Аризона — самый остросюжетный штат США. Там по южной границе ходят отряды добровольцев, борющихся с нелегальной иммиграцией (см. хороший документальный фильм Cartel Land), там, несмотря на усилия этих отрядов, образовалось латиноамериканское коммьюнити, способное влиять на исход выборов — а еще там очень много свободного места и укромных уголков, в одном из которых и селятся люди с аллергией на современный мир.

Это не шутка — все очень серьезно: несколько десятков человек, укоренившихся в поселке под названием Снежинка, придерживаются маргинальной теории, согласно которой современная окружающая среда, загрязненная химией, электричеством и прочими достижениями прогресса, может вызывать состояние сонливости, чудовищные головные боли, потерю веса и прочие неприятности. В Снежинке люди живут, отказавшись от цивилизации, — а болезнь становится своего рода социальным капиталом: если ты здоров, ты, возможно, из тех, кто считает жителей поселка сумасшедшими — то есть враг. (Теория, что подобные реакции на мир могут быть обусловлены психологическими причинами, несколько более популярна среди специалистов.)

Корреспондентка и фотограф The Guardian отправились в Снежинку и прожили там несколько дней с одной из главных активисток «экологической болезни». Впрочем, сам феномен куда интереснее собственно текста — есть ощущение, что журналистка слишком сосредотачивается на собственных ощущениях и недостаточно рассказывает контекст. Альтернативный и лучший вариант — в следующем посте.

https://www.theguardian.com/society/2016/jul/11/snowflake-arizona-environmental-illness?src=longreads&utm_content=buffer13f53&utm_medium=social&utm_source=twitter.com&utm_campaign=buffer&mc_cid=7bb6be2a89&mc_eid=ecb5efaf65

Вот куда более обстоятельный и интересный текст на похожую тему. В городе Грин Бэнк, что в Западной Вирджинии, официально запрещено пользоваться вай-фаем и мобильными телефонами — рядом находится высокоточный государственный телескоп, которому ненужные волны сильно мешают. Из-за этого в Грин Бэнк начали съезжаться люди, которые утверждают, что страдают аллергией на электромагнитное излучение (как брат главного героя в «Лучше звоните Солу»). Местные жители им совершенно не рады — и материал захватывающе рассказывает и о тех, кто болеет, и о тех, кто без восторга наблюдают, как якобы больные захватывают родные края.

https://www.washingtonian.com/2015/01/04/the-town-without-wi-fi/

Мексиканец Луис Барраган был одним из самых влиятельных архитекторов ХХ века (так написано в тексте; совру, если скажу, что много знал о нем раньше). Он строил на родине — и нигде больше — невероятно уютные и минималистичные здания и конюшни, раскрашенные в разноцветные цвета, изобилующие фонтанами и вступающие в продуктивные взаимодействия с природой; дома, в которых темные коридоры выводили в помещения с потолками, высокими, как у готических церквей. Дом самого Баррагана в Мехико — теперь музей и важная достопримечательность.

Когда Барраган умер в конце 80-х, с его большим и бесценным архивом начали происходить всякие приключения. По завещанию он достался одному из ближайших друзей архитектора — неуютному человеку со странностями, который через некоторое время повесился через дорогу от дома покойного друга. В итоге все рисунки и проекты Баррагана доставились швейцарскому фармакологическому магнату, девушка которого без памяти влюбилась в работы архитектора во время путешествия в Мехико; говорят, что таким образом магнат сделал ей предложение.

Это было 20 лет назад; магнат и его девушка с тех пор давно уже муж и жена — но расчет поклонников и исследователей Баррагана на то, что Федерика Занко организует удобный доступ к архиву для всех интересующих, не оправдался. Она действительно хранит его в подобающих условиях, но никого не пускает и жестко пытается контролировать авторские права на все картинки Баррагана (ей кажется, что его хотят сделать частью попса и испортить — примерно как это произошло с Фридой Кало). Сначала речь шла о том, что она составит подробный каталог архива и откроет его для публики, но за два десятка лет каталога так и не вышло.

В этот момент появляется Джилл Маджид — бруклинская художница, строящая свои опыты в искусстве во многом вокруг бюрократии и попытки очеловечить бездушные институции. Узнав об истории с Барраганом, она сначала попыталась вступить с Занко в переписку, получила несколько отказов — и сделала инсталляцию про то, как переписка провалилась, а также про то, как она пытается выставить Баррагана в обход закона о копирайте. После этого ответы Занко стали дружелюбнее — и Маджид придумала уж совсем феноменальную акцию: с разрешения родственников Баррагана она извлекла его прах из урны — и заказала из него искусственный бриллиант. С этим бриллиантом она приехала к Занко в Швейцарию — и сделала ей официальное предложение (как эхо легенды о том, что именно на свадьбу Занко получила архив архитектора): она получает в знак союза бриллиант, а в ответ открывает архив для посещения и дает экспонаты на выставки. Пока Занко предложения не приняла.

В конце собственно автор текста едет в Швейцарию на кампус фармакологической компании, отстроенный Захой Хадид, Фрэнком Гери и прочими суперзвездами архитекруты, где и хранится архив. Она встречается с Занко — та оказывается крайне обаятельной и совсем несуровой итальянкой, которая в конце концов показывает ей архив, где по-прежнему остается много работы (но вроде бы каталог в итоге выйдет). Последняя фраза текста — «Я все понимаю, конечно. Если вы все сохраняете, не остается места для жизни».

Ужасно интересная и неожиданная история — и про границы искусства, и про границы обсессий.

http://www.newyorker.com/magazine/2016/08/01/how-luis-barragan-became-a-diamond

А вот как выглядит архитектура Луиса Баррагана:

А, да — ну и если вы еще не прочитали грандиозный текст Ильи Жегулева про то, как Ходорковский пытался делать медиа и политику после выхода из тюрьмы, рекомендую наверстать. В угоду профессиональной этике не буду никак оценивать работу, но скажу, что в языковом смысле это, конечно, материал про силу understatement — никаких оценок тут почти не раздают, но и так все предельно понятно из фактов и историй.

https://meduza.io/feature/2016/08/11/korporatsiya-hodorkovskiy

Добрался наконец до эпического материала New York про состояние медиа. Двое сотрудников издания поговорила с тремя десятками уважаемых журналистов о том, почему американцы сейчас доверяют прессе меньше, чем когда-либо. Подборка говорящих, с одной стороны, впечатляющая (Гей Тализ, Гленн Гринвальд, общественные редакторы New York Times и так далее), с другой, местами странная (каким-то образом в этот круг затесалась Маша Гессен, которая, разумеется, все переводит на Путина; доверие к списку выбор этой кандидатуры изрядно снижает). Результат соответственно противоречивый.

Во-первых, хочется покритиковать качество редакторской работы — реплики тут разделены на 53 (!) части, заголовки которых, по идее, должны составить мощное тезисное повествование про то самое состояние медиа, но на деле составляют плохо: все время дублируют друг друга, противоречат, то сбиваются совсем на частности, то, наоборот, на абстракции, ну и так далее.

Во-вторых, по большей части все это, конечно, производит впечатление, описываемое грубым английским выражением «люди, которые засунули голову себе в жопу». Ну то есть — очень много критических рассуждений, которые произносятся, с одной стороны, с позиции заведомой моральной правоты; с другой — в отношении самих себя; с третьей — в явном стремлении самих себя посильнее уязвить, при этом сам говорящий как бы изымается из уравнения. Местами доходит до совсем уж абсурда — уж на что я разделяю идеалы феминизма, но телега про то, что про Элизабет Уоррен начали писать сексистски после того, как она поддержала Хиллари Клинтон, не лезет ни в какие ворота (да еще и произносится сотрудницей самого New York, то есть своего рода резонерская реплика). На общем фоне неожиданно выигрышно выглядит Ариана Хаффингтон, справедливо и веско указывающая, что вообще-то современные медиа очень во многом выигрывают у медиа прошлого, но стандартный общий вой про то, что в погоне за лайками и просмотрами забываются серьезные проблемы, ее заглушает. Вообще, основное ощущение, которое рождает материал, — что медиа сами культивируют ненависть к себе, постоянно занимаясь саморазоблачением, и не всегда по делу. К чести составителей, именно реплика об этом идет последней (и даже немного критикует Джона Стюарта, что отдельно приятно, — слишком редко это происходит).

А в-третьих, при всем том что многое тут раздражает — и самодовольство, и фиксация на очень определенных проблемах репрезентации и разнообразия, которыми дело вряд ли исчерпывается, и в конце концов очередная публичная порка Трампа, — конечно, нам до такого уровня дискуссии очень далеко, и остается только позавидовать. Ну то есть — когда я вижу, как американские журналисты критикуют себя за то, что плохо следят за последствиями новостей и длинными сюжетами, — непонятно, то ли плакать, то ли смеяться. В том смысле, что всем бы так плохо следить. И всем бы вести такие разговоры — а то у нас обоснованная критика одного издания другим нередко считается за предательство.

Кстати, помимо этого материала и прилагающихся к нему десятков полных интервью (их не читал), есть еще ответы журналистов на опросник на те же темы — материал, чем-то напоминающий инфографику, которую мы в «Афише» практиковали в 2012-2014; про образование, общественный транспорт и так далее (извините за такую смелую аналогию). Так вот, главная проблема современных медиа, по мнению большинства опрошенных, знаете, какая? Отсутствие рабочих бизнес-моделей. Не зря я про них и диплом свой в Миссури писал.

http://nymag.com/daily/intelligencer/2016/07/case-against-media.html

Прочитал Fractured Lands — эпический материал журналиста Скотта Андерсона и магнумовского фотографа Паоло Пеллегрина, занявший весь последний номер The New York Times Magazine (по случаю такой серьезной темы обошлись даже без рекламы). 40 тысяч слов про то, как ближний Восток и — шире — в целом арабский мир за последние 15 лет превратились в ад.

Читается, надо сказать, очень легко — потому что история здесь дана в человеческом измерении: это шесть рассказов о шести людях (египетская диссидентка; иракская активистка; боец ИГИЛ, теперь сидящий в плену у курдов; сирийский парень; курд, желающий изгнать со своих земель вообще всех арабов и так далее), каждый из которых прочувствовал новостные заголовки на собственной шкуре. Панорама, соответственно, достаточно широкая — Ливия, Египет, Сирия, Ирак; контекст — тоже: Андерсон лаконично и убедительно связывает произвольное рисование границ после Первой мировой с последующим панарабизмом и антиимпериализмом имени Насера и Каддафи — и с нынешним полным распадом существовавшего порядка. При всех своих очевидных и чудовищных недостатках диктаторы вроде Хусейна и Каддафи все-таки умели скрепить единство своих стран, вообще-то сотканных из разных племен и религиозных фракций, у которых между собой зачастую непреодолимые противоречия; единство это достигалось через сложный баланс сил между меньшинством и большинством, а также через репрессии, но все-таки достигалось. Вторжение в Ирак и последовавшие за этим ошибки оккупационной американской администрации (например, увольнение всех иракских военных и люстрации в адрес баасистов) нарушили этот баланс — а после Арабской весны все окончательно покатилось в тартарары, оставляя за собой сотни тысяч трупов. В финале статьи высказывается робкое предположение, что Ливия, Сирия и Ирак могут существовать в качестве достаточно свободных конфедераций, когда всем предоставляется суверенитета, примерно как у курдов сейчас в Ираке, — но Андерсон признает, что до этого в любом случае еще очень далеко.

Разумеется, на дистанции 40 тысяч слов есть много и мелких интересных деталей. Например, никаких хороших слов для сирийских повстанцев, воюющих против Асада (и получающих помощь от Америки), у автора не находится — в глазах героев текста они не сильно лучше Асада или ИГИЛ. Например, выясняется, что египетская ситуация чем-то похожа на нынешнюю турецкую — военные как гарант светскости против исламистов, — только в Египте военные победили, и не сказать, что от этого стало лучше. Все это, разумеется, печально и поучительно, хотя кое-какие вопросы к материалу тоже возникают — например, тут нет ни слова про Афганистан и мало про Израиль, хотя очевидно, что в общем раскладе сил оба тоже играли роль; впрочем, наверное, дополнительное расширение географии раздуло бы материал до совсем уж неприличных объемов. Так или иначе, прочитать текст правда стоит, особенно если вы в общем и целом плаваете в современной истории арабского мира — это четкое и здорово написанное введение в тему. Ну и фотографии тоже выдающиеся.

http://www.nytimes.com/interactive/2016/08/11/magazine/isis-middle-east-arab-spring-fractured-lands.html?_r=4

Репортаж The New Yorker, удивительный во многих сразу отношениях. Речь идет о том, как лондонские полицейские ловят злоумышленников, действия которых зафиксировали камеры наблюдения. Проблема: зафиксировать-то зафиксировали — но документы ведь люди камерам не показывают, и понять, кто они, даже если преступники преступают закон постоянно и рутинно, крайне затруднительно.

Каков ответ на это лондонской полиции? Оказывается, существует вовсе не только расстройство прозопагнозия, о котором недавно мощно рассказывал в «Афише» наш друг Степан Казарьян (это когда человек не распознает лиц, включая самых близких людей), но и обратный феномен, связанный с памятью: когда человек помнит абсолютно все лица, которые видел в жизни. Таковых называют супер-узнавателями — и именно таких инспектор Мик Невилл придумал собрать в отдел, чтобы они сидели и узнавали людей на видео CCTV (супер-узнавателя можно распознать на основании нескольких несложных тестов). Работа спорится — за 61 неделю отдел распознал уже почти двух тысяч преступников; многие из них были арестованы и сознались — хотя были и случаи ошибок. Разумеется, в тексте поднимается вопрос и о том, что означают все эти феномены, связанные с памятью на лица, — значит ли это, что соответствующие тесты должны проходить все работники полиции (чтобы не арестовывали невиновных) или сотрудники паспортного контроля (чтобы видели, когда фотография в паспорте не совпадает с человеком), например? Где еще все это можно применить?

Отношения, в которых этот материал удивителен, вот какие:
1) Похоже, это тот случай, когда Россия технологически впереди планеты всей — у нас для тех же целей собираются применять алгоритм, на котором построено приложение FindFace (см. недавний репортаж Дани Туровского на «Медузе»), а в Лондоне сидят живые менты. Они там, конечно, оговариваются, что, дескать, человек распознает куда лучше, чем машина, но что-то непохоже, чтобы подобный алгоритм им даже помогал, нет, все вручную.

2) Начинается текст с описания одного из кейсов, раскрытых супер-узнавателями, — некий человек садился в автобус, открывал газету для прикрытия и лапал женщин. Три женщины заявили об этом в полиции, там открыли дело, нашли человека на камерах — и посадили. Есть подозрение, что даже если бы кто-то пошел с подобным заявлением в полицию в России, его (заявление) бы просто не приняли.

3) Ну и я, конечно, знал про обилие камер наблюдения в Лондоне, но не знал, что их настолько много, — фактически понятие приватности там уже уничтожено, в каждую секунду, когда вы находитесь в общественном пространстве, будь то улица или магазина, вас снимают с нескольких ракурсов. И не сказать, что этим камерам хочется улыбаться.

http://www.newyorker.com/magazine/2016/08/22/londons-super-recognizer-police-force

К слову о технологиях и Туровском — вот, если кто еще не видел, его новый репортаж для «Медузы» — про то, как устроен русский даркнет, скрытая и в основном нелегальная часть сети. Даня для этого материала поговорил со всякими админами форумов, торговцами оружием и изготовителями поддельных личностей — то есть с людьми, которые вообще-то с журналистами общаться не склонны.

Все это очень интересно, хотя есть и о чем сожалеть. Вот раньше мафия была — во сюжет, как говорил Владимир Басов: колоритные представители этнических меньшинств, ритуалы, таинства. А теперь, кажется, это какие-то люди, которые на форумах в интернете сидят. Про таких Марио Пьюзо книгу не напишет.

https://meduza.io/feature/2016/08/15/zashifrovannoe-podpolie

На этой неделе американское федеральное правительство объявило, что перестанет использовать частные тюрьмы для содержания заключенных. Вот материал, который, возможно, отчасти повлиял на это решение.

Шейн Бауэр — человек явно не без склонности к риску. В 2009-м он был одним из трех американцев, задержанных властями Ирана на том основании, что, путешествуя по иракскому Курдистану, они пересекли границу; он провел в тюрьме два с лишним года. В этом году, решив изучить проблематику американских частных тюрем, он устроился охранник в одну из них — тюрьму Уинн в штате Луизиана, которой владеет и управляет корпорация CCA, крупнейшая компания в этом бизнесе. Бауэр устроился на работу под своим именем (что уже многое говорит о том, как компания проводит проверку будущих сотрудников) и проработал в Уинне четыре месяца. Этот текст рассказывает об этом опыте — заодно в качестве контекста привлекая многочисленные сюжеты, связанные с частными тюрьмами: как их администрации заключают договоры с бандами, чтобы они помогали следить за порядком; как плохо там работают врачи и психологи — ну и так далее.

Текст, конечно, слишком длинный — видно, что Бауэру хотелось вывалить все, что он испытал, а у редактора, видимо, не хватило воли, чтобы это желание унять. Тем не менее, очень интересно и страшно, конечно. Проблема вообще-то кажется совершенно очевидной и понятной — нельзя делать тюрьму на коммерческой основе, погоня за прибылью в любом случае приведет к злоупотреблениям и недосмотрам, — поэтому интересно именно ее непосредственное реальное воплощение. Многие вещи, которые Бауэр описывает (отношения между заключенными; отношения между охранниками; отношения между охранниками и заключенными), вряд ли так уж уникальны именно для частных тюрем, но есть и специфика — так, в Уинне всегда недостаточно охранников, чтобы дать заключенным погулять в большом дворе; да и вообще почти ни для чего недостаточно — в тюрьме перманентная нехватка кадров, видимо, во имя экономии. При этом есть специальное подразделение SORT, которое, чуть что, берет на тебя целый тюремный корпус и успокаивает заключенных, опрыскивая их с головы до ног слезоточивым газом. При этом перед проверкой на работу вызывают абсолютно всех сотрудников, чтобы они делали вид, что людей хватает. Ну и так далее. Плюс к этому — масса интересных и грустных человеческих историй, как заключенных, так и охранников;. Насколько все это этично — вопрос уже третий; в целом не приходится сомневаться, что возможность заглянуть внутрь частной тюрьмы стоила того, чтобы скрывать, что человек делает репортаж, но вот является ли это основанием публиковать письма заключенных друг к другу, в том числе любовные, пусть и без имен — ну не знаю, не уверен.

http://www.motherjones.com/politics/2016/06/cca-private-prisons-corrections-corporation-inmates-investigation-bauer

Несмотря на то что текст реально слишком длинный, люди из паблика ВК, который я уже тут упоминал, его целиком перевели! Инджой.

По просьбам трудящихся собрали все части перевода про тюрьму в один пост.

Первая глава: https://new.vk.com/page-80512191_50771457
Вторая: https://new.vk.com/page-80512191_50773933
Третья: https://new.vk.com/page-80512191_50781933
Четвертая: https://new.vk.com/page-80512191_50785108
Пятая глава и эпилог: https://new.vk.com/page-80512191_50794879

Выступил на «Медузе» уж совсем по профилю этого канала — с пересказом довольно мощного текста в Buzzfeed про удивительный случай в родном штате Миссури. Там, в городке с общеизвестным названием Спрингфилд, семь лет жили мать и ее дочь-инвалид, страдавшая примерно от всех болезней сразу, — и мышечная дистрофия, и рак, и что только не. Все любили Ди Ди и Джипси и помогали им по мере сил; благотворительная организация построила для них дом, соседи возили в Канзас-сити и Сент-Луис, гуманитарные организации — в Диснейленд и так далее.

А потом мать убили, и оказалось, что дочь вовсе не была больна — просто, по всей видимости, мать страдала психологическим расстройством синдром Мюнхгаузена и придумывала для дочери болезни, чтобы получить от окружающих добро, заботу и материальные бонусы.

Захватывающие подробности — по ссылке (ну и по оригинальной ссылке, конечно, тоже).

https://meduza.io/feature/2016/08/23/sindrom-myunhgauzena

Современное кладоискательство — это не только про то, чтобы охотиться за затонувшими галеонами с золотом и драгоценностями (хотя и про это тоже — в марте я обозревал тут текст Harper's про человека, который якобы нашел в Тихом океане залежи изумрудов). Оказывается, бывает и такое, что люди специально зарывают клад и дают подсказки, где его искать, — а другие люди сходят по этому поводу с ума, бросают работу и посвящают все свое время сокровищу.

Форрест Фенн, арт-дилер на пенсии из Колорадо, имевший проблемы с властями из-за присвоения искусства индейцев, несколько лет назад опубликовал свою автобиографию, в которой сообщил, что где-то в районе Скалистых гор закопал сундук с золотыми монетами на общую сумму в районе от миллиона долларов до трех миллионов. Местонахождение клада он зашифровал с помощью короткого стихотворения и еще некоторого количества подсказок. Вокруг Фенна сформировалось сообщество искателей и почитателей (несколько из них говорят, что с появлением идеи клада их жизнь снова обрела смысл).

Одним из тех, кто увлекся поиском сокровища, был Рэнди Билье, разведенный пенсионер, по этому поводу даже переехавший в Денвер. Зимой 2016-го года Билье решил, что понял, где находится сокровище — в одном из глубоких каньонов, по которым течет река Рио Гранде. Несмотря на то, что погода стояла холодная, он решил, что не может больше ждать, и отправился в путешествие по реке на надувном плоту вместе со своим неразлучным спутником, псом Лео. После этого его никто не видел. Когда Билье начали искать, перевернутый плот и замерзшего, но живого пса обнаружили на одном из островов каньона. Но хозяина Лео нигде не было.

Родственники и друзья Билье организовали поисковые экспедиции — и начали винить Фенна в предположительной гибели незадачливого кладоискателя. Сам Фенн отреагировал на пропажу Билье немного странно — он до последнего считал, что Рэнди мог использовать этот повод, просто чтобы сбежать куда-нибудь в Мексику. С сестрой Билье он говорил настолько грубо, что она чуть не расплакалась.

У истории, к сожалению, печальный конец — уже в постскриптуме сообщается, что тело Билье нашли после публикации материала. Но сам факт существования кладоискательской индустрии, по-моему, ужасно любопытный. Интересно, есть ли в России люди, которые так что-нибудь закапывают. Сообщайте, если знаете.

http://www.5280.com/news/magazine/2016/07/how-one-colorado-man-disappeared-while-hunting-hidden-treasure?src=longreads&mc_cid=27e2f84c1b&mc_eid=ecb5efaf65

Тем временем Даня Туровский написал очередной захватывающий материал, на сей раз про киберспорт. А я его проанонсировал в канале «Медузы» прямо-таки в том же стиле, как пишу здесь, так что не грех и репостнуть.

Когда я подростком играл в видеоигры, у меня всегда была проблема — не хватало терпения пройти их целиком. В итоге осилил я только пару кампаний в третьих «Героях» и одиннадцать уровней игры «Аллоды». Потому, видимо, и стал редактором отдела спецкорров, а не тренером по киберспорту — а есть в современном мире, как выясняется, и такая профессия.

Киберспорт — это вообще дело серьезное. Он с июня официально признан правительством РФ видом спорта; в турниры по разным играм и сервисы, с ними связанные, вкладывают миллионы. А киберспортсмены, совсем как настоящие спортсмены, проводят по 14 часов в сутках за тренировками, живут на специальных базах и получают профессиональные травмы.

Обо всем этом — и о многом другом, не менее интересным — новый захватывающий репортаж Даниила Туровского. Даня близко познакомился с командой Vega Squadron, одной из лучших в России в игре League of Legends, посетил их тренировочный дом (двухэтажный особняк в Подмосковье), пообщался с их тренером, психологом, аналитиком, а также владельцем, который тратит на команду десятки тысяч долларов в год. Ну и посетил недавно прошедший в Москве чемпионат СНГ по League of Legends, где Vega Squadron сражались за возможность поехать на Чемпионат мира. Получился сюжет и про спорт, и про бизнес, и про то, как меняется индустрия развлечений в цифровой реальности.

Короче говоря, текст дня на «Медузе».

https://meduza.io/feature/2016/08/24/karty-dengi-pyat-monitorov

Брайан Стивенсон уже почти тридцать лет без устали борется за права заключенных (преимущественно афро-американцев), приговоренных к смертной казни. Основанная им организация к настоящему моменту сумела спасти жизни ста двадцати пяти людям — но естественно, куда большему количеству не смогла. Это, по всей видимости, одна из самых психологически тяжелых профессий в мире — представьте, что людей, с которыми вы работаете и в которых вы (неизбежно) инвестируете силы и эмоции, постоянно убивают. Стивенсон, однако, каким-то образом сумел сохранить в себе пыл; многие сотрудники его компании отрабатывают несколько лет и потом психологически перегорает — он же продолжает брать новые дела, ездить по всей стране с лекциями и даже влиять на законодательство: именно Стивенсон добился от Верховного суда отмены пожизненного заключения без права на УДО для несовершеннолетних.

Теперь у Стивенсона новое увлечение. Изучив историю расового вопроса в Америке и современную правоприменительную практику, он пришел к выводу, что смертная казнь по сути представляет собой легализованную форму линчевания (тезис интересный и небессмысленный). Стивенсону кажется необходимой серьезная работа с исторической памятью о судах Линче в южных штатах — и для этого он через несколько лет намеревается открыть в самом сердце Юга, в городе Монтгомери, штат Алабама, известном тем, что он дико сопротивлялся попыткам десегрегации и вообще борьбе за права афро-американцев, мемориал в память о погибших в результате линчеваний. Разумеется, будет скандал; разумеется, это усилит напряжение в обществе — но Стивенсон считает, что пока не поставить вопрос ребром, ничего не сдвинется с места. В каком-то смысле весь этот сюжет легко проецируется на современную историю России (на какие конкретно эпизоды — тут уж на усмотрение).

В тексте еще масса интересных подробностей — и про самого Стивенсона, и про подготовку работы музея: например, волонтеры сейчас ездят на места, где осуществлялись линчевания, и собирают там все, что имеет отношение к памяти; в частности — землю. А главным элементом мемориала будет архитектурный объект, чем-то похожий на памятник жертвам Холокоста в Берлине, только столбы (бревна) будут не стоять, а висеть. Идея Стивенсона в том, что каждый округ, готовый увековечить память погибших на его территории, должен забирать бревно и устанавливать его у себя; а кто не заберет — тем это будет постоянное напоминание о неготовности принять свое стыдное прошлое.

http://www.newyorker.com/magazine/2016/08/22/bryan-stevenson-and-the-legacy-of-lynching