Дома я привык спать в одиночку, укутавшись в абсолютную тишину и тьму, оберегая свои восемь часов сна от затянувшихся романтических вечеров, бесед за бокальчиком, новостей, дискуссий, принятия важных решений и планирования. Я забыл, что такое стресс, ссоры и споры, чужой храп и ток от прикосновения холодной пятки. Вечером я стараюсь не слушать шумную музыку, не тренироваться и по возможности ничего не есть, чтобы не ложиться с полным желудком. За час до сна я приглушаю свет, зажигаю свечи, надеваю очки, блокирующие синее излучение мониторов, наливаю ванну тёплой воды и читаю книгу. Я засыпаю в одно и то же время, почти всегда просыпаюсь без будильника, чувствуя себя превосходно, и единственное, что в этой божественной схеме портит статистику, — путешествия. Но и с ними я справился, опираясь на ряд правил и препаратов, помогающих справиться с трещиной в режиме.
Я стараюсь строить маршрут так, чтобы за день мне приходилось переживать не больше одного перелёта. По возможности обхожу стороной рейсы, ради которых нужно либо встать среди ночи, либо вовсе не ложиться. Перестал убеждать себя, что на отеле можно сэкономить, потому что «я же туда только поспать прихожу»: раз речь идёт о комфортном сне, значит, и ночлег нужен соответствующий. В чемодане со мной путешествует собственная подушка; беруши и маска помогают воссоздать абсолютную тишину и тьму, а привычные вечерние ритуалы — почувствовать себя немного дома. Когда сбивается режим, я распыляю по дырке горла французский мелатонин и, в общем, даже вдали от собственной спальни стараюсь устроить всё так, чтобы получить свои восемь крепких ночных часов.
Ну, как говорили в древней Молдавии, можно купить удобную подушку, наглухо задёрнуть шторы и залить уши воском, но какой в этом толк, если ты ложишься в кровать со вскипевшей от ссоры головой? «Ты мог хотя бы спросить, чего хочу я? Ты давно мне просто так что-нибудь приятное говорил? Я же просила предупредить, если задержишься. Зачем спрашивать моё мнение, если ты уже всё решил? Почему у нас нет ни одной нормальной фотографии, где мы вместе? Мог бы спросить, как у меня дела?» И ведь ничего страшного не происходит: просто два человека пытаются договориться о совместной жизни, в которой у каждого свои желания, привычки и представления о том, каким именно должно быть половое бытование. Мудрые люди умеют выслушать друг друга, где-то уступить, где-то сгладить угол, не втягиваться в ожесточённые споры, попросить прощения и лечь спать без повышенного давления и подозрения на микроинсульт. Я искренне восхищаюсь этой способностью, но сам ею, к сожалению, так и не овладел. Я мгновенно вскипаю, начинаю защищаться, включаться в спор, что-то доказывать, а потом мучаюсь чувством вины и мысленно продолжаю разговор, который вслух уже закончился. К тому времени, когда можно было бы обняться и уснуть, я всё ещё подбираю ответы, жалею о сказанном и злюсь на себя за то, что опять не сумел спокойно обсудить вполне разрешимый вопрос.
Я стараюсь строить маршрут так, чтобы за день мне приходилось переживать не больше одного перелёта. По возможности обхожу стороной рейсы, ради которых нужно либо встать среди ночи, либо вовсе не ложиться. Перестал убеждать себя, что на отеле можно сэкономить, потому что «я же туда только поспать прихожу»: раз речь идёт о комфортном сне, значит, и ночлег нужен соответствующий. В чемодане со мной путешествует собственная подушка; беруши и маска помогают воссоздать абсолютную тишину и тьму, а привычные вечерние ритуалы — почувствовать себя немного дома. Когда сбивается режим, я распыляю по дырке горла французский мелатонин и, в общем, даже вдали от собственной спальни стараюсь устроить всё так, чтобы получить свои восемь крепких ночных часов.
Ну, как говорили в древней Молдавии, можно купить удобную подушку, наглухо задёрнуть шторы и залить уши воском, но какой в этом толк, если ты ложишься в кровать со вскипевшей от ссоры головой? «Ты мог хотя бы спросить, чего хочу я? Ты давно мне просто так что-нибудь приятное говорил? Я же просила предупредить, если задержишься. Зачем спрашивать моё мнение, если ты уже всё решил? Почему у нас нет ни одной нормальной фотографии, где мы вместе? Мог бы спросить, как у меня дела?» И ведь ничего страшного не происходит: просто два человека пытаются договориться о совместной жизни, в которой у каждого свои желания, привычки и представления о том, каким именно должно быть половое бытование. Мудрые люди умеют выслушать друг друга, где-то уступить, где-то сгладить угол, не втягиваться в ожесточённые споры, попросить прощения и лечь спать без повышенного давления и подозрения на микроинсульт. Я искренне восхищаюсь этой способностью, но сам ею, к сожалению, так и не овладел. Я мгновенно вскипаю, начинаю защищаться, включаться в спор, что-то доказывать, а потом мучаюсь чувством вины и мысленно продолжаю разговор, который вслух уже закончился. К тому времени, когда можно было бы обняться и уснуть, я всё ещё подбираю ответы, жалею о сказанном и злюсь на себя за то, что опять не сумел спокойно обсудить вполне разрешимый вопрос.
❤14👍2
Я не знаю, почему мне так тяжело даётся то, с чем другие, кажется, прекрасно справляются, но у меня никогда не получалось построить настоящих семейных отношений, где оба чем-то жертвуют. И именно приношение этих жертв мне всегда казалось странной, сомнительной и слишком дорогой платой за право считаться человеком в отношениях. Я правда совершенно искренне не хочу делать себе плохо, чтобы кому-нибудь другому было хорошо. Ну не получается у меня это никак. Я ничего не могу с собой поделать, наивно полагая, что моим неотъемлемым правом является горячее желание остаток жизни прожить в гармонии с самим собой. Прожить спокойную жизнь в стремлении к собственному счастью. И я построил себе такую жизнь. Жизнь, которую люблю и оберегаю. Жизнь, которая, полагаю, с приходом в нее любимого человека, должна как минимум стать лучше, а у меня, к большому сожалению, во многом становилась только хуже и дороже. Эйфория влюблённости довольно быстро выветривалась в приоткрытую форточку быта, оставляя лишь претензии и непроходящее чувство вины за то, что я постоянно что-то делаю не так.
И я нашёл отличное средство от этого — одиночество, а вместе с ним тишину и спокойствие, которые всегда искал и которые теперь ревностно оберегаю. У каждого, наверное, своя стихия, в которой ему легко дышится. Кто-то действительно встречает своего человека, с которым живёт душа в душу, находя счастье в семье, с нетерпением возвращаясь домой, чтобы рассказать, как прошёл день. Кто-то находит его в работе, служении обществу. Кто-то в образовании или творчестве. Моё же счастье оказалось в одиночестве среди чужих городов. Скажи мне кто-нибудь об этом лет шесть назад, я бы не поверил.
Я нашёл его в созерцании, чтении, путешествиях, в возможности есть, когда голоден, и молчать, когда нечего сказать. В желании ехать куда и когда хочется, идти, если зовёт дорога, или проводить время дома. Не проталкивать каждое своё желание. Не перебирать чужие интонации и многозначительные взгляды в попытках выяснить, что ты опять сказал или сделал не так. Снова кого-то обидел или не оправдал ожидания. В общем, опять разочаровал в попытках прожить хотя бы один день без качелей. Поэтому, когда я нахожусь в тишине, которую сам для себя построил, мне хочется перед наступлением новой ночи захлопнуть любимую книгу, вылезти из своей тёплой ванны, чуть задержаться у окна, глядя на ночной город, задернуть шторы, выключить свет и спокойно уснуть. Спать и не видеть снов. Спать глубоко и спокойно, а утром проснуться бодрым и счастливым, в лужице слюней, потянуться, пукнуть, включить музыку, которую хочется, сделать зарядку и начать новый день.
Именно такое утро я и планировал, когда улёгся спать на высоте двухсот метров в стальной капсуле, приколоченной к отвесной скале. Рай интроверта, стеклянная неволя, вокруг — ни души. Даже если бы кому-нибудь вздумалось потревожить мой сон, ему пришлось бы сначала обзавестись альпинистским снаряжением и научиться им пользоваться. Казалось бы, вот она, идеальная спальня: горный воздух, почти звенящая церковная тишина и полная уверенность, что никто не заявится выяснять отношения.
Выяснять отношения, впрочем, мне пришлось с самим собой. Я никак не мог забыть, что подо мной двести метров пустоты. Можно было закрыть глаза, но выбросить из головы ощущение, что под тобой пропасть, почему-то не получалось. Всю ночь предательски поскрипывали канаты, ветер с кладбищенским свистом гулял в промежности гор, и каждый звук будил, давая очередной повод прислушаться. Было дико холодно, а под тяжеленным, негнущимся, словно советское пальто, одеялом — душно. Я то укутывался, то высовывался наружу и всё никак не мог устроиться так, чтобы наконец уснуть.
И я нашёл отличное средство от этого — одиночество, а вместе с ним тишину и спокойствие, которые всегда искал и которые теперь ревностно оберегаю. У каждого, наверное, своя стихия, в которой ему легко дышится. Кто-то действительно встречает своего человека, с которым живёт душа в душу, находя счастье в семье, с нетерпением возвращаясь домой, чтобы рассказать, как прошёл день. Кто-то находит его в работе, служении обществу. Кто-то в образовании или творчестве. Моё же счастье оказалось в одиночестве среди чужих городов. Скажи мне кто-нибудь об этом лет шесть назад, я бы не поверил.
Я нашёл его в созерцании, чтении, путешествиях, в возможности есть, когда голоден, и молчать, когда нечего сказать. В желании ехать куда и когда хочется, идти, если зовёт дорога, или проводить время дома. Не проталкивать каждое своё желание. Не перебирать чужие интонации и многозначительные взгляды в попытках выяснить, что ты опять сказал или сделал не так. Снова кого-то обидел или не оправдал ожидания. В общем, опять разочаровал в попытках прожить хотя бы один день без качелей. Поэтому, когда я нахожусь в тишине, которую сам для себя построил, мне хочется перед наступлением новой ночи захлопнуть любимую книгу, вылезти из своей тёплой ванны, чуть задержаться у окна, глядя на ночной город, задернуть шторы, выключить свет и спокойно уснуть. Спать и не видеть снов. Спать глубоко и спокойно, а утром проснуться бодрым и счастливым, в лужице слюней, потянуться, пукнуть, включить музыку, которую хочется, сделать зарядку и начать новый день.
Именно такое утро я и планировал, когда улёгся спать на высоте двухсот метров в стальной капсуле, приколоченной к отвесной скале. Рай интроверта, стеклянная неволя, вокруг — ни души. Даже если бы кому-нибудь вздумалось потревожить мой сон, ему пришлось бы сначала обзавестись альпинистским снаряжением и научиться им пользоваться. Казалось бы, вот она, идеальная спальня: горный воздух, почти звенящая церковная тишина и полная уверенность, что никто не заявится выяснять отношения.
Выяснять отношения, впрочем, мне пришлось с самим собой. Я никак не мог забыть, что подо мной двести метров пустоты. Можно было закрыть глаза, но выбросить из головы ощущение, что под тобой пропасть, почему-то не получалось. Всю ночь предательски поскрипывали канаты, ветер с кладбищенским свистом гулял в промежности гор, и каждый звук будил, давая очередной повод прислушаться. Было дико холодно, а под тяжеленным, негнущимся, словно советское пальто, одеялом — душно. Я то укутывался, то высовывался наружу и всё никак не мог устроиться так, чтобы наконец уснуть.
👍8❤6🔥3🙏1