова и идеям бихевиоризма — и это может сильно изменить не только то, как люди взаимодействуют с машинами, но и то, как мы вообще думаем о себе и о мире. Условно говоря, в мире нейронных сетей миссионерский подход Марка Цукерберга к миру как к сложному коду, который надо просто починить, и все исправится, уже не очень работает. И все это отнюдь не просто философия — сдвиг парадигмы означает и сдвиг в запросе на рабочую силу (может вдруг оказаться, что предложение на рынке программистов сильно превышает спрос), ну и, разумеется, старые-добрые страхи революции машин тоже имеют отношение к делу, хотя до того, чтобы они стали реалистичными, еще и далеко.

http://www.wired.com/2016/05/the-end-of-code/

Ну и вот образцовый пример narrative journalism, которому все равно, что он десятилетней давности, — все равно читается залпом и прошибает до слез. (Местами, наверное, даже чуть-чуть слишком литературно, но это уже такое ворчание, плюс журналу Texas Monthly такое свойственно.) История одинокой женщины из Техаса, которая в юности любила покутить и побуянить, потом имела неудачное романтическое приключение — завела роман с мужчиной, а оказалось, что он женат, — потом отказалась от романтических приключений и проводила жизнь, работая на низкооплачиваемых работах и ухаживая за больной матерью. И еще на досуге грабила банки.

Да-да, грабила банки — причем даже не взяв с собой никакого оружия: Пегги Джо, так ее звали, надевала ковбойскую шляпу и темные очки, приклеивала себе усы, притворялась мужчиной, заходила в помещение банка, показывала клерку бумагу — Это ограбление. Выдайте мне все деньги, которые есть в кассе, — и затем спокойно уходила с деньгами и уезжала прочь, не превышая скорость и не вызывая подозрений. Когда ФБР наконец ее поймало в середине 90-х, агент долго не мог поверить, что его провела женщина, — да и поймали-то Пегги Джо только потому, что она решила, видимо, лихости и веселья ради ограбить два банка за день; в остальном, сообщает нам агент в тексте, грабительница не совершила ни одной ошибки — даже ее пол до последнего момента оставался для следователей неожиданностью (они всю дорогу называли таинственного преступника «Ковбой Боб»).

Самое удивительное — что отсидев пару лет в тюрьме и выйдя на свободу, Пегги Джо опять принялась за свое. Хоть и непонятно, сколько банков она ограбила в конце 90-х и начале 2000-х, сколько-то ограбила точно. Потом она похоронила мать, купила старенький дом на колесах и работала кассиршей в магазине на берегу океана. Ездила по штату, смотрела, как солнце уходит в воду, покуривая сигарету, — и иногда грабила банки. Еще у текста совершенно душераздирающий финал (обойдусь без спойлеров, вдруг кто и правда пойдет по ссылке); ну и вообще это история даже не столько про собственно преступления, сколько про то, что, как говорил Егор Летов, человек не может жить без праздника — а уж формы этот праздник может принимать самые неожиданные.

http://www.texasmonthly.com/articles/the-last-ride-of-cowboy-bob/

Продолжаем день грандиозных текстов. В новом номере The New Yorker, который вообще-то целиком из художественной литературы состоит (у них бывают такие номера раз в год), в качестве исключения опубликован новый материал Кэтрин Шульц — той самой журналистки, что написала прошлогодний текст про неизбежность лютого землетрясения в Тихом океане, самый, наверное, популярный лонгрид 2015-го, справедливо увенчанный Пулитцером.

Новый текст Шульц не про столь умопотрясающий сюжет, но это совершеннейший мастер-класс по тому, как вывести совсем мелкую историю в контекст истории большой и имеющей отношение ко всем. Дано: в маленьком городке в штате Вайоминг (самый малонаселенный штат США; я уехал бы в Вайоминг, но это был бы не мамонинг, как известно) местное сообщество мусульман собралось построить мечеть; какие-то местные правые активисты начали против этого активно протестовать. Дальше вопрос — а откуда вообще в маленьком городе в штате Вайоминг сообщество мусульман? И из этого вопроса раскручивается потрясающая история — и про жизнь отдельного человека, и про то, как была устроена натурализация в США в разные времена, и про гастрономическую культуру, и про бизнес, и про ксенофобию, и так далее.

Начинается текст и вовсе с загадочного убийства человека, с которого, собственно, и началось мусульманское коммьюните в городке Шеридане — и почти до самого конца материала мы не узнаем, за что его убили. Зато узнаем массу всего интереса про Зарифа Хана, пакистанца, который в этом самом Шеридане открыл свою забегаловку и десятилетиями готовил там самые вкусные на свете бургеры и тамале (вообще-то мексиканская изначально еда, но как выясняется из еще одного захватывающего отступления, в начале 20-го века в Америке был дикий бум тамале, и торговали ими, воюя — в буквальном смысле — за территорию именно ближневосточные люди). Параллельно Хан заинтересовался газетами, которые читали его посетители, и со временем сделал неплохое состояние, инвестируя в ценные бумаги — но виду не подавал, разве что был известен своей особой щедростью. Еще в 20-х Хану сначала дали гражданство США, а потом отобрали — потому что вплоть до Второй мировой войны в Америке действовал закон, по которому гражданами могли становиться только люди с белым и черным цветом кожи; истории применения и отмены этого закона посвящено отдельное захватывающее отступление. Когда Хану было уже под шестьдесят, он съездил домой в Пакистан, женился там на 15-летней девушке и затем произвел на свет семь детей; именно они и их родственники в итоге и создали внушительное мусульманское коммьюнити в Шеридане.

Еще есть интересная подробность, что человек, который как раз организует основные протесты против мечети, тоже в Вайоминге давно — когда-то его предки отстреливали индейцев, чтобы получить деньги у местных правительств. Как хорошо подмечает Шульц: That conduct—the effort by a group of newcomers to subdue or eradicate their predecessors through violence—is precisely what Colvin fears from Muslims.

Ну и вообще — и с композиционной точки зрения прекрасный материал, и просто такой текст, который одновременно и про сопереживание, и про познание, и про умение показать с помощью истории и культуры, насколько все в этом мире любопытно друг на друге завязано.

http://www.newyorker.com/magazine/2016/06/06/zarif-khans-tamales-and-the-muslims-of-sheridan-wyoming

Ну и в качестве альтернативы на русском языке — не менее потрясающий, хоть и совсем другой по жанру и исполнению (нарочито грубый, без полутонов, оттого и мощный) текст Елены Костюченко про то, как в Ханты-мансийском автономном округе коренные местные племена воюют с «Сургутнефтегазом» за то, чтобы территорию их священных озер не отдавали под разработку нефтяных месторождений. Важно прочитать еще и чтобы напомнить себе, что «Новая газета» важна не алармистскими недорасследованиями про опасности интернета, а вот такими материалами, рассказывающими о том, что происходит в (высокопарно выражаясь) настоящей России.

Вербатимы; зарисовки с натуры; типические провинциальные тетушки-активисты против не менее типических столичных бизнесвумен; дикий капитализм против еще более дикой хтони (и непонятно, кто хуже, и надо ли судить); чудовищные в своей бытовой обыденности истории про домашнее насилие — и завораживающие своей мускулистой древностью мифы о языческом боге, оставившем на земле два следа: собранный как бы вразнобой, текст в итоге дает очень объемную картину жизни на удивительном краю света, где летом размывает дороги, а зима не заканчивается до июня. И все-таки именно Костюченко — одна из немногих здесь журналисток, которая дает право голоса абсолютно всем, и так, что их правда начинаешь слышать и слушать, даже если при этом хочется спрятаться от ужаса куда-нибудь под стул.

http://www.novayagazeta.ru/society/73240.html

В Москве сейчас проходит отменный фестиваль документального кино Beat, о впечатлениях от просмотренного там тоже имеет смысл написать сюда (особенно в 5 утра в перерыве матча Оклахома — Голден Стейт, хахаха).

Позавчера видел два фильма. Первый — «В ожидании Б.»: такой очерк (почему-то подходящее в данном случае слово) про то, как несколько десятков бразильских (в основном) геев два месяца живут в палатках у стадиона, чтобы первыми попасть на концерт Бейонсе. Живут, в общем, не тужат — пляшут, шутят, готовят еду, заводят романы; все страшно обаятельные и очень смешные. Немного про социальную бразильскую повестку есть — и про гомофобию (когда на стадионе происходит футбольный матч, ожидающие Бейонсе скромно прячутся в сторонку; все говорят о том, как поп-музыка позволила им найти и освободить себя), и про экономику (показывают жилищные условия пары человек, завидовать нечему), — но главным образом фильм, конечно, про комические сценки, яркие характеры и мужскую дружбу, о которой пела группа Птицу Емъ. Ну и женскую тоже — там есть и прекрасная героиня, которая зарабатывает на жизнь косплеем Бейонсе в гей-клубах.

(Вообще, загребая чуть шире, интересно все-таки, откуда изначально пошла и чем объясняется эта связь гей-культуры и глянцевой поп-музыки. Наверняка про это есть какие-нибудь научные работы.)

https://www.youtube.com/watch?v=Fjs8b7w0Rd4

Второй фильм называется «Фонко»: три шведских режиссера путешествуют по Африке в поисках новой музыки, выражающей специфические для континента идентичности. Гана, Нигерия, Буркина-Фасо, Ангола, ЮАР, что-то еще — везде находится что-то околоэлектронное / танцевальное, замешанное на локальных традициях; слова shangaan electro не звучат, но из музыки много звучит похожего. Параллельно в перерывах звучат фрагменты из интервью Фелы Кути, где он говорит про панафриканизм, про то, что ислам и христианство — это все чуждые африканцам вещи, привнесенные поработителями, ну и так далее. С одной стороны, как впечатление это, несомненно, интересно — тут тебе и несколько полезных экскурсов в африканскую историю (интересно, например, что сразу в нескольких странах среди молодежи есть культ бывших справедливых лидеров, которых сменили / убили диктаторы), и много мощного звука, и, главное, отсутствие почти неизбежной в таких случаях экзотицирующей интонации. С другой — после фильма сами режиссеры упомянули о том, что изначально снимали материал на телесериал, а есть еще и 10-часовая серия радиопередач про те же путешествия на шведском, и это, в общем, многое объясняет: все-таки уложить шесть стран в полтора часа сложно, и цельности месседжа фильму не хватает; впрочем, зато зрителю есть, о чем додумывать.

А вчера в «Октябре» была мировая премьера фильма Placebo: Alt. Russia, снятого, соответственно, группой Placebo об их позапрошлогоднем туре по России. Если бы меня не попросили провести постпремьерное интервью с Молко и Стефаном Олсдалом, я бы туда ни в жизнь не пошел — и многое бы пропустил: фильм, вообще говоря, отличный и делает важную медийную работу, показывая Россию за пределами противостояния между Путиным и всеми остальными (но не делая вид, будто этого противостояния не существует). Группа ездит по городам от Красноярска до Краснодара и встречается — ну точнее конкретно Олсдал встречается, он явно мотор и сорежиссер этого кино — с разными местными деятелями искусства: художниками, аниматорами, этническими музыкантами, и так далее, вплоть до журналиста Зыгаря в Москве и художника Павленского в Петербурге; все это перемежается путевыми заметками из Транссибирского экспресса и концертными клипами. Поразительным образом по результату создается и правда достаточно объемная картина современной России — в которой хватает и дикостей, и уникальных редкостей и красот, и злоупотреблений, и сопротивления этим злоупотреблениям. Возможно, просто из-за того, что Placebo сюда и правда тысячу лет ездят, они — of all people — умудрились выйти из привычных медиаштампов и сделать простое, человечное и тонкое кино, которое будет полезно посмотреть любому читателю / зрителю западных СМИ (да и российских, благо люди, с которыми группа встречается, не так уж известны и здесь). Это еще не говоря о том, что в рамках этого самого постпремьерного интервью Брайан Молко в первом же ответе задвинул такую патетическую речь про необходимость любви и толерантности в нашей стране, что было странно, что она не закончилась канье-уэстовским выдвижением своей кандидатуры в президенты.

В общем, при всем моем равнодушии, переходящем в активную нелюбовь, к музыке группы Placebo, документальный фильм у них вышел очень достойный — и я надеюсь, что они не пустят его на фанатский самотек, а попытаются как-то продвинуть в кинематографическом мире, на фестивали и так далее; было бы полезно, в том числе для всех нас.

Вчера в рамках фестиваля Beat смотрел фильм «Реквием по американской мечте», своего рода, как правильно сказавший представлявший кино Алексей Цветков, политическое завещание Ноама Хомского — в течение часа с небольшим старик излагает на камеру основные причины своей нелюбви к капитализму вообще и современной Америке в частности; все это иллюстрируется его мудрым лицом, нарезкой из исторических хроник и тревожной голливудской музыкой.

Приятный факт: на фильме внезапно случился солд-аут; и вряд ли все это были зрители, зомбированные антиамериканской пропагандой российских госСМИ — по всей видимости, потребность в левой идеологии есть, и это радует.

Менее приятный факт: сам фильм, конечно, сильно упрощает представление об американской истории — вероятно, Хомский и режиссеры делают это специально, понимая, что сложность в 73 минуты не упихнешь, но осадок местами остается. Например, Хомский долго рассказывает о том, как богатеи и правящий класс борются с профсоюзами, потому что профсоюзы представляют угрозу их неограниченному контролю над классами ниже, — и не упоминает о том, что история профсоюзов в США вообще-то крайне проблемная, и сопротивление им как минимум отчасти связано с их коррумпированностью и тем, что их долгие годы контролировала организованная преступность. Или: ближе к концу Хомский говорит, что, дескать, свобода слова не прописана в Конституции или Билле о правах, что уж совсем странно, учитывая первую поправку; да, возможно, он имеет в виду, что применять ее в контексте свободы слова начали уже в 20-м веке (не знаю, так это или нет), но осадок от такого заявления все равно остается. Или: всю дорогу Хомский выстраивает картину истории, согласно которой 50-е и 60-е годы в США были годами экономического роста, избавленного от манипуляций финансового сектора, и подъема гражданского самосознания, и вообще все было классно — забывая как минимум о том, что это было время, когда в южных штатах чуть ли не ежедневно линчевали афро-американцев, а федеральному правительству приходилось вводить войска, чтобы преодолеть сопротивление белого населения Арканзаса десегрегации школ. Впрочем, последнее понятно больше всего: всем нам — и, видимо, даже Хомскому — свойственно идеализировать времена нашей молодости просто потому, что в те годы мы сами были молодыми.

В любом случае, кино, конечно, идеологически полезное, да и посмотреть на дедушку всегда приятно. Еще раз его будут показывать на фестивале 4 июня, обратите внимание.

https://www.youtube.com/watch?v=zI_Ik7OppEI

Мэттью Генцкоу — профессор сначала Университета Чикаго, а теперь Стэнфорда, который одним из первых, если верить этому материалу, применил методы экономики и социологии к изучению медиа-эффектов. Имеется большое интервью с ним, устроенное примерно следующим образом: «А вот у вас есть такая интереснейшая работа, перескажите ее, пожалуйста». «Да, конечно, извольте» — и так примерно семь раз.

Так или иначе, некоторые работы правда интересны — хотя Генцкоу и сам последовательно подчеркивает, что выводы их касаются в первую очередь того рынка, на котором проводились исследования (то есть американских медиа), и огульно экстраполировать не стоит. Что любопытного: во-первых, вывод о том, что либеральный или консервативный идеологический уклон газет определяется вовсе не владельцем, а читателями; то есть пресса выполняет некоторый ценностный запрос, который создает публика, — а не наоборот. Во-вторых, смотреть телевизор вовсе необязательно вредно для детей — более того, для детей из бедных семей телевизор становится важным источником знаний и языкового образования, и если бы они не смотрели телевизор, не факт, что они проводили бы время более полезно (с другой стороны, правда и то, что телевизор в конечном счете способствует потере интереса к локальной политике). Есть и всякие соображения про социальные медиа и прочие дела — в общем, полезное чтение для тех, кто интересуется медиа-эффектами.

https://www.minneapolisfed.org/publications/the-region/interview-with-matthew-gentzkow

Профайл человека с гарри-поттеровским именем Ринс Прибус — главы ведущей организации Республиканской партии (Республиканский национальный комитет, или РНК), который пять лет пытался перестроить идеологию своей партии в сторону большей инклюзивности, чтобы она могла привлечь голоса иммигрантов, женщин и молодежи, и вроде бы преуспел — а потом пришел Трамп, и привет, и ничего Прибусу теперь не остается, кроме как поддержать кандидата, избранного сторонниками партии, и попытаться сделать все, чтобы он победил на выборах. С одной стороны, тут интересно про провалившийся опыт электоральной перестройки в партии (ну как — провалившийся; все-таки за время, пока Прибус был у руля, республиканцы взяли обе палаты Конгресса); с другой — это такой красивый и печальный character study — как технократ, всю работу которого новая политическая реальности опровергла за какие-то полгода, пытается сохранить лицо и делать свою работу просто ради партии.

http://www.bloomberg.com/features/2016-reince-priebus/

Поскольку по ряду морально-нравственных причин в «Стрелку» я не хожу (и всем не советую) и на Адама Кертиса не попал, а по ряду жизненно-географических причин шенгена у меня нет, и в Барселону я тоже не попал, посетил в рамках все того же фестиваля Beat новейший фильм про Леонида Федорова «ЛеФ». И это, честно говоря, полный провал. Даже хуже, чем фильм того же автора про Аукцыон, который тоже был совсем не блеск.

Как и в фильме про группу, здесь не происходит более-менее ничего, и из девятилетних съемок никто даже не предпринимает попытку выстроить какую-то связную историю. Вот Федоров на отдыхе, вот на концерте, вот в студии, вот чаи гоняет, вот что-то рассказывает в камеру, вот что-то рассказывают о нем — ну и все, а что вам еще надо. Самый ужас — это то, что примерно треть фильма занимают видео, твою мать, клипы на песни главного героя, причем в жанре примерно фотообоев: ну вот буквально, играет песня, скажем, «Зимы не будет», а на экране — осень, листья падают в лужи; играет другая песня — а на экране люди ходят по улицам в Петербурге; играет песня «Стало» — на экране почему-то февральский митинг 2012-го на Болотной; играет песня Хвостенко — на экране какая-то непонятно зачем возникшая бородатая кукла, обозначающая Хвостенко. Плюс к тому — это опять, как и в случае с Аукцыоном, «фанатский» фильм, то есть фильм, прямо скажем, сделанный с неуважением к зрителю: ни один из людей, которые тут что-то произносят, даже не подписан титром; про альбом «Сноп снов» не сообщается, на чьи тексты он записан (это важно в контексте), и так далее; думаю, человек, который интересуется фигурой Федорова, но не знает вдоль и поперек его дискографию, просто вышел бы из зала через полчаса.

Притом что зацепки вообще-то есть — Федоров очень интересно (и, кажется, впервые) рассказывает о своих отношениях с отцом; в фильме вообще можно уловить некий лейтмотив смерти и отцовства (Хвост, конечно, тоже такая father figure), но опять же, это совершенно никак режиссерски не отработано. Есть и несколько мелких золотых эпизодов — например, как ЛФ и Озерский в лифте сочиняют текст одной из лучших поздних федоровских песен «Сверху вниз», — но целостного кино из этого никак не складывается. И можно тут было бы, конечно, развести теорию — мол, Федоров сам любит спонтанность, понимает свободу как максимальную невынужденность, и фильм избегает нарратива во имя заветов героя, но это буллшит: вызов автору тут как раз и был бы в том, чтобы попытаться построить нарратив из того, кто его избегает, но автор, кажется, даже про это не думает так, а хочет, чтобы было красиво и одно сплошное многоточие. (А как раз про избегание нарратива вполне убедительно высказался Игорь Волошин в недавнем фильме «Жилец вершин», доступном на Vimeo, — смотреть это почти невозможно, но в каком-то смысле это более честная работа, так как она ничем не притворяется.)

Вообще, конечно, это в своем роде трагедия. И частная — потому что человек девять лет ходил и ездил за Федоровым, и в итоге отдает треть экранного времени съемкам дождя под фонограмму. И наша общая — потому что на круг имеем то, что про крупнейшего русского музыканта снято уже три документальных кино, и хотя ни одно из них не является сколько-нибудь удовлетворительным, представить себе, что будут снимать еще, затруднительно. Бу.

Фестиваль Beat продолжается (еще сегодня и завтра — если кто еще не посетил, рекомендую). Вчера посмотрели «Внутренний реп», короткометражку про гастроли группы «макулатура» в новогоднюю пору между 2015-м и 2016-м. Ну как — коротко-, добрых сорок минут фильм идет, и впечатление от него весьма цельное — и хорошее. Режиссер, поездившая с Евгением Алехиным и Константином Сперанским по Челябинску, Ижевску и Перми, а также поснимавшая их в самой что ни на есть интимной обстановке, дает простой, но эффектный контраст: вот музыка «макулатуры», мрачный упаднический рэп с большим количеством неймдроппинга и самоуничижения; а вот сами ее авторы — симпатичные, немного нелепые и очень обаятельные люди, которые все время шутят над собой и над реальностью и в быту относятся к миру совершенно без той звериной серьезности, что напрягает меня лично в творчестве их ансамбля. Очень смешная сцена, как пьяный Алехин пытается что-то начитывать, сидя в квартире с Феликсом Бондаревым; еще очень трогательные все время звонки по скайпу его девушке; еще ужасно милая и какая-то до боли знакомая сцена, как музыканты сидят после концерта в баре как бы флиртуют с двумя девушками, а потом девушки уходят, и привет. Единственное что — немного, как показалось, перебор с матом; кажется, несколько кадров включили в фильм в основном потому, что там звучат слова «хуй» и «блядь». Но вообще — хорошее кино. Уж точно лучше фильма про Федорова (притом что, понятно, с музыкальной точки зрения, как по мне, герои просто несопоставимы, и не в пользу «макулатуры»).

Перерыв в вещании связан с тем, что я для разнообразия решил почитать книги, а это занимает несколько больше времени. Поэтому пока дам ссылку на очередной свой текст — про то, в чем проблема с Хиллари Клинтон как потенциальным президентом; точнее — как эти проблемы по-разному видятся американским правым и американским левым. Впрочем, и вне идеологического контекста основные претензии к ХК текст, кажется, суммирует.

http://carnegie.ru/commentary/2016/06/08/ru-63750/j1in

Прочитал наконец «Зимнюю дорогу», книгу Леонида Юзефовича, которая недавно получила большую литературную премию. Читал не из-за премии (и начал читать до объявления результатов), но любые регалии, конечно, заслужены — книга действительно выдающаяся и к тому же абсолютно подходит под основной жанровый набор этого, с позволения сказать, канала. По сути, «Зимняя дорога» представляет собой историческую журналистику, какой у нас — хоть в книжном формате, хоть в более мелком — почти нет; и трудно найти более весомый аргумент в пользу того, что вообще-то должна быть, и потрясающих сюжетов в истории русского чего угодно миллион.

Формально «Зимняя дорога» — обстоятельный рассказ о походе белого (точнее, наверное, — независимого) генерала Пепеляева на Якутск с целью поддержать повстанческое движение местной интеллигенции и коренного населения против красных в 1922-м — и о том, как красные (и конкретно бывший анархист по имени Иван Строд) ему противостояли. Рассказ при этом постоянно уходит в ширь и вглубь — про каждого героя мы узнаем, что он, откуда и о чем (что как раз в традициях западной журналистики, хоть и вряд ли Юзефович ими как-то руководствовался); про Якутию и вообще необъятные просторы российского Востока тоже сообщается масса всего интересного.

Этот формальный сюжет, даром что малоизвестен и вряд ли значим с точки зрения традиционной макроистории, дает массу потрясающих литературных эпизодов и сам по себе — чего стоит только трехдневная осада белыми одной несчастной юрты, в которой укрылся отряд Строда, и укрепления, которые красные строили из замерзших тел своих и чужих убитых. Но важнее — что из него вырастает и куда более всеобъемлющий сюжет про Россию вообще — и про то, сколько в ней, на самом деле, неопределенности; про то, насколько страна, с одной стороны, немонолитна (то, что якуты в итоге приняли-таки большевистскую администрацию — результат скорее их общего фатализма: на этой дальней и холодной территории любая власть оказывается во многом условной), а с другой, бесконечна в отношении традиции, тайн, идентичностей и стратегий взаимодействия с собственной судьбой. После «Зимней дороги» хочется, конечно, немедленно отправиться вон из Москвы исследовать территории вокруг Якутска — и больше, и выше. Ну, общие планы такого рода есть, скажем так.

Книгу можно купить здесь; на Букмейте она тоже есть наверняка.
http://www.litres.ru/leonid-uzefovich/zimnyaya-doroga-general-a-n-pepelyaev-i-anarhist-i-ya-strod-v-yakutii-1922-1923/