К вопросу о ритуалах капитализма — рассказ о японской женщине Мари Кондо, которая изобрела новый способ уборки квартиры, да такой, что вокруг нее сформировалась почти что секта. Способ уборки, в общем-то, простой: во-первых, нужно с уважением относиться ко всем своим вещам, благодарить их вслух за то, что они украшают вашу жизнь, и складывать их, как положено, из почтения. Во-вторых — и это самое важное, — каждую вещь нужно исследовать на предмет того, вызывает ли она в вас ощущение счастья, и если нет — выкинуть ее к чертям. В Японии в очередь к Кондо на то, чтобы она у кого-то убралась, записываются за полгода; в Америке ее книги стали бестселлерами и она бесконечно гастролирует с лекциями и воркшопами.

При этом в Америке есть своя Организация организаторов — то есть людей, так или иначе специализирующихся на уборке (интересно, что автор материала совсем не обращает внимания на гендерный аспект темы; почти все герои тут — женщины). Там тоже хватает своих сюжетов — например, женщина, продающая услугу «организации мыслей» по 100 долларов в час; например, то, что Организация который год лоббирует правительство США, чтобы оно признало их профессию в официальной классификации. Организаторы, с одной стороны, благодарны Кондо за привлечение внимание к их работе, с другой — ненавидят ее: за то, что она подменяет процедуру философией, за то, что она навязывает клиента свои порядки, а не прислушивается к нему/ней, за то, в конце концов, что она японка.

Все это кажется смешным и диким, но ближе к концу текст вдруг поворачивает в серьезное русло: сначала рассказывают историю американской помощницы Кондо, которая дико психологически страдала от избытка вещей, а когда прочитала книжку — стала гораздо счастливее и скинула три килограмма веса; потом автор сама начинает рассуждать о том, как все вещи в ее доме сгорели, когда она в юности была в студенческом лагере в Израиле, и как эти вещи в некотором смысле лишили ее физически ощутимого прошлого. Не сказать, что этот серьезный поворот особенно драматургически логичен, и финал материала несколько провисает; с другой стороны, уборка, особенно генеральная, — это и вправду практически философская проблема, и помнить об этом не будет лишним.

http://www.nytimes.com/2016/07/10/magazine/marie-kondo-and-the-ruthless-war-on-stuff.html

Новая жизнь Эдварда Сноудена как планшета на колесиках. Не имея возможности приезжать в Америку (там его немедленно посадят), главный разоблачитель атак на кибербезопасность ходит на выставки в Нью-Йорке, выступает с лекциями в университетах и даже ведет дебатами со своими оппонентами в американских силовых ведомствах в обличии робота. Звучит вообще-то довольно грустно, хоть и весьма футуристично (вынужденно видеть мир исключительно на экране монитора — так себе радость, хоть и лучше, конечно, чем сидеть вовсе без связи с родиной) — и из текста напрямую следует, что основные жизненные силы Сноуден сейчас тратит на то, чтобы получить-таки возможность вернуться на родину; все эти публичные мероприятия — и, видимо, в частности, эта статья — имеют своей целью подкрепить прошение к Обаме о заочном помиловании, которое будет подано осенью, когда про программиста-ренегата выйдет байопик с Джозефом Гордон-Левиттом.

Отдельно интересно про его отношение к России — сообщается, во-первых, что Сноуден ходит в магазин без охраны и вообще время от времени передвигается по улицам столицы; во-вторых, он настаивает на том, что свободно критикует российские власти, и то, что убежище ему предоставила страна, мягко говоря, не очень преданная принципам свободы интернета и частной жизни, якобы никак не сказывается на его публичных высказываниях. Тем не менее, когда Джон Кьюсак встречался со Сноуденом в одной из гостиниц Москвы, он обставил это весьма конспирологическим образом — позвонил им и велел спускаться в лобби, а потом вошел в лифт на четвертом этаже. Дискуссия по поводу того, виноват Сноуден или нет, и какая ему полагается мера пресечения, прилагается.

http://nymag.com/daily/intelligencer/2016/06/edward-snowden-life-as-a-robot.html#

Ну и продолжим небольшую серию материалов про мир технологий и, скажем так, связанные с этим этические проблемы. Вот выступление какого-то человека, связанного с компьютерами и индустрии базы данных, на какой-то конференции. Имена не так важны, как суть того, что он говорит, — а он в очень доходчивой форме излагает и аргументирует несколько тезисов:

1) Рассматривать мир и его проблемы в той же оптике, что решение программистских задач, вообще-то довольно опасно. Такой подход приводит к странной ситуации: люди рассуждают о ликвидации голода по всему миру и заселении Марса, не будучи в состоянии помочь бездомным в квартале, где они работают. См. конкретные и зримые проблемы Окленда и Сан-Франциско, где существуют все эти люди со своими великими планами. От себя скажу: и правда, Сан-Франциско — реальный город контрастов, этот зазор между технологическим бумом и старой доброй бедностью и наркоманией там бьет и по глазам, и по носу.

2) Программисты хотят создавать проекты, меняющие мир, но не хотят брать на себя ответственность за этот мир. Выход — машинное обучение: мы только операторы, а мир меняют машины. Это изящный, но по-своему стремный способ получить контроль, избежав ответственности.

3) В результате погони за решением глобальных задач цифровое сообщество создало реальную проблему — глобальную систему слежки за всеми людьми. Все собирают данные обо всех; чем больше — тем лучше; все гонятся за новыми способами собирать данные. В итоге возникает то, что автор называет surveillance capitalism; я бы перевел это как надзорный капитализм, наверное. От него почти невозможно отказаться (уход из соцсетей чреват серьезным ущербом для социальной жизни), и он создает кучу возможностей для дополнительного контроля и ограничений, налагаемых на граждан — см. историю с Findface, а также приведенный в тексте факт, что в заявках на визу скоро будут просить указывать аккаунты в соцсетях (если у тебя их нет, ты автоматически под подозрением; если есть — тоже ничего хорошего). Все ключевые игроки в области сбора данных сотрудничают с государствами и в общем и целом готовы им эти данные выдавать.

4) Сценарии, в которых эти данные могут быть использованы в ужасных целях, легко представить — например, для депортации или для контроля за абортами.

5) В общем, все плохо, и надо срочно все менять — сначала работать с миром вокруг себя, а потом со всей планетой; ликвидировать созданный аппарат слежки. От себя: конечно, никто ничего менять не будет, на то он и капитализм. Но страшилка интересная.

http://idlewords.com/talks/sase_panel.htm

И третья ссылка в этой маленькой серии — нашумевший манифест главного редактора Guardian Кэтерин Вайнер про состояние журналистики в цифровую эпоху. Основные тезисы, в общем, понятны: стирание границы между фактами и ложью (важна не достоверность, а эмоциональный эффект; отсюда казус Брекзита, где выигрывшая в итоге сторона сознательно спекулировала на заведомо ложных обещаниях); потеря медиа привилегии на информацию, отсюда — ее демократизация, но и невозможность отличить авторитетный источник от неавторитетного; проблемы с эффективными бизнес-моделями для традиционной журналистики и процветание кликбейта; фактическая монополизация соцсетями — и конкретно Фейсбуком — дистрибуции информации и создание пузырей, которые не позволяют большинству пользователей услышать людей, которые имеют отличную от них точку зрения; ну и так далее.

С одной стороны, все это в целом и так понятно людям, думающим про медиа. С другой, это хорошо написанное и умное резюме происходящего. С третьей, важно, что у Вайнер нет догматизма, свойственного сторонникам классической журналистики с большой буквы Ж: она отмечает, что, например, многолетние попытки родственников жертв Хиллсборо добиться того, чтобы полиция признала свою вину в трагедии, сейчас бы не были возможны — вся ситуация была бы зафиксирована на множество камер; скрыть правду бы не получилось. Также Вайнер обращает внимание на то, что тот же Трамп поднимает много неудобных для американского истеблишмента вопросов, которые ранее этим истеблишментом замалчивались, что было возможным вследствие контроля за каналами распространения информации (при этом, да, Трамп помногу откровенно врет). В общем, это текст не про то, что все плохо, а про то, что все сложно — тем и интересен.

А, ну и да: помните историю про то, что (теперь уже бывший) британский премьер в рамках странного ритуала в студенческом клубе совокуплялся с мертвой свиньей? Так вот, это, видимо, неправда — эта информация сообщалась в книге, где не было толком ссылки на источник, и автор книги признала, что никаких доказательств того, что такая история случилась, у нее нет. Но к тому времени, как она это признала, всем уже было все равно: новость состоялась.

https://www.theguardian.com/media/2016/jul/12/how-technology-disrupted-the-truth?CMP=Share_AndroidApp_Facebook

Опять читаю книгу вместо отдельных материалов, поэтому и пауза. Однако отдельные материалы я читаю по работе — и в этой связи хотелось бы всем порекомендовать во многом окончательный текст Юрия Сапрыкина про московскую урбанистическую реконструкцию, предлагающую весьма и взвешенную убедительную критику таковой с позиций левого гуманизма.

А также кто еще не подписался на канал Юрия здесь — подпишитесь обязательно: @forevernotes. Но, пожалуйста, не больше девяти человек, а то он опять меня обгонит!

https://meduza.io/feature/2016/08/01/diktatura-trotuara

Вас уже больше восьми тысяч! Почему бы не опять порекламировать тексты собственного производства? (На самом деле скоро возобновим вещание в обычном режиме, просто вышеупомянутая книга длинная и интересная, а работы много — вот и получается тут писать больше про то, что делаешь сам, чем про то, что пишут другие.)

Так или иначе — вполне себе почти классический лонгрид Нигины Бероевой про (относительно) мирную жизнь непризнанной Донецкой народной республики. Есть и расследовательская часть — про загадочный банк, созданный, судя по всему, специально для расчетов между Россией и ДНР с ЛНР; возглавляет его выпускник Школы КГБ, всю жизнь проживший в Крыму; и описательная. Особенно мощный, конечно, финал:

Вход в ночной клуб «Майями» — 50 рублей для девушек, 100 для мужчин. В глаза бьет светомузыка; посетители — девушки в коротких платьях и женщины постарше, молодые люди в гражданском — берут в баре коктейли и пиво; танцуют; кто-то уже пытается залезть на помост. Диджей перекрикивает музыку: «ДНР! Седово! Я не вижу ваших рук!» — и заводит «Itʼs My Life» Бон Джови.

Отдельно от других танцует мужчина в военной форме, окруженный вооруженной охраной. В такт громыхающего припева он истово выкрикивает: «Дэ! Нэ! Эр!»

Фотографии тоже стоят отдельного внимания — если кто помнит картинку, как Петр Павленский стоит у горящей двери ФСБ, так это Нигина снимала; тут визуальный материал под стать.

https://meduza.io/feature/2016/08/05/dnr-svoi-kurorty-svoi-teleperedachi-no-valyuta-rossiyskaya

И второе — уже мое собственное интервью с новым главным редактором Esquire Ксенией Соколовой, из которого, в общем, следует, что журнал Esquire ждут, скажем так, новые времена. И не столько в смысле феминизма.

— Слушайте, мы все равно не станем интересны большим механизмам цензуры. Как говорил Чубайс, Россия — очень большая страна. Власти интересны миллионные тиражи, а тираж пятьдесят, сто тысяч — это все так… Ну если уж какая-то там страшная наглость, но я даже не знаю, что это может быть.

— Знаете, конечно, — дочки Путина.
— Да, вот! Дочки Путина. Я как раз это недавно обсуждала с серьезным человеком, которого теперь принято называть «источником». Он говорит: «Какая же цензура? Нет цензуры. Нельзя писать про двух дочек Путина, ну и еще про…»

— Про кого еще?
— Ну, помните, тогда гремел скандал с Ролдугиным и панамским офшором.

— То есть нельзя писать про дочек и про друзей Путина и, может быть, еще про кого-то, про кого мы не знаем.
— Ну, про кого-то Путина.

— У Путина довольно большой круг знакомых.
— Ну вот как-то надо, да, фильтровать базар. Они там считают, что в организме журналиста должны образоваться какие-то специальные элементы, которые начинают вибрировать, когда такая тема.

— Мне кажется, они от восторга должны вибрировать.
— Должны вибрировать от восторга, но посмотрите, чем он кончается в ситуации с РБК.

— То есть у вас тоже есть двойная сплошная, так получается.
— Я не буду писать о дочках Путина — это я вам ответственно заявляю.

https://meduza.io/feature/2016/08/05/ya-ne-budu-pisat-pro-dochek-putina

Последним, наверное, прочитал книгу Алексея Юрчака «Это было навсегда, пока не закончилось» — но если все-таки не последним, то дичайше рекомендую; с точки зрения насыщенности смыслами и умения понятно объяснять захватывающе сложные вещи это редчайший экземпляр.

Как, наверное, уже везде многократно написали, Юрчак сумел любопытно поставить вопрос, задавшись целью объяснить парадокс: как так получилось, что советские граждане одновременно искренне верили в вечность страны, в которой жили, — и оказались хорошо подготовленными к ее распаду. Ответ, который автор формулирует, попутно очень увлекательно вводя читателя в интеллектуальный контекст современной культурной антропологии, заключается в том, как именно существовали авторитетный дискурс и символические системы в позднем социализме: с одной стороны, разнообразные политические отправления были предельно ритуализованы и стандартизированы, вплоть до того, что речи и статьи повторяли друг друга дословно; с другой стороны, эта формализация и выхолащивание содержания приводила к тому, что Юрчак называет перформативным сдвигом, — пустые идеологические структуры начинали наполняться самыми неожиданными смыслами и идеями, таким образом обеспечивая легкость своего будущего падения, произошедшего, как только автоматизм системы был нарушен и была предпринята попытка акцентировать давно потерянное содержание.

Впрочем, мне тут важнее сказать даже не это — в конце концов, глуповато пересказывать содержание по-настоящему умной книги; к тому же, там еще и масса по-настоящему любопытных примеров из дневников, комсомольских будней и прочих случаев советского бытия. Как мне представляется, эта книжка чертовски важна не только чисто содержательно, но и этически, что ли. Потому что Юрчак, во-первых, регуманизирует советского человека, homo soveticus, которого что публицистика, что определенный тип культурных исследований превратили в плоского лицемера, существовавшего исключительно в пространстве бинарных оппозиций; демонстрирует, что реальность была на порядок сложнее, чем на советских карикатурах, и что подавляющее большинство граждан не были ни искренними коммунистами, ни диссидентами — а кем-то гораздо более тонко настроенным. Во-вторых, уже в более глобальном смысле, «Это было навсегда» — это апология многозначности, многомерности человека, общества и культуры; веская и убедительная отповедь безоговорочности; крайне аргументированное доказательство того, что самое интересное и важное всегда происходит где-то в полутонах, противоречивостях, мерцаниях. Осознания этих обстоятельств чертовски не хватает современным российским общественным дискуссиям — хоть в зоне государственного, хоть в зоне условно протестного; книжка Юрчака крайне весомо объясняет, почему помнить об этом необходимо.

С некоторым запозданием размещаю тут мощный проблемный текст про то, каково в России болеть туберкулезом — и как болеющие объединяются вместе, чтобы говорить о том, что с ними происходит, и помогать друг другу после того, как это заканчивается. Редкий случай текста о российской медицине, который по итогу не оставляет впечатления, что все беспросветно плохо, — то есть да, с точки зрения собственно медицины довольно плохо, зато есть общественная самоорганизация, которая некоторые аспекты проблемы (о которых государство даже не задумывается) помогает преодолевать.

Дисклеймер — текст написала моя любимая жена Нина Назарова. Собственно, отчасти из-за этого я так с ним и тормозил — конфликт интересов и все такое. Но 50 тысяч читателей не могут ошибаться, и вам стоит к ним присоединиться.

http://www.wonderzine.com/wonderzine/life/life/219899-tuberculosis

Аризона — самый остросюжетный штат США. Там по южной границе ходят отряды добровольцев, борющихся с нелегальной иммиграцией (см. хороший документальный фильм Cartel Land), там, несмотря на усилия этих отрядов, образовалось латиноамериканское коммьюнити, способное влиять на исход выборов — а еще там очень много свободного места и укромных уголков, в одном из которых и селятся люди с аллергией на современный мир.

Это не шутка — все очень серьезно: несколько десятков человек, укоренившихся в поселке под названием Снежинка, придерживаются маргинальной теории, согласно которой современная окружающая среда, загрязненная химией, электричеством и прочими достижениями прогресса, может вызывать состояние сонливости, чудовищные головные боли, потерю веса и прочие неприятности. В Снежинке люди живут, отказавшись от цивилизации, — а болезнь становится своего рода социальным капиталом: если ты здоров, ты, возможно, из тех, кто считает жителей поселка сумасшедшими — то есть враг. (Теория, что подобные реакции на мир могут быть обусловлены психологическими причинами, несколько более популярна среди специалистов.)

Корреспондентка и фотограф The Guardian отправились в Снежинку и прожили там несколько дней с одной из главных активисток «экологической болезни». Впрочем, сам феномен куда интереснее собственно текста — есть ощущение, что журналистка слишком сосредотачивается на собственных ощущениях и недостаточно рассказывает контекст. Альтернативный и лучший вариант — в следующем посте.

https://www.theguardian.com/society/2016/jul/11/snowflake-arizona-environmental-illness?src=longreads&utm_content=buffer13f53&utm_medium=social&utm_source=twitter.com&utm_campaign=buffer&mc_cid=7bb6be2a89&mc_eid=ecb5efaf65

Вот куда более обстоятельный и интересный текст на похожую тему. В городе Грин Бэнк, что в Западной Вирджинии, официально запрещено пользоваться вай-фаем и мобильными телефонами — рядом находится высокоточный государственный телескоп, которому ненужные волны сильно мешают. Из-за этого в Грин Бэнк начали съезжаться люди, которые утверждают, что страдают аллергией на электромагнитное излучение (как брат главного героя в «Лучше звоните Солу»). Местные жители им совершенно не рады — и материал захватывающе рассказывает и о тех, кто болеет, и о тех, кто без восторга наблюдают, как якобы больные захватывают родные края.

https://www.washingtonian.com/2015/01/04/the-town-without-wi-fi/

Мексиканец Луис Барраган был одним из самых влиятельных архитекторов ХХ века (так написано в тексте; совру, если скажу, что много знал о нем раньше). Он строил на родине — и нигде больше — невероятно уютные и минималистичные здания и конюшни, раскрашенные в разноцветные цвета, изобилующие фонтанами и вступающие в продуктивные взаимодействия с природой; дома, в которых темные коридоры выводили в помещения с потолками, высокими, как у готических церквей. Дом самого Баррагана в Мехико — теперь музей и важная достопримечательность.

Когда Барраган умер в конце 80-х, с его большим и бесценным архивом начали происходить всякие приключения. По завещанию он достался одному из ближайших друзей архитектора — неуютному человеку со странностями, который через некоторое время повесился через дорогу от дома покойного друга. В итоге все рисунки и проекты Баррагана доставились швейцарскому фармакологическому магнату, девушка которого без памяти влюбилась в работы архитектора во время путешествия в Мехико; говорят, что таким образом магнат сделал ей предложение.

Это было 20 лет назад; магнат и его девушка с тех пор давно уже муж и жена — но расчет поклонников и исследователей Баррагана на то, что Федерика Занко организует удобный доступ к архиву для всех интересующих, не оправдался. Она действительно хранит его в подобающих условиях, но никого не пускает и жестко пытается контролировать авторские права на все картинки Баррагана (ей кажется, что его хотят сделать частью попса и испортить — примерно как это произошло с Фридой Кало). Сначала речь шла о том, что она составит подробный каталог архива и откроет его для публики, но за два десятка лет каталога так и не вышло.

В этот момент появляется Джилл Маджид — бруклинская художница, строящая свои опыты в искусстве во многом вокруг бюрократии и попытки очеловечить бездушные институции. Узнав об истории с Барраганом, она сначала попыталась вступить с Занко в переписку, получила несколько отказов — и сделала инсталляцию про то, как переписка провалилась, а также про то, как она пытается выставить Баррагана в обход закона о копирайте. После этого ответы Занко стали дружелюбнее — и Маджид придумала уж совсем феноменальную акцию: с разрешения родственников Баррагана она извлекла его прах из урны — и заказала из него искусственный бриллиант. С этим бриллиантом она приехала к Занко в Швейцарию — и сделала ей официальное предложение (как эхо легенды о том, что именно на свадьбу Занко получила архив архитектора): она получает в знак союза бриллиант, а в ответ открывает архив для посещения и дает экспонаты на выставки. Пока Занко предложения не приняла.

В конце собственно автор текста едет в Швейцарию на кампус фармакологической компании, отстроенный Захой Хадид, Фрэнком Гери и прочими суперзвездами архитекруты, где и хранится архив. Она встречается с Занко — та оказывается крайне обаятельной и совсем несуровой итальянкой, которая в конце концов показывает ей архив, где по-прежнему остается много работы (но вроде бы каталог в итоге выйдет). Последняя фраза текста — «Я все понимаю, конечно. Если вы все сохраняете, не остается места для жизни».

Ужасно интересная и неожиданная история — и про границы искусства, и про границы обсессий.

http://www.newyorker.com/magazine/2016/08/01/how-luis-barragan-became-a-diamond

А вот как выглядит архитектура Луиса Баррагана:

А, да — ну и если вы еще не прочитали грандиозный текст Ильи Жегулева про то, как Ходорковский пытался делать медиа и политику после выхода из тюрьмы, рекомендую наверстать. В угоду профессиональной этике не буду никак оценивать работу, но скажу, что в языковом смысле это, конечно, материал про силу understatement — никаких оценок тут почти не раздают, но и так все предельно понятно из фактов и историй.

https://meduza.io/feature/2016/08/11/korporatsiya-hodorkovskiy

Добрался наконец до эпического материала New York про состояние медиа. Двое сотрудников издания поговорила с тремя десятками уважаемых журналистов о том, почему американцы сейчас доверяют прессе меньше, чем когда-либо. Подборка говорящих, с одной стороны, впечатляющая (Гей Тализ, Гленн Гринвальд, общественные редакторы New York Times и так далее), с другой, местами странная (каким-то образом в этот круг затесалась Маша Гессен, которая, разумеется, все переводит на Путина; доверие к списку выбор этой кандидатуры изрядно снижает). Результат соответственно противоречивый.

Во-первых, хочется покритиковать качество редакторской работы — реплики тут разделены на 53 (!) части, заголовки которых, по идее, должны составить мощное тезисное повествование про то самое состояние медиа, но на деле составляют плохо: все время дублируют друг друга, противоречат, то сбиваются совсем на частности, то, наоборот, на абстракции, ну и так далее.

Во-вторых, по большей части все это, конечно, производит впечатление, описываемое грубым английским выражением «люди, которые засунули голову себе в жопу». Ну то есть — очень много критических рассуждений, которые произносятся, с одной стороны, с позиции заведомой моральной правоты; с другой — в отношении самих себя; с третьей — в явном стремлении самих себя посильнее уязвить, при этом сам говорящий как бы изымается из уравнения. Местами доходит до совсем уж абсурда — уж на что я разделяю идеалы феминизма, но телега про то, что про Элизабет Уоррен начали писать сексистски после того, как она поддержала Хиллари Клинтон, не лезет ни в какие ворота (да еще и произносится сотрудницей самого New York, то есть своего рода резонерская реплика). На общем фоне неожиданно выигрышно выглядит Ариана Хаффингтон, справедливо и веско указывающая, что вообще-то современные медиа очень во многом выигрывают у медиа прошлого, но стандартный общий вой про то, что в погоне за лайками и просмотрами забываются серьезные проблемы, ее заглушает. Вообще, основное ощущение, которое рождает материал, — что медиа сами культивируют ненависть к себе, постоянно занимаясь саморазоблачением, и не всегда по делу. К чести составителей, именно реплика об этом идет последней (и даже немного критикует Джона Стюарта, что отдельно приятно, — слишком редко это происходит).

А в-третьих, при всем том что многое тут раздражает — и самодовольство, и фиксация на очень определенных проблемах репрезентации и разнообразия, которыми дело вряд ли исчерпывается, и в конце концов очередная публичная порка Трампа, — конечно, нам до такого уровня дискуссии очень далеко, и остается только позавидовать. Ну то есть — когда я вижу, как американские журналисты критикуют себя за то, что плохо следят за последствиями новостей и длинными сюжетами, — непонятно, то ли плакать, то ли смеяться. В том смысле, что всем бы так плохо следить. И всем бы вести такие разговоры — а то у нас обоснованная критика одного издания другим нередко считается за предательство.

Кстати, помимо этого материала и прилагающихся к нему десятков полных интервью (их не читал), есть еще ответы журналистов на опросник на те же темы — материал, чем-то напоминающий инфографику, которую мы в «Афише» практиковали в 2012-2014; про образование, общественный транспорт и так далее (извините за такую смелую аналогию). Так вот, главная проблема современных медиа, по мнению большинства опрошенных, знаете, какая? Отсутствие рабочих бизнес-моделей. Не зря я про них и диплом свой в Миссури писал.

http://nymag.com/daily/intelligencer/2016/07/case-against-media.html

Прочитал Fractured Lands — эпический материал журналиста Скотта Андерсона и магнумовского фотографа Паоло Пеллегрина, занявший весь последний номер The New York Times Magazine (по случаю такой серьезной темы обошлись даже без рекламы). 40 тысяч слов про то, как ближний Восток и — шире — в целом арабский мир за последние 15 лет превратились в ад.

Читается, надо сказать, очень легко — потому что история здесь дана в человеческом измерении: это шесть рассказов о шести людях (египетская диссидентка; иракская активистка; боец ИГИЛ, теперь сидящий в плену у курдов; сирийский парень; курд, желающий изгнать со своих земель вообще всех арабов и так далее), каждый из которых прочувствовал новостные заголовки на собственной шкуре. Панорама, соответственно, достаточно широкая — Ливия, Египет, Сирия, Ирак; контекст — тоже: Андерсон лаконично и убедительно связывает произвольное рисование границ после Первой мировой с последующим панарабизмом и антиимпериализмом имени Насера и Каддафи — и с нынешним полным распадом существовавшего порядка. При всех своих очевидных и чудовищных недостатках диктаторы вроде Хусейна и Каддафи все-таки умели скрепить единство своих стран, вообще-то сотканных из разных племен и религиозных фракций, у которых между собой зачастую непреодолимые противоречия; единство это достигалось через сложный баланс сил между меньшинством и большинством, а также через репрессии, но все-таки достигалось. Вторжение в Ирак и последовавшие за этим ошибки оккупационной американской администрации (например, увольнение всех иракских военных и люстрации в адрес баасистов) нарушили этот баланс — а после Арабской весны все окончательно покатилось в тартарары, оставляя за собой сотни тысяч трупов. В финале статьи высказывается робкое предположение, что Ливия, Сирия и Ирак могут существовать в качестве достаточно свободных конфедераций, когда всем предоставляется суверенитета, примерно как у курдов сейчас в Ираке, — но Андерсон признает, что до этого в любом случае еще очень далеко.

Разумеется, на дистанции 40 тысяч слов есть много и мелких интересных деталей. Например, никаких хороших слов для сирийских повстанцев, воюющих против Асада (и получающих помощь от Америки), у автора не находится — в глазах героев текста они не сильно лучше Асада или ИГИЛ. Например, выясняется, что египетская ситуация чем-то похожа на нынешнюю турецкую — военные как гарант светскости против исламистов, — только в Египте военные победили, и не сказать, что от этого стало лучше. Все это, разумеется, печально и поучительно, хотя кое-какие вопросы к материалу тоже возникают — например, тут нет ни слова про Афганистан и мало про Израиль, хотя очевидно, что в общем раскладе сил оба тоже играли роль; впрочем, наверное, дополнительное расширение географии раздуло бы материал до совсем уж неприличных объемов. Так или иначе, прочитать текст правда стоит, особенно если вы в общем и целом плаваете в современной истории арабского мира — это четкое и здорово написанное введение в тему. Ну и фотографии тоже выдающиеся.

http://www.nytimes.com/interactive/2016/08/11/magazine/isis-middle-east-arab-spring-fractured-lands.html?_r=4

Репортаж The New Yorker, удивительный во многих сразу отношениях. Речь идет о том, как лондонские полицейские ловят злоумышленников, действия которых зафиксировали камеры наблюдения. Проблема: зафиксировать-то зафиксировали — но документы ведь люди камерам не показывают, и понять, кто они, даже если преступники преступают закон постоянно и рутинно, крайне затруднительно.

Каков ответ на это лондонской полиции? Оказывается, существует вовсе не только расстройство прозопагнозия, о котором недавно мощно рассказывал в «Афише» наш друг Степан Казарьян (это когда человек не распознает лиц, включая самых близких людей), но и обратный феномен, связанный с памятью: когда человек помнит абсолютно все лица, которые видел в жизни. Таковых называют супер-узнавателями — и именно таких инспектор Мик Невилл придумал собрать в отдел, чтобы они сидели и узнавали людей на видео CCTV (супер-узнавателя можно распознать на основании нескольких несложных тестов). Работа спорится — за 61 неделю отдел распознал уже почти двух тысяч преступников; многие из них были арестованы и сознались — хотя были и случаи ошибок. Разумеется, в тексте поднимается вопрос и о том, что означают все эти феномены, связанные с памятью на лица, — значит ли это, что соответствующие тесты должны проходить все работники полиции (чтобы не арестовывали невиновных) или сотрудники паспортного контроля (чтобы видели, когда фотография в паспорте не совпадает с человеком), например? Где еще все это можно применить?

Отношения, в которых этот материал удивителен, вот какие:
1) Похоже, это тот случай, когда Россия технологически впереди планеты всей — у нас для тех же целей собираются применять алгоритм, на котором построено приложение FindFace (см. недавний репортаж Дани Туровского на «Медузе»), а в Лондоне сидят живые менты. Они там, конечно, оговариваются, что, дескать, человек распознает куда лучше, чем машина, но что-то непохоже, чтобы подобный алгоритм им даже помогал, нет, все вручную.

2) Начинается текст с описания одного из кейсов, раскрытых супер-узнавателями, — некий человек садился в автобус, открывал газету для прикрытия и лапал женщин. Три женщины заявили об этом в полиции, там открыли дело, нашли человека на камерах — и посадили. Есть подозрение, что даже если бы кто-то пошел с подобным заявлением в полицию в России, его (заявление) бы просто не приняли.

3) Ну и я, конечно, знал про обилие камер наблюдения в Лондоне, но не знал, что их настолько много, — фактически понятие приватности там уже уничтожено, в каждую секунду, когда вы находитесь в общественном пространстве, будь то улица или магазина, вас снимают с нескольких ракурсов. И не сказать, что этим камерам хочется улыбаться.

http://www.newyorker.com/magazine/2016/08/22/londons-super-recognizer-police-force