И второй текст похожего жанра — социальная предыстория Брекзита: как получилось так, что обе рулевые британские партии перестали представлять как своих номинальных избирателей (Лейбористы давно и прочно оторвались от рабочих), так и большинство населения (в силу специфики британской избирательной системы и того, что люди стали меньше ходить на выбор, сейчас премьеры избираются радикально меньшим количеством голосов, чем, скажем, 40 лет назад).
Тут все скорее в жанре текста из The Atlantic про крах американской политической системы, который я вывешивал некоторое время назад, — то есть представитель элиты сам кромсает элиту и признает ее ошибки. Интересно про то, какое негативное воздействие оказало смешивание вопросов расы и иммиграции — притом что, понятно, есть масса чернокожих британцев и масса белых иммигрантов; в итоге все запуталось до той степени, что невозможен содержательный разговор по теме. И опять же круто про признание собственного лицемерия: «Если бы по итогам голосования мы бы остались в ЕС, мы бы не вели этот разговор, и те люди и группы, о которых общество забыло, так и остались бы забытыми. Говорить сейчас, что из-за Брекзита они будут страдать, значит игнорировать тот факт, что им пришлось бы страдать в любом случае».
И вот это все наводит на мысль, что да, неладно все в одной настоящей и одной бывшей империи, но черт возьми, во всяком случае, тамошний аналог приличной общественности умеет признать, что они облажались, были неправы, лицемерили, лгали себе, сами создали свои проблемы. А теперь давайте вспомним российских публичных интеллектуалов, которые публично изменили точку зрения на расстрел парламента в 93-м или пропагандистскую кампанию в 96-м; ну вот просто сказали — слушайте, да, были неправы, извините, пожалуйста. Нет, во всем Путин виноват, а элиты были за свободу, равенство и братство. Не считаю свои позиции по 93-му и 96-му единственно верными, но факт отсутствия малейшей готовности признать собственную ответственность, кажется, говорит о многом. (Про то, кто кого поддерживал в 99-м, и вспоминать не буду, там все сложнее, хотя не менее неоднозначно, мягко говоря). Извините за этот прогон, выбивающийся из общего дискурса дайджества зарубежной прессы.
http://www.theguardian.com/politics/2016/jun/30/brexit-disaster-decades-in-the-making
Тут все скорее в жанре текста из The Atlantic про крах американской политической системы, который я вывешивал некоторое время назад, — то есть представитель элиты сам кромсает элиту и признает ее ошибки. Интересно про то, какое негативное воздействие оказало смешивание вопросов расы и иммиграции — притом что, понятно, есть масса чернокожих британцев и масса белых иммигрантов; в итоге все запуталось до той степени, что невозможен содержательный разговор по теме. И опять же круто про признание собственного лицемерия: «Если бы по итогам голосования мы бы остались в ЕС, мы бы не вели этот разговор, и те люди и группы, о которых общество забыло, так и остались бы забытыми. Говорить сейчас, что из-за Брекзита они будут страдать, значит игнорировать тот факт, что им пришлось бы страдать в любом случае».
И вот это все наводит на мысль, что да, неладно все в одной настоящей и одной бывшей империи, но черт возьми, во всяком случае, тамошний аналог приличной общественности умеет признать, что они облажались, были неправы, лицемерили, лгали себе, сами создали свои проблемы. А теперь давайте вспомним российских публичных интеллектуалов, которые публично изменили точку зрения на расстрел парламента в 93-м или пропагандистскую кампанию в 96-м; ну вот просто сказали — слушайте, да, были неправы, извините, пожалуйста. Нет, во всем Путин виноват, а элиты были за свободу, равенство и братство. Не считаю свои позиции по 93-му и 96-му единственно верными, но факт отсутствия малейшей готовности признать собственную ответственность, кажется, говорит о многом. (Про то, кто кого поддерживал в 99-м, и вспоминать не буду, там все сложнее, хотя не менее неоднозначно, мягко говоря). Извините за этот прогон, выбивающийся из общего дискурса дайджества зарубежной прессы.
http://www.theguardian.com/politics/2016/jun/30/brexit-disaster-decades-in-the-making
the Guardian
Brexit: a disaster decades in the making
The Long Read: On the day after the referendum, many Britons woke up feeling that the country had changed overnight. But this was a disaster decades in the making
Познавательный материал про израильскую военщину — то есть буквально: про то, как нынешний (и давно уже пребывающий у власти) премьер Израиля Нетаньяху отстаивает радикально правую повестку у боевых генералов, которые, даром что принимали участие в самых разнообразных войнах между Израилем и арабскими странами, настроены куда более мирно. А именно — считают, что наносить ракетный удар по Ирану не надо (Нетаньяху вроде как пару раз собирался) и что с Палестиной хорошо бы выработать решение, предусматривающее создание отдельного палестинского государства (Нетаньяху напрочь исключает такой вариант).
Текст довольно печальный, на самом деле, — потому что в конечном итоге описывает, как в результате политических игр и манипуляций нынешнее израильское правительство становится все более бескомпромиссным и агрессивным, даром что собственно люди, которым, если что, воевать, его не поддерживают. Кроме прочего, есть и в меру подробная политическая история Израиля последних 20 лет — как военные шли или не шли в политику после убийства Ицхака Рабина, как главы разнообразных ведомств, занимающихся безопасностью, начинали спорить и конфликтовать с Нетаньяху и его идеологической платформой, и как все это закончилось назначением на пост министра обороны совсем уж радикального Авигдора Либермана, который при этом никакого отношения к собственно военной элите не имеет. Когда в твоей стране самыми мирными оказываются солдаты — это точно дурной симптом.
http://www.politico.com/magazine/story/2016/06/netanyahu-prime-minister-obama-president-foreign-policy-us-israel-israeli-relations-middle-east-iran-defense-forces-idf-214004?utm_source=Sailthru&utm_medium=email&utm_campaign=Vox%20Sentences%207/8/16&utm_term=Vox%20Newsletter%20All
Текст довольно печальный, на самом деле, — потому что в конечном итоге описывает, как в результате политических игр и манипуляций нынешнее израильское правительство становится все более бескомпромиссным и агрессивным, даром что собственно люди, которым, если что, воевать, его не поддерживают. Кроме прочего, есть и в меру подробная политическая история Израиля последних 20 лет — как военные шли или не шли в политику после убийства Ицхака Рабина, как главы разнообразных ведомств, занимающихся безопасностью, начинали спорить и конфликтовать с Нетаньяху и его идеологической платформой, и как все это закончилось назначением на пост министра обороны совсем уж радикального Авигдора Либермана, который при этом никакого отношения к собственно военной элите не имеет. Когда в твоей стране самыми мирными оказываются солдаты — это точно дурной симптом.
http://www.politico.com/magazine/story/2016/06/netanyahu-prime-minister-obama-president-foreign-policy-us-israel-israeli-relations-middle-east-iran-defense-forces-idf-214004?utm_source=Sailthru&utm_medium=email&utm_campaign=Vox%20Sentences%207/8/16&utm_term=Vox%20Newsletter%20All
POLITICO
Netanyahu vs. the Generals
Israel’s prime minister is fighting hard to weaken the most important moderate force in his country. Which is why he’s going to be a big problem for the next U.S. president.
В последнее время тут было много серьезного; в это непростое утро можно наконец презентовать и что-то более легкомысленное. Красивый афро-американский мужчина по имени Дэйв работает врачом в одном из домов престарелых в городе Финиксе, но в последние много лет у него появилась фактически вторая профессия — почти каждый день ему через разные сайты и приложения пишут семейные пары, которые просят Дейва заняться сексом с женой в присутствии мужа. Бывают и более сложные случаи: Дейв — чуть ли не единственный человек в городе, кого приглашают на свингерские вечеринки без пары; а его слава в жанре, называемом sexwife, достигла таких масштабов, что для встречи с Дейвом в Финикс приезжают специально — или зовут его, например, на мексиканские курорты, или в Майами, или на какие-нибудь красивые острова, дабы совместить отдых с, ммм, другим видом отдыха.
Тут, конечно, не просто анекдот — а еще и сюжет про легитимизацию и нормализацию определенных сексуальных практик, произошедшую благодаря интернету: среди «клиентов» Дейва — в том числе верующие христиане, которые женаты несколько десятков лет и которым такого рода приключения помогли перезапустить их сексуальную жизнь, а успех Дейва связан с тем, что он не судит людей, которые с ним сотрудничают, и испытывает к ним искреннее влечение. В этом плане текст очень тонко написан — с одной стороны, весело и поразительно; с другой, тут ни на секунду не возникает ощущение какой-то перверсии; ну да, взрослые люди по собственному желанию вот так проводят время. Ну и, как нередко бывает с американской журналистикой, особенно поражает уровень доступа к героям: в финале журналист, натурально, присутствует при том, как Дейв занимается сексом с женщиной в присутствии ее мужа.
http://www.gq.com/story/secret-life-americas-greatest-swinger
Тут, конечно, не просто анекдот — а еще и сюжет про легитимизацию и нормализацию определенных сексуальных практик, произошедшую благодаря интернету: среди «клиентов» Дейва — в том числе верующие христиане, которые женаты несколько десятков лет и которым такого рода приключения помогли перезапустить их сексуальную жизнь, а успех Дейва связан с тем, что он не судит людей, которые с ним сотрудничают, и испытывает к ним искреннее влечение. В этом плане текст очень тонко написан — с одной стороны, весело и поразительно; с другой, тут ни на секунду не возникает ощущение какой-то перверсии; ну да, взрослые люди по собственному желанию вот так проводят время. Ну и, как нередко бывает с американской журналистикой, особенно поражает уровень доступа к героям: в финале журналист, натурально, присутствует при том, как Дейв занимается сексом с женщиной в присутствии ее мужа.
http://www.gq.com/story/secret-life-americas-greatest-swinger
GQ
The Secret Life Of America's Greatest Swinger
Say you're a guy who'd like some other guy to bed your wife. No? Well, it happens. And when it does, Dave's the sort of man you call.
И немного из другой оперы — страшно остроумный и блистательно написанный текст про то, как воспринимать с точки зрения левой идеологии одолевающую нас риторику селф-хелпа и фитнесса. С одной стороны, разумеется, все это ловушки капитализма: провозглашая, что все проблемы индивидуума может решить сам индивидуум с помощью определенных психофизических практик, этот подход к жизни разрушает коллективные идентичности и способности к коллективным действиям, а также отвлекает внимание от общественных проблем, которые зачастую являются причинами персональных. Идеология веллнеса доходит до того, что безработицу начинают объяснять психологическими, а не социальными причинами. Веллнес — это, в сущности, род религии; вера в то, что определенные персональные ритуалы решают проблемы, которые в реальности являются сугубо политическими.
В то же время, неожиданно переключает регистр автор, нет ничего хорошего в свойственному левым образу жизни в режиме саморазрушения и полном пренебрежении своим телом. Можно нормально питаться, и не попадая под коварные чары капитализма. Это понятно — спасение мира слишком важная работа, чтобы думать о диете, — но непродуктивно; необходимо вырваться из ложной дихотомии между дорогим смузи из кейла и фетишизацией депрессии и саморазрушения; поучиться этому можно у ЛГБТ-сообщества, в котором как раз забота о собственном и чужом здоровье возведена в идеологический принцип. Заканчивается текст и вовсе признанием в том, что автор начала заниматься йогой, и новый мир открылся перед ней.
На самом деле, помимо ряда ценных смысловых находок, это просто ужасно смешной текст с кучей афоризмов, например:
Downward-facing dog is not a radical position. Nonetheless, that particular asana is among a few small concessions I make to self-care while I wait for the end of patriarchy and the destruction of the money system. <...> I sometimes take a day off, because it became apparent that the revolution was not being driven any faster by my being sick and sad all the time.
http://thebaffler.com/blog/laurie-penny-self-care/
В то же время, неожиданно переключает регистр автор, нет ничего хорошего в свойственному левым образу жизни в режиме саморазрушения и полном пренебрежении своим телом. Можно нормально питаться, и не попадая под коварные чары капитализма. Это понятно — спасение мира слишком важная работа, чтобы думать о диете, — но непродуктивно; необходимо вырваться из ложной дихотомии между дорогим смузи из кейла и фетишизацией депрессии и саморазрушения; поучиться этому можно у ЛГБТ-сообщества, в котором как раз забота о собственном и чужом здоровье возведена в идеологический принцип. Заканчивается текст и вовсе признанием в том, что автор начала заниматься йогой, и новый мир открылся перед ней.
На самом деле, помимо ряда ценных смысловых находок, это просто ужасно смешной текст с кучей афоризмов, например:
Downward-facing dog is not a radical position. Nonetheless, that particular asana is among a few small concessions I make to self-care while I wait for the end of patriarchy and the destruction of the money system. <...> I sometimes take a day off, because it became apparent that the revolution was not being driven any faster by my being sick and sad all the time.
http://thebaffler.com/blog/laurie-penny-self-care/
The Baffler
Life-Hacks of the Poor and Aimless
Late capitalism is like your love life: it looks a lot less bleak through an Instagram filter. The slow collapse of the social contract is the backdrop for a modern mania for clean eating…
К вопросу о ритуалах капитализма — рассказ о японской женщине Мари Кондо, которая изобрела новый способ уборки квартиры, да такой, что вокруг нее сформировалась почти что секта. Способ уборки, в общем-то, простой: во-первых, нужно с уважением относиться ко всем своим вещам, благодарить их вслух за то, что они украшают вашу жизнь, и складывать их, как положено, из почтения. Во-вторых — и это самое важное, — каждую вещь нужно исследовать на предмет того, вызывает ли она в вас ощущение счастья, и если нет — выкинуть ее к чертям. В Японии в очередь к Кондо на то, чтобы она у кого-то убралась, записываются за полгода; в Америке ее книги стали бестселлерами и она бесконечно гастролирует с лекциями и воркшопами.
При этом в Америке есть своя Организация организаторов — то есть людей, так или иначе специализирующихся на уборке (интересно, что автор материала совсем не обращает внимания на гендерный аспект темы; почти все герои тут — женщины). Там тоже хватает своих сюжетов — например, женщина, продающая услугу «организации мыслей» по 100 долларов в час; например, то, что Организация который год лоббирует правительство США, чтобы оно признало их профессию в официальной классификации. Организаторы, с одной стороны, благодарны Кондо за привлечение внимание к их работе, с другой — ненавидят ее: за то, что она подменяет процедуру философией, за то, что она навязывает клиента свои порядки, а не прислушивается к нему/ней, за то, в конце концов, что она японка.
Все это кажется смешным и диким, но ближе к концу текст вдруг поворачивает в серьезное русло: сначала рассказывают историю американской помощницы Кондо, которая дико психологически страдала от избытка вещей, а когда прочитала книжку — стала гораздо счастливее и скинула три килограмма веса; потом автор сама начинает рассуждать о том, как все вещи в ее доме сгорели, когда она в юности была в студенческом лагере в Израиле, и как эти вещи в некотором смысле лишили ее физически ощутимого прошлого. Не сказать, что этот серьезный поворот особенно драматургически логичен, и финал материала несколько провисает; с другой стороны, уборка, особенно генеральная, — это и вправду практически философская проблема, и помнить об этом не будет лишним.
http://www.nytimes.com/2016/07/10/magazine/marie-kondo-and-the-ruthless-war-on-stuff.html
При этом в Америке есть своя Организация организаторов — то есть людей, так или иначе специализирующихся на уборке (интересно, что автор материала совсем не обращает внимания на гендерный аспект темы; почти все герои тут — женщины). Там тоже хватает своих сюжетов — например, женщина, продающая услугу «организации мыслей» по 100 долларов в час; например, то, что Организация который год лоббирует правительство США, чтобы оно признало их профессию в официальной классификации. Организаторы, с одной стороны, благодарны Кондо за привлечение внимание к их работе, с другой — ненавидят ее: за то, что она подменяет процедуру философией, за то, что она навязывает клиента свои порядки, а не прислушивается к нему/ней, за то, в конце концов, что она японка.
Все это кажется смешным и диким, но ближе к концу текст вдруг поворачивает в серьезное русло: сначала рассказывают историю американской помощницы Кондо, которая дико психологически страдала от избытка вещей, а когда прочитала книжку — стала гораздо счастливее и скинула три килограмма веса; потом автор сама начинает рассуждать о том, как все вещи в ее доме сгорели, когда она в юности была в студенческом лагере в Израиле, и как эти вещи в некотором смысле лишили ее физически ощутимого прошлого. Не сказать, что этот серьезный поворот особенно драматургически логичен, и финал материала несколько провисает; с другой стороны, уборка, особенно генеральная, — это и вправду практически философская проблема, и помнить об этом не будет лишним.
http://www.nytimes.com/2016/07/10/magazine/marie-kondo-and-the-ruthless-war-on-stuff.html
NY Times
Marie Kondo, Tidying Up and the Ruthless War on Stuff (Published 2016)
The star of Netflix’s “Tidying Up” and author of “The Life-Changing Magic of Tidying Up” is training an army of emissaries to declutter the American home.
Новая жизнь Эдварда Сноудена как планшета на колесиках. Не имея возможности приезжать в Америку (там его немедленно посадят), главный разоблачитель атак на кибербезопасность ходит на выставки в Нью-Йорке, выступает с лекциями в университетах и даже ведет дебатами со своими оппонентами в американских силовых ведомствах в обличии робота. Звучит вообще-то довольно грустно, хоть и весьма футуристично (вынужденно видеть мир исключительно на экране монитора — так себе радость, хоть и лучше, конечно, чем сидеть вовсе без связи с родиной) — и из текста напрямую следует, что основные жизненные силы Сноуден сейчас тратит на то, чтобы получить-таки возможность вернуться на родину; все эти публичные мероприятия — и, видимо, в частности, эта статья — имеют своей целью подкрепить прошение к Обаме о заочном помиловании, которое будет подано осенью, когда про программиста-ренегата выйдет байопик с Джозефом Гордон-Левиттом.
Отдельно интересно про его отношение к России — сообщается, во-первых, что Сноуден ходит в магазин без охраны и вообще время от времени передвигается по улицам столицы; во-вторых, он настаивает на том, что свободно критикует российские власти, и то, что убежище ему предоставила страна, мягко говоря, не очень преданная принципам свободы интернета и частной жизни, якобы никак не сказывается на его публичных высказываниях. Тем не менее, когда Джон Кьюсак встречался со Сноуденом в одной из гостиниц Москвы, он обставил это весьма конспирологическим образом — позвонил им и велел спускаться в лобби, а потом вошел в лифт на четвертом этаже. Дискуссия по поводу того, виноват Сноуден или нет, и какая ему полагается мера пресечения, прилагается.
http://nymag.com/daily/intelligencer/2016/06/edward-snowden-life-as-a-robot.html#
Отдельно интересно про его отношение к России — сообщается, во-первых, что Сноуден ходит в магазин без охраны и вообще время от времени передвигается по улицам столицы; во-вторых, он настаивает на том, что свободно критикует российские власти, и то, что убежище ему предоставила страна, мягко говоря, не очень преданная принципам свободы интернета и частной жизни, якобы никак не сказывается на его публичных высказываниях. Тем не менее, когда Джон Кьюсак встречался со Сноуденом в одной из гостиниц Москвы, он обставил это весьма конспирологическим образом — позвонил им и велел спускаться в лобби, а потом вошел в лифт на четвертом этаже. Дискуссия по поводу того, виноват Сноуден или нет, и какая ему полагается мера пресечения, прилагается.
http://nymag.com/daily/intelligencer/2016/06/edward-snowden-life-as-a-robot.html#
Ну и продолжим небольшую серию материалов про мир технологий и, скажем так, связанные с этим этические проблемы. Вот выступление какого-то человека, связанного с компьютерами и индустрии базы данных, на какой-то конференции. Имена не так важны, как суть того, что он говорит, — а он в очень доходчивой форме излагает и аргументирует несколько тезисов:
1) Рассматривать мир и его проблемы в той же оптике, что решение программистских задач, вообще-то довольно опасно. Такой подход приводит к странной ситуации: люди рассуждают о ликвидации голода по всему миру и заселении Марса, не будучи в состоянии помочь бездомным в квартале, где они работают. См. конкретные и зримые проблемы Окленда и Сан-Франциско, где существуют все эти люди со своими великими планами. От себя скажу: и правда, Сан-Франциско — реальный город контрастов, этот зазор между технологическим бумом и старой доброй бедностью и наркоманией там бьет и по глазам, и по носу.
2) Программисты хотят создавать проекты, меняющие мир, но не хотят брать на себя ответственность за этот мир. Выход — машинное обучение: мы только операторы, а мир меняют машины. Это изящный, но по-своему стремный способ получить контроль, избежав ответственности.
3) В результате погони за решением глобальных задач цифровое сообщество создало реальную проблему — глобальную систему слежки за всеми людьми. Все собирают данные обо всех; чем больше — тем лучше; все гонятся за новыми способами собирать данные. В итоге возникает то, что автор называет surveillance capitalism; я бы перевел это как надзорный капитализм, наверное. От него почти невозможно отказаться (уход из соцсетей чреват серьезным ущербом для социальной жизни), и он создает кучу возможностей для дополнительного контроля и ограничений, налагаемых на граждан — см. историю с Findface, а также приведенный в тексте факт, что в заявках на визу скоро будут просить указывать аккаунты в соцсетях (если у тебя их нет, ты автоматически под подозрением; если есть — тоже ничего хорошего). Все ключевые игроки в области сбора данных сотрудничают с государствами и в общем и целом готовы им эти данные выдавать.
4) Сценарии, в которых эти данные могут быть использованы в ужасных целях, легко представить — например, для депортации или для контроля за абортами.
5) В общем, все плохо, и надо срочно все менять — сначала работать с миром вокруг себя, а потом со всей планетой; ликвидировать созданный аппарат слежки. От себя: конечно, никто ничего менять не будет, на то он и капитализм. Но страшилка интересная.
http://idlewords.com/talks/sase_panel.htm
1) Рассматривать мир и его проблемы в той же оптике, что решение программистских задач, вообще-то довольно опасно. Такой подход приводит к странной ситуации: люди рассуждают о ликвидации голода по всему миру и заселении Марса, не будучи в состоянии помочь бездомным в квартале, где они работают. См. конкретные и зримые проблемы Окленда и Сан-Франциско, где существуют все эти люди со своими великими планами. От себя скажу: и правда, Сан-Франциско — реальный город контрастов, этот зазор между технологическим бумом и старой доброй бедностью и наркоманией там бьет и по глазам, и по носу.
2) Программисты хотят создавать проекты, меняющие мир, но не хотят брать на себя ответственность за этот мир. Выход — машинное обучение: мы только операторы, а мир меняют машины. Это изящный, но по-своему стремный способ получить контроль, избежав ответственности.
3) В результате погони за решением глобальных задач цифровое сообщество создало реальную проблему — глобальную систему слежки за всеми людьми. Все собирают данные обо всех; чем больше — тем лучше; все гонятся за новыми способами собирать данные. В итоге возникает то, что автор называет surveillance capitalism; я бы перевел это как надзорный капитализм, наверное. От него почти невозможно отказаться (уход из соцсетей чреват серьезным ущербом для социальной жизни), и он создает кучу возможностей для дополнительного контроля и ограничений, налагаемых на граждан — см. историю с Findface, а также приведенный в тексте факт, что в заявках на визу скоро будут просить указывать аккаунты в соцсетях (если у тебя их нет, ты автоматически под подозрением; если есть — тоже ничего хорошего). Все ключевые игроки в области сбора данных сотрудничают с государствами и в общем и целом готовы им эти данные выдавать.
4) Сценарии, в которых эти данные могут быть использованы в ужасных целях, легко представить — например, для депортации или для контроля за абортами.
5) В общем, все плохо, и надо срочно все менять — сначала работать с миром вокруг себя, а потом со всей планетой; ликвидировать созданный аппарат слежки. От себя: конечно, никто ничего менять не будет, на то он и капитализм. Но страшилка интересная.
http://idlewords.com/talks/sase_panel.htm
И третья ссылка в этой маленькой серии — нашумевший манифест главного редактора Guardian Кэтерин Вайнер про состояние журналистики в цифровую эпоху. Основные тезисы, в общем, понятны: стирание границы между фактами и ложью (важна не достоверность, а эмоциональный эффект; отсюда казус Брекзита, где выигрывшая в итоге сторона сознательно спекулировала на заведомо ложных обещаниях); потеря медиа привилегии на информацию, отсюда — ее демократизация, но и невозможность отличить авторитетный источник от неавторитетного; проблемы с эффективными бизнес-моделями для традиционной журналистики и процветание кликбейта; фактическая монополизация соцсетями — и конкретно Фейсбуком — дистрибуции информации и создание пузырей, которые не позволяют большинству пользователей услышать людей, которые имеют отличную от них точку зрения; ну и так далее.
С одной стороны, все это в целом и так понятно людям, думающим про медиа. С другой, это хорошо написанное и умное резюме происходящего. С третьей, важно, что у Вайнер нет догматизма, свойственного сторонникам классической журналистики с большой буквы Ж: она отмечает, что, например, многолетние попытки родственников жертв Хиллсборо добиться того, чтобы полиция признала свою вину в трагедии, сейчас бы не были возможны — вся ситуация была бы зафиксирована на множество камер; скрыть правду бы не получилось. Также Вайнер обращает внимание на то, что тот же Трамп поднимает много неудобных для американского истеблишмента вопросов, которые ранее этим истеблишментом замалчивались, что было возможным вследствие контроля за каналами распространения информации (при этом, да, Трамп помногу откровенно врет). В общем, это текст не про то, что все плохо, а про то, что все сложно — тем и интересен.
А, ну и да: помните историю про то, что (теперь уже бывший) британский премьер в рамках странного ритуала в студенческом клубе совокуплялся с мертвой свиньей? Так вот, это, видимо, неправда — эта информация сообщалась в книге, где не было толком ссылки на источник, и автор книги признала, что никаких доказательств того, что такая история случилась, у нее нет. Но к тому времени, как она это признала, всем уже было все равно: новость состоялась.
https://www.theguardian.com/media/2016/jul/12/how-technology-disrupted-the-truth?CMP=Share_AndroidApp_Facebook
С одной стороны, все это в целом и так понятно людям, думающим про медиа. С другой, это хорошо написанное и умное резюме происходящего. С третьей, важно, что у Вайнер нет догматизма, свойственного сторонникам классической журналистики с большой буквы Ж: она отмечает, что, например, многолетние попытки родственников жертв Хиллсборо добиться того, чтобы полиция признала свою вину в трагедии, сейчас бы не были возможны — вся ситуация была бы зафиксирована на множество камер; скрыть правду бы не получилось. Также Вайнер обращает внимание на то, что тот же Трамп поднимает много неудобных для американского истеблишмента вопросов, которые ранее этим истеблишментом замалчивались, что было возможным вследствие контроля за каналами распространения информации (при этом, да, Трамп помногу откровенно врет). В общем, это текст не про то, что все плохо, а про то, что все сложно — тем и интересен.
А, ну и да: помните историю про то, что (теперь уже бывший) британский премьер в рамках странного ритуала в студенческом клубе совокуплялся с мертвой свиньей? Так вот, это, видимо, неправда — эта информация сообщалась в книге, где не было толком ссылки на источник, и автор книги признала, что никаких доказательств того, что такая история случилась, у нее нет. Но к тому времени, как она это признала, всем уже было все равно: новость состоялась.
https://www.theguardian.com/media/2016/jul/12/how-technology-disrupted-the-truth?CMP=Share_AndroidApp_Facebook
the Guardian
How technology disrupted the truth | Katharine Viner
Social media has swallowed the news – threatening the funding of public-interest reporting and ushering in an era when everyone has their own facts. But the consequences go far beyond journalism
Опять читаю книгу вместо отдельных материалов, поэтому и пауза. Однако отдельные материалы я читаю по работе — и в этой связи хотелось бы всем порекомендовать во многом окончательный текст Юрия Сапрыкина про московскую урбанистическую реконструкцию, предлагающую весьма и взвешенную убедительную критику таковой с позиций левого гуманизма.
А также кто еще не подписался на канал Юрия здесь — подпишитесь обязательно: @forevernotes. Но, пожалуйста, не больше девяти человек, а то он опять меня обгонит!
https://meduza.io/feature/2016/08/01/diktatura-trotuara
А также кто еще не подписался на канал Юрия здесь — подпишитесь обязательно: @forevernotes. Но, пожалуйста, не больше девяти человек, а то он опять меня обгонит!
https://meduza.io/feature/2016/08/01/diktatura-trotuara
Meduza
Диктатура тротуара
Этим летом центр Москвы опять перекопали в рамках масштабной программы городского благоустройства. Общественная дискуссия вокруг очередных урбанистических перемен шла все лето и особенно обострилась после программного текста Григория Ревзина (партнер бюро…
Вас уже больше восьми тысяч! Почему бы не опять порекламировать тексты собственного производства? (На самом деле скоро возобновим вещание в обычном режиме, просто вышеупомянутая книга длинная и интересная, а работы много — вот и получается тут писать больше про то, что делаешь сам, чем про то, что пишут другие.)
Так или иначе — вполне себе почти классический лонгрид Нигины Бероевой про (относительно) мирную жизнь непризнанной Донецкой народной республики. Есть и расследовательская часть — про загадочный банк, созданный, судя по всему, специально для расчетов между Россией и ДНР с ЛНР; возглавляет его выпускник Школы КГБ, всю жизнь проживший в Крыму; и описательная. Особенно мощный, конечно, финал:
Вход в ночной клуб «Майями» — 50 рублей для девушек, 100 для мужчин. В глаза бьет светомузыка; посетители — девушки в коротких платьях и женщины постарше, молодые люди в гражданском — берут в баре коктейли и пиво; танцуют; кто-то уже пытается залезть на помост. Диджей перекрикивает музыку: «ДНР! Седово! Я не вижу ваших рук!» — и заводит «Itʼs My Life» Бон Джови.
Отдельно от других танцует мужчина в военной форме, окруженный вооруженной охраной. В такт громыхающего припева он истово выкрикивает: «Дэ! Нэ! Эр!»
Фотографии тоже стоят отдельного внимания — если кто помнит картинку, как Петр Павленский стоит у горящей двери ФСБ, так это Нигина снимала; тут визуальный материал под стать.
https://meduza.io/feature/2016/08/05/dnr-svoi-kurorty-svoi-teleperedachi-no-valyuta-rossiyskaya
Так или иначе — вполне себе почти классический лонгрид Нигины Бероевой про (относительно) мирную жизнь непризнанной Донецкой народной республики. Есть и расследовательская часть — про загадочный банк, созданный, судя по всему, специально для расчетов между Россией и ДНР с ЛНР; возглавляет его выпускник Школы КГБ, всю жизнь проживший в Крыму; и описательная. Особенно мощный, конечно, финал:
Вход в ночной клуб «Майями» — 50 рублей для девушек, 100 для мужчин. В глаза бьет светомузыка; посетители — девушки в коротких платьях и женщины постарше, молодые люди в гражданском — берут в баре коктейли и пиво; танцуют; кто-то уже пытается залезть на помост. Диджей перекрикивает музыку: «ДНР! Седово! Я не вижу ваших рук!» — и заводит «Itʼs My Life» Бон Джови.
Отдельно от других танцует мужчина в военной форме, окруженный вооруженной охраной. В такт громыхающего припева он истово выкрикивает: «Дэ! Нэ! Эр!»
Фотографии тоже стоят отдельного внимания — если кто помнит картинку, как Петр Павленский стоит у горящей двери ФСБ, так это Нигина снимала; тут визуальный материал под стать.
https://meduza.io/feature/2016/08/05/dnr-svoi-kurorty-svoi-teleperedachi-no-valyuta-rossiyskaya
Meduza
ДНР: свои курорты, свои телепередачи, но валюта — российская Что происходит в Донбассе. Большой репортаж «Медузы» — Meduza
Активная фаза вооруженного конфликта на Юго-Востоке Украины закончилась чуть больше года назад, но ситуация в регионе по-прежнему неопределенная: ДНР и ЛНР так и существуют в статусах почти никем не признанных независимых государств, а на линии фронта все…
И второе — уже мое собственное интервью с новым главным редактором Esquire Ксенией Соколовой, из которого, в общем, следует, что журнал Esquire ждут, скажем так, новые времена. И не столько в смысле феминизма.
— Слушайте, мы все равно не станем интересны большим механизмам цензуры. Как говорил Чубайс, Россия — очень большая страна. Власти интересны миллионные тиражи, а тираж пятьдесят, сто тысяч — это все так… Ну если уж какая-то там страшная наглость, но я даже не знаю, что это может быть.
— Знаете, конечно, — дочки Путина.
— Да, вот! Дочки Путина. Я как раз это недавно обсуждала с серьезным человеком, которого теперь принято называть «источником». Он говорит: «Какая же цензура? Нет цензуры. Нельзя писать про двух дочек Путина, ну и еще про…»
— Про кого еще?
— Ну, помните, тогда гремел скандал с Ролдугиным и панамским офшором.
— То есть нельзя писать про дочек и про друзей Путина и, может быть, еще про кого-то, про кого мы не знаем.
— Ну, про кого-то Путина.
— У Путина довольно большой круг знакомых.
— Ну вот как-то надо, да, фильтровать базар. Они там считают, что в организме журналиста должны образоваться какие-то специальные элементы, которые начинают вибрировать, когда такая тема.
— Мне кажется, они от восторга должны вибрировать.
— Должны вибрировать от восторга, но посмотрите, чем он кончается в ситуации с РБК.
— То есть у вас тоже есть двойная сплошная, так получается.
— Я не буду писать о дочках Путина — это я вам ответственно заявляю.
https://meduza.io/feature/2016/08/05/ya-ne-budu-pisat-pro-dochek-putina
— Слушайте, мы все равно не станем интересны большим механизмам цензуры. Как говорил Чубайс, Россия — очень большая страна. Власти интересны миллионные тиражи, а тираж пятьдесят, сто тысяч — это все так… Ну если уж какая-то там страшная наглость, но я даже не знаю, что это может быть.
— Знаете, конечно, — дочки Путина.
— Да, вот! Дочки Путина. Я как раз это недавно обсуждала с серьезным человеком, которого теперь принято называть «источником». Он говорит: «Какая же цензура? Нет цензуры. Нельзя писать про двух дочек Путина, ну и еще про…»
— Про кого еще?
— Ну, помните, тогда гремел скандал с Ролдугиным и панамским офшором.
— То есть нельзя писать про дочек и про друзей Путина и, может быть, еще про кого-то, про кого мы не знаем.
— Ну, про кого-то Путина.
— У Путина довольно большой круг знакомых.
— Ну вот как-то надо, да, фильтровать базар. Они там считают, что в организме журналиста должны образоваться какие-то специальные элементы, которые начинают вибрировать, когда такая тема.
— Мне кажется, они от восторга должны вибрировать.
— Должны вибрировать от восторга, но посмотрите, чем он кончается в ситуации с РБК.
— То есть у вас тоже есть двойная сплошная, так получается.
— Я не буду писать о дочках Путина — это я вам ответственно заявляю.
https://meduza.io/feature/2016/08/05/ya-ne-budu-pisat-pro-dochek-putina
Meduza
«Я не буду писать про дочек Путина»
Новым главным редактором журнала Esquire стала Ксения Соколова — журналист, ранее работавшая в GQ и проекте «Сноб». Назначение интересно не только в том смысле, что возглавлять мужской журнал будет женщина, но и в том, что Соколова параллельно занимается…
Последним, наверное, прочитал книгу Алексея Юрчака «Это было навсегда, пока не закончилось» — но если все-таки не последним, то дичайше рекомендую; с точки зрения насыщенности смыслами и умения понятно объяснять захватывающе сложные вещи это редчайший экземпляр.
Как, наверное, уже везде многократно написали, Юрчак сумел любопытно поставить вопрос, задавшись целью объяснить парадокс: как так получилось, что советские граждане одновременно искренне верили в вечность страны, в которой жили, — и оказались хорошо подготовленными к ее распаду. Ответ, который автор формулирует, попутно очень увлекательно вводя читателя в интеллектуальный контекст современной культурной антропологии, заключается в том, как именно существовали авторитетный дискурс и символические системы в позднем социализме: с одной стороны, разнообразные политические отправления были предельно ритуализованы и стандартизированы, вплоть до того, что речи и статьи повторяли друг друга дословно; с другой стороны, эта формализация и выхолащивание содержания приводила к тому, что Юрчак называет перформативным сдвигом, — пустые идеологические структуры начинали наполняться самыми неожиданными смыслами и идеями, таким образом обеспечивая легкость своего будущего падения, произошедшего, как только автоматизм системы был нарушен и была предпринята попытка акцентировать давно потерянное содержание.
Впрочем, мне тут важнее сказать даже не это — в конце концов, глуповато пересказывать содержание по-настоящему умной книги; к тому же, там еще и масса по-настоящему любопытных примеров из дневников, комсомольских будней и прочих случаев советского бытия. Как мне представляется, эта книжка чертовски важна не только чисто содержательно, но и этически, что ли. Потому что Юрчак, во-первых, регуманизирует советского человека, homo soveticus, которого что публицистика, что определенный тип культурных исследований превратили в плоского лицемера, существовавшего исключительно в пространстве бинарных оппозиций; демонстрирует, что реальность была на порядок сложнее, чем на советских карикатурах, и что подавляющее большинство граждан не были ни искренними коммунистами, ни диссидентами — а кем-то гораздо более тонко настроенным. Во-вторых, уже в более глобальном смысле, «Это было навсегда» — это апология многозначности, многомерности человека, общества и культуры; веская и убедительная отповедь безоговорочности; крайне аргументированное доказательство того, что самое интересное и важное всегда происходит где-то в полутонах, противоречивостях, мерцаниях. Осознания этих обстоятельств чертовски не хватает современным российским общественным дискуссиям — хоть в зоне государственного, хоть в зоне условно протестного; книжка Юрчака крайне весомо объясняет, почему помнить об этом необходимо.
Как, наверное, уже везде многократно написали, Юрчак сумел любопытно поставить вопрос, задавшись целью объяснить парадокс: как так получилось, что советские граждане одновременно искренне верили в вечность страны, в которой жили, — и оказались хорошо подготовленными к ее распаду. Ответ, который автор формулирует, попутно очень увлекательно вводя читателя в интеллектуальный контекст современной культурной антропологии, заключается в том, как именно существовали авторитетный дискурс и символические системы в позднем социализме: с одной стороны, разнообразные политические отправления были предельно ритуализованы и стандартизированы, вплоть до того, что речи и статьи повторяли друг друга дословно; с другой стороны, эта формализация и выхолащивание содержания приводила к тому, что Юрчак называет перформативным сдвигом, — пустые идеологические структуры начинали наполняться самыми неожиданными смыслами и идеями, таким образом обеспечивая легкость своего будущего падения, произошедшего, как только автоматизм системы был нарушен и была предпринята попытка акцентировать давно потерянное содержание.
Впрочем, мне тут важнее сказать даже не это — в конце концов, глуповато пересказывать содержание по-настоящему умной книги; к тому же, там еще и масса по-настоящему любопытных примеров из дневников, комсомольских будней и прочих случаев советского бытия. Как мне представляется, эта книжка чертовски важна не только чисто содержательно, но и этически, что ли. Потому что Юрчак, во-первых, регуманизирует советского человека, homo soveticus, которого что публицистика, что определенный тип культурных исследований превратили в плоского лицемера, существовавшего исключительно в пространстве бинарных оппозиций; демонстрирует, что реальность была на порядок сложнее, чем на советских карикатурах, и что подавляющее большинство граждан не были ни искренними коммунистами, ни диссидентами — а кем-то гораздо более тонко настроенным. Во-вторых, уже в более глобальном смысле, «Это было навсегда» — это апология многозначности, многомерности человека, общества и культуры; веская и убедительная отповедь безоговорочности; крайне аргументированное доказательство того, что самое интересное и важное всегда происходит где-то в полутонах, противоречивостях, мерцаниях. Осознания этих обстоятельств чертовски не хватает современным российским общественным дискуссиям — хоть в зоне государственного, хоть в зоне условно протестного; книжка Юрчака крайне весомо объясняет, почему помнить об этом необходимо.
С некоторым запозданием размещаю тут мощный проблемный текст про то, каково в России болеть туберкулезом — и как болеющие объединяются вместе, чтобы говорить о том, что с ними происходит, и помогать друг другу после того, как это заканчивается. Редкий случай текста о российской медицине, который по итогу не оставляет впечатления, что все беспросветно плохо, — то есть да, с точки зрения собственно медицины довольно плохо, зато есть общественная самоорганизация, которая некоторые аспекты проблемы (о которых государство даже не задумывается) помогает преодолевать.
Дисклеймер — текст написала моя любимая жена Нина Назарова. Собственно, отчасти из-за этого я так с ним и тормозил — конфликт интересов и все такое. Но 50 тысяч читателей не могут ошибаться, и вам стоит к ним присоединиться.
http://www.wonderzine.com/wonderzine/life/life/219899-tuberculosis
Дисклеймер — текст написала моя любимая жена Нина Назарова. Собственно, отчасти из-за этого я так с ним и тормозил — конфликт интересов и все такое. Но 50 тысяч читателей не могут ошибаться, и вам стоит к ним присоединиться.
http://www.wonderzine.com/wonderzine/life/life/219899-tuberculosis
Wonderzine
Туберкулёз в России: Болезнь, о которой не говорят
Что бывает, когда двадцатилетняя студентка журфака внезапно узнаёт, что у неё туберкулёз
Аризона — самый остросюжетный штат США. Там по южной границе ходят отряды добровольцев, борющихся с нелегальной иммиграцией (см. хороший документальный фильм Cartel Land), там, несмотря на усилия этих отрядов, образовалось латиноамериканское коммьюнити, способное влиять на исход выборов — а еще там очень много свободного места и укромных уголков, в одном из которых и селятся люди с аллергией на современный мир.
Это не шутка — все очень серьезно: несколько десятков человек, укоренившихся в поселке под названием Снежинка, придерживаются маргинальной теории, согласно которой современная окружающая среда, загрязненная химией, электричеством и прочими достижениями прогресса, может вызывать состояние сонливости, чудовищные головные боли, потерю веса и прочие неприятности. В Снежинке люди живут, отказавшись от цивилизации, — а болезнь становится своего рода социальным капиталом: если ты здоров, ты, возможно, из тех, кто считает жителей поселка сумасшедшими — то есть враг. (Теория, что подобные реакции на мир могут быть обусловлены психологическими причинами, несколько более популярна среди специалистов.)
Корреспондентка и фотограф The Guardian отправились в Снежинку и прожили там несколько дней с одной из главных активисток «экологической болезни». Впрочем, сам феномен куда интереснее собственно текста — есть ощущение, что журналистка слишком сосредотачивается на собственных ощущениях и недостаточно рассказывает контекст. Альтернативный и лучший вариант — в следующем посте.
https://www.theguardian.com/society/2016/jul/11/snowflake-arizona-environmental-illness?src=longreads&utm_content=buffer13f53&utm_medium=social&utm_source=twitter.com&utm_campaign=buffer&mc_cid=7bb6be2a89&mc_eid=ecb5efaf65
Это не шутка — все очень серьезно: несколько десятков человек, укоренившихся в поселке под названием Снежинка, придерживаются маргинальной теории, согласно которой современная окружающая среда, загрязненная химией, электричеством и прочими достижениями прогресса, может вызывать состояние сонливости, чудовищные головные боли, потерю веса и прочие неприятности. В Снежинке люди живут, отказавшись от цивилизации, — а болезнь становится своего рода социальным капиталом: если ты здоров, ты, возможно, из тех, кто считает жителей поселка сумасшедшими — то есть враг. (Теория, что подобные реакции на мир могут быть обусловлены психологическими причинами, несколько более популярна среди специалистов.)
Корреспондентка и фотограф The Guardian отправились в Снежинку и прожили там несколько дней с одной из главных активисток «экологической болезни». Впрочем, сам феномен куда интереснее собственно текста — есть ощущение, что журналистка слишком сосредотачивается на собственных ощущениях и недостаточно рассказывает контекст. Альтернативный и лучший вариант — в следующем посте.
https://www.theguardian.com/society/2016/jul/11/snowflake-arizona-environmental-illness?src=longreads&utm_content=buffer13f53&utm_medium=social&utm_source=twitter.com&utm_campaign=buffer&mc_cid=7bb6be2a89&mc_eid=ecb5efaf65
the Guardian
Allergic to life: the Arizona residents 'sensitive to the whole world'
In Snowflake, people tell Kathleen Hale they have found refuge in the desert to escape fragrances, electricity, Wi-Fi and other facets of modern life
Вот куда более обстоятельный и интересный текст на похожую тему. В городе Грин Бэнк, что в Западной Вирджинии, официально запрещено пользоваться вай-фаем и мобильными телефонами — рядом находится высокоточный государственный телескоп, которому ненужные волны сильно мешают. Из-за этого в Грин Бэнк начали съезжаться люди, которые утверждают, что страдают аллергией на электромагнитное излучение (как брат главного героя в «Лучше звоните Солу»). Местные жители им совершенно не рады — и материал захватывающе рассказывает и о тех, кто болеет, и о тех, кто без восторга наблюдают, как якобы больные захватывают родные края.
https://www.washingtonian.com/2015/01/04/the-town-without-wi-fi/
https://www.washingtonian.com/2015/01/04/the-town-without-wi-fi/
Мексиканец Луис Барраган был одним из самых влиятельных архитекторов ХХ века (так написано в тексте; совру, если скажу, что много знал о нем раньше). Он строил на родине — и нигде больше — невероятно уютные и минималистичные здания и конюшни, раскрашенные в разноцветные цвета, изобилующие фонтанами и вступающие в продуктивные взаимодействия с природой; дома, в которых темные коридоры выводили в помещения с потолками, высокими, как у готических церквей. Дом самого Баррагана в Мехико — теперь музей и важная достопримечательность.
Когда Барраган умер в конце 80-х, с его большим и бесценным архивом начали происходить всякие приключения. По завещанию он достался одному из ближайших друзей архитектора — неуютному человеку со странностями, который через некоторое время повесился через дорогу от дома покойного друга. В итоге все рисунки и проекты Баррагана доставились швейцарскому фармакологическому магнату, девушка которого без памяти влюбилась в работы архитектора во время путешествия в Мехико; говорят, что таким образом магнат сделал ей предложение.
Это было 20 лет назад; магнат и его девушка с тех пор давно уже муж и жена — но расчет поклонников и исследователей Баррагана на то, что Федерика Занко организует удобный доступ к архиву для всех интересующих, не оправдался. Она действительно хранит его в подобающих условиях, но никого не пускает и жестко пытается контролировать авторские права на все картинки Баррагана (ей кажется, что его хотят сделать частью попса и испортить — примерно как это произошло с Фридой Кало). Сначала речь шла о том, что она составит подробный каталог архива и откроет его для публики, но за два десятка лет каталога так и не вышло.
В этот момент появляется Джилл Маджид — бруклинская художница, строящая свои опыты в искусстве во многом вокруг бюрократии и попытки очеловечить бездушные институции. Узнав об истории с Барраганом, она сначала попыталась вступить с Занко в переписку, получила несколько отказов — и сделала инсталляцию про то, как переписка провалилась, а также про то, как она пытается выставить Баррагана в обход закона о копирайте. После этого ответы Занко стали дружелюбнее — и Маджид придумала уж совсем феноменальную акцию: с разрешения родственников Баррагана она извлекла его прах из урны — и заказала из него искусственный бриллиант. С этим бриллиантом она приехала к Занко в Швейцарию — и сделала ей официальное предложение (как эхо легенды о том, что именно на свадьбу Занко получила архив архитектора): она получает в знак союза бриллиант, а в ответ открывает архив для посещения и дает экспонаты на выставки. Пока Занко предложения не приняла.
В конце собственно автор текста едет в Швейцарию на кампус фармакологической компании, отстроенный Захой Хадид, Фрэнком Гери и прочими суперзвездами архитекруты, где и хранится архив. Она встречается с Занко — та оказывается крайне обаятельной и совсем несуровой итальянкой, которая в конце концов показывает ей архив, где по-прежнему остается много работы (но вроде бы каталог в итоге выйдет). Последняя фраза текста — «Я все понимаю, конечно. Если вы все сохраняете, не остается места для жизни».
Ужасно интересная и неожиданная история — и про границы искусства, и про границы обсессий.
http://www.newyorker.com/magazine/2016/08/01/how-luis-barragan-became-a-diamond
Когда Барраган умер в конце 80-х, с его большим и бесценным архивом начали происходить всякие приключения. По завещанию он достался одному из ближайших друзей архитектора — неуютному человеку со странностями, который через некоторое время повесился через дорогу от дома покойного друга. В итоге все рисунки и проекты Баррагана доставились швейцарскому фармакологическому магнату, девушка которого без памяти влюбилась в работы архитектора во время путешествия в Мехико; говорят, что таким образом магнат сделал ей предложение.
Это было 20 лет назад; магнат и его девушка с тех пор давно уже муж и жена — но расчет поклонников и исследователей Баррагана на то, что Федерика Занко организует удобный доступ к архиву для всех интересующих, не оправдался. Она действительно хранит его в подобающих условиях, но никого не пускает и жестко пытается контролировать авторские права на все картинки Баррагана (ей кажется, что его хотят сделать частью попса и испортить — примерно как это произошло с Фридой Кало). Сначала речь шла о том, что она составит подробный каталог архива и откроет его для публики, но за два десятка лет каталога так и не вышло.
В этот момент появляется Джилл Маджид — бруклинская художница, строящая свои опыты в искусстве во многом вокруг бюрократии и попытки очеловечить бездушные институции. Узнав об истории с Барраганом, она сначала попыталась вступить с Занко в переписку, получила несколько отказов — и сделала инсталляцию про то, как переписка провалилась, а также про то, как она пытается выставить Баррагана в обход закона о копирайте. После этого ответы Занко стали дружелюбнее — и Маджид придумала уж совсем феноменальную акцию: с разрешения родственников Баррагана она извлекла его прах из урны — и заказала из него искусственный бриллиант. С этим бриллиантом она приехала к Занко в Швейцарию — и сделала ей официальное предложение (как эхо легенды о том, что именно на свадьбу Занко получила архив архитектора): она получает в знак союза бриллиант, а в ответ открывает архив для посещения и дает экспонаты на выставки. Пока Занко предложения не приняла.
В конце собственно автор текста едет в Швейцарию на кампус фармакологической компании, отстроенный Захой Хадид, Фрэнком Гери и прочими суперзвездами архитекруты, где и хранится архив. Она встречается с Занко — та оказывается крайне обаятельной и совсем несуровой итальянкой, которая в конце концов показывает ей архив, где по-прежнему остается много работы (но вроде бы каталог в итоге выйдет). Последняя фраза текста — «Я все понимаю, конечно. Если вы все сохраняете, не остается места для жизни».
Ужасно интересная и неожиданная история — и про границы искусства, и про границы обсессий.
http://www.newyorker.com/magazine/2016/08/01/how-luis-barragan-became-a-diamond
The New Yorker
The Architect Who Became a Diamond
A conceptual artist devises an ingenious plan for negotiating access to a hidden archive.