Что я буду делать в Китае?

Весь следующий год я буду учиться в университете Цинхуа в Пекине на магистратуре по Global Affairs, которая называется Schwarzman Scholars. Китай – явно не то место, которое ассоциируется у людей с хорошим образованием (хотя и зря – за последние годы китайские университеты рванули наверх в международных рейтингах, так что тот же Цинхуа закрепился в топ-20 QS), поэтому нужно объяснить, почему я вообще туда собрался :)

Программа, на которой я буду учиться, сильно отличается от классического китайского образования. Несколько лет назад Стив Шварцман, миллиардер и глава Blackstone, вложил 100 млн. долларов и собрал еще около 500 млн., чтобы создать программу для тех, кто хочет разобраться в Китае – а эти знания, по мнению самого Шварцмана, должны пригодиться каждому, кто планирует играть важную роль в мире XXI века. Каждый год планируется набирать по 200 студентов, из которых около 40% будут американцами, 20% - китайцами, а остальных наберут со всего мира. Все они будут учиться бесплатно и получать стипендию. На русских студентов, судя по всему, деньги дает Вексельберг – поэтому я буду не только Schwarzman Scholar, но еще и Vekselberg Fellow.

Четкой специализации у программы нет, ее задача – скорее дать общее представление о Китае, но главное – познакомить сильных студентов со всего мира между собой. Поэтому изучать я буду всего понемногу – и историю, и финансы, и политическое устройство Китая. Преподавать будут в основном приглашенные профессора из топовых американских университетов или местные китайцы из Цинхуа (соотношение примерно 70/30). Некоторых из них я бы вряд ли встретил где-то еще – например, один из курсов лидерству будет вести американский генерал, закончивший Гарвард и Стэнфорд, бывший послом США в Афганистане в самый разгар войны. Бывают и прочие приятные академические бонусы: например, в прошлом году в колледже неделю жил и преподавал бывший премьер-министр Австралии.

Тут, конечно, очень много пафоса – Тони Блэр, Николя Саркози и еще пара бывших президентов в наблюдательном совете; громкие слова о "будущих лидерах" в каждом рекламном материале и пугающие поначалу биографии однокурсников. Всех прошедших в полуфинал приглашали на интервью в один из трех городов – в Лондон или Нью-Йорк я не успевал оформить визу, зато съездил в Бангкок за счет программы, еще даже не успев стать ее студентом. Жить и учиться мы будем в отдельном здании, построенном на территории кампуса университета специально для студентов программы по образцу англо-американских колледжей: в одном здании и жилые комнаты для студентов и профессоров, и аудитории, и столовая, и даже паб. Говорят, на фоне остального кампуса это выглядит немного вызывающе. Вся эта помпезность немного смущает, но надеюсь, что она никак не помешает содержанию.

Со мной на программе учится несколько военных – в основном американцы, но есть и ребята из Сингапура и Кореи. Кто-то из них уже успел поработать несколько лет как офицер, но большинство только закончили колледж и вернутся в армию после Китая. И, кстати, примерно половина из них – девушки: как я понимаю, сейчас в военных колледжах в Штатах их порядка 30-40%. Американское военное образование сильно отличается от нашего – в военных колледжах офицеры учатся по вполне гражданским специальностям (это может быть и математика, и политология). Но главное отличие – во включенности в общество. Студенты условного Вест Поинта, например, участвуют в тех же турнирах по дебатам, что и студенты обычных колледжей, да и в разговоре ничем не так уж сильно отличаются друг от друга.

Представить себе российского студента военного училища в таком положении трудно – у меня вообще никогда не было ни одного знакомого офицера в России (за исключением людей с военной кафедры), так что я не очень представляю, что за люди туда приходят. Еще труднее представить себе российского офицера, который поедет учиться за границу. Видимо, так далеко отпускают только сотрудников СВР (и то сомневаюсь, что многих) – один из российских шпионов, которых обменяли вместе с Анной Чампан – Андрей Безруков – после МГИМО учился в Гарварде.

Учеба пока так и не началась, но две недели ориентационной программы были очень насыщенными. Мы успели:
· пройти трехдневный тренинг по лидерству (я весьма скептически отношусь к таким мероприятиям – чуть позже напишу подробнее, почему);
· совершить небольшое восхождение по т.н. via ferrata – это специально оборудованный путь вверх по скале (чисто физически это несложно, но идти по натянутой между скалами веревке на высоте ~20 метров лично мне было страшно);
· посетить бесчисленное множество лекций о внутренней жизни колледжа и некоторых особенностях жизни в Китае (например, о том, какие требования китайские девушки предъявляют к потенциальным партнерам);
· четыре часа походить по Великой китайской стене на участке без единого туриста;
· послушать выступления двух миллиардеров, приезжавших в колледж;
· пройти краткий курс китайского этикета в местном ресторане.

Но главное, чему были посвящены последние две недели – это постоянное общение. Поскольку главная цель программы – сформировать близкие отношения между студентами – каждый день проходит несколько мероприятий, которые стимулируют нас лучше узнать друг друга.

Откровенно говоря, это дается мне непросто – я никогда не был большим мастером нетворкинга, к тому же нуждаюсь в перезарядке наедине. Поэтому стараюсь учиться :) Жаль, что большая часть написанного в книгах о коммуникации - я прочитал несколько штук летом – либо чушь, либо очевидные большинству здоровых людей утверждения. Более или менее полезной мне показалась «The Charisma Myth» Оливии Кабэйн – там, по крайней мере, есть хотя бы попытки основывать рекомендации на данных исследований (да-да, все важные решения должны быть основаны на данных – прежде чем тратить время на нетворкинг, я проверил, что его важность можно объяснить не только здравым смыслом – см. напр., исследование о влиянии на зарплату).

Еще после интенсивных двух недель я задумался – как плотность социальных связей влияет на успех общества? Грубо говоря, если в деревне А у человека в среднем будет 10 друзей, а в деревне Б – 50, то вероятность появления полезных организий возрастает – в деревне скорее появится спортивная команда, библиотека или отделение политической партии; к тому же люди будут больше доверять друг другу, что упрощает ведение бизнеса. По идее, такая же логика должна работать и на уровне стран. Есть много интересной литературы о влиянии социального капитала на экономическое развитие (например, раз, два) – но тут речь обычно идет о об уровне доверия в обществе. А вот про плотность социальных связей сходу ничего интересного не нашел – дайте знать, если читали что-то подобное.

Почему тренинги по лидерству напоминают СССР времен упадка?

На прошлой неделе я провел около 12 часов на т.н. «тренинге по лидерству». Очень условно весь контент можно разделить на две части: (1) работа в парах, где мы делились историями — например, о хороших/плохих лидерах или о сложностях в коммуникации с друзьями; (2) обсуждение более абстрактных вопросов в группе из 10-12 человек — например, того, как развивать лидерские качества.

Первая часть тренинга — полезный и эффективно работающий механизм. Думаю, многие слышали про исследование, где незнакомцы задавали друг другу вопросы из заранее подготовленного списка, а потом смотрели друг другу в глаза на протяжении нескольких минут – благодаря этим нехитрым манипуляциям между ними формировались достаточно близкие отношения (тут более популярное изложение в New York Times). После того, как расскажешь и выслушаешь какую-то личную историю, чувствуешь, как доверяешь своему собеседнику гораздо больше — даже тогда, когда делаешь это в качестве упражнения.

Вторая же часть кажется довольно бесполезной: каждый раз на таких сессиях я наблюдаю одну и ту же картину. Сначала ведущий задает безумно абстрактный вопрос: «Как вы думаете, какими качествами должен обладать идеальный лидер?». Секунд на двадцать в комнате повисает тишина, лица у всех задумчивые, кто-то потирает лоб, явно находясь в процессе глубоких раздумий. Неуверенно поднимается первая рука: «Думаю, лидер должен прислушиваться к тем, кем он руководит». После этого все люди в комнате с крайне сосредоточенным видом начинают кивать головами, а я немного паникую — разве уже прозвучало что-то действительно важное? — но, конечно, тоже сосредоточенно киваю. В игру вступает новый участник: «Думаю, лидер должен уметь меняться». И снова кивки, и снова сосредоточенная тишина. После этого третий человек добавляет невероятно важную деталь – оказывается, нужно не только уметь меняться но и быть внутренне готовым к изменением. Один человек уже не кивает, а утверждающе трясет указательным пальцем — он в восторге от этого дополнения: «Точно! Вот именно это я хотел сказать!». Цикл повторяется еще несколько раз, ведущий задает новые и новые вопросы, и наконец, заявляет, что это была фантастически продуктивная дискуссия (гораздо лучше тех, кто у него были раньше на эту же тему!), и он думает, что теперь мы сможем применить все это в реальной жизни.

Мне кажется, этот набор банальностей, непрерывно окружающий тебя в течение нескольких часов — не просто virtue signalling, но еще и демонстрация умения говорить на особом языке — своего рода система «свой-чужой». Во время сессий никто не ждет от тебя интеллектуальных откровений, но вот продемонстрировать свое умение свободно владеть языком господствующей культуры — необходимое условие интеграции в то или иное сообщество.

У Юрчака в «Это было навсегда, пока не кончилось» есть блестящая глава про авторитетный дискурс и гегемонию формы в позднесоветском публичном дискурсе: тогда клювым навыком партийного функционера было воспроизведение формы — особой структуры языка — а буквальный смысл произносимых слов не играл особой роли и не воспринимался никем всерьез (это очень упрощенный пересказ — я рекомендую прочитать саму книгу). Раньше я думал, что такого рода сдвиг — отличительная черта империи в упоху упадка — и свидетельство ее скорого конца — но теперь в этом не уверен.

Как siloviki мешают учиться

Одна из распространенных тем для шуток среди моих однокурсников — кто из нас является шпионом, которого снарядило в Китай правительство собственной страны?

Шутки-шутками, но иногда подозревать тебя могут вполне всерьез. Этим летом к выпускнику похожей программы (Yenching Academy в Пекинском университете) — американцу, который сейчас учится в Йеле, приходили сотрудники ФБР — ничего ужасного, обычная беседа, но все же они пытались выяснить, не завербовали ли его китайские спецслужбы. Конечно, это единичный случай, но наверняка нашлось несколько американцев, которые раздумали ехать в Китай после этого.

Похожая история и с Россией: у нас есть годовая программа для молодых профессионалов из Европы и США — Alfa Fellowship, которую спонсирует Альфа-Банк: ребята 25-35 лет приезжают в Россию, где учат язык, стажируются и погружаются в русскую культуру. Пара моих знакомых американецев, которые тоже учились в Schwarzman College, всерьез раздумывали об этой опции, т.к. изучали Россию и планировали заниматься международными отношениями — но в итоге не решились из-за опасений, что стипендия от Альфы может помешать их карьере США, если она будет связана с политикой. В итоге один сейчас на госслужбе, а другой планирует развиваться в том же направлении — уверен, год, проведенный в России, был бы очень полезен и для них, и для отношений между нашими странами.

Это к тому, что силовики во всех странах мыслят примерно одинаково. Но наши ФСБшники наверняка относятся к зарубежному опыту еще более настороженно. По крайней мере, мне трудно представить, чтобы наши органы оправдывались за свои действия в прессе, а в статье, на которую я ссылаюсь выше, есть комментарий ФБР — мол, часто студенты и сами не понимают, что были завербованы, поэтому разговоры с выпускниками — скорее профилактическая мера.

В связи c этим вспомнил, что не так давно наткнулся на забавный материал — американский журнал The Interpreter собирал деньги на то, чтобы перевести «секретные учебники» КГБ. Год назад они уже перевели несколько материалов, которые довольно давно гуляли по русскоязычному интернету. Честно говоря, там нет никаких откровений, но посмотреть на такого рода книжки всегда любопытно, так что оставлю пару ссылок.

(1) Приобретение и подготовка агентов-вербовщиков в целях разведывательного проникновения в учреждения США (на примере ряда североафриканских стран)
(2) Разоблачение подстав противника в процессе разработки лиц, представляющих разведывательный интерес
(3) Основные направления и объекты разведывательной работы за границей
(4) Использование возможностей Советского комитета по культурным связям с соотечественниками за рубежом в разведывательной работе

На лекции по сравнительному правоведению мы начали с интересного сравнения: если символ справедливости и правосудия в западной культуре — это Фемида (которая, хоть и богиня, но все же вполне антропоморфна, к тому же определяет виновного с помощью легко воспроизводимого процесса — взвешивания на весах), то в Китае аналогичную роль играет единорог Сечжи (он определяет виновного, нападая на него — воспроизвести мыслительный процесс, происходящий в голове единорога, будет непросто). Не люблю делать обобщения на основе таких мелких деталей, но трудно удержаться от замечания о том, что и правовые системы, на первый взгляд, кажутся вполне похожими на соответствующие символы.

Забавно, что никакого специфического символа, характерного для русской культуры, мне в голову не приходит — наверное, некий языческий персонаж существовал, но оказался вытеснен с распространением христианства.

Китайский диссернет

Некоторые вещи в Китае удивительно напоминают Россию — видимо, сказывается общее социалистическое прошлое. Скажем, довольно важный статусный символ для больших чиновников (да и чиновников поменьше) — это диссертация. Например, среди 25 членов Политбюро, семеро — кандидаты наук, включая и самого председателя КНР, Си Цзиньпина. Также, как и в случае российских лидеров, многие из них защищали диссертации, уже находясь «при исполнении» — Си стал кандидатом только в 2002 году, спустя много лет после того, как закончил университет — и хотя по первой специальности он инженер-химик, диссертацию он написал по правоведению. Кстати, забавный факт: Си является еще и почетным доктором СПбГУ, а Путин — почетным доктором Цинхуа, где я учусь. На официальной церемонии приветствия новых студентов, которая проходила на стадионе, президент университета посвятил этому несколько минут своего выступления, рассказывая про важность отношений между Россией и Китаем.

Отчасти желание чиновников защитить диссертацию связано с огромной ролью, которое играло формальное образование в Китае для бюрократической карьеры на протяжение практически всей его истории (через неделю-две я планирую написать большой текст про совершенно фантастическую — и малоизвестную в России — систему экзаменов, которая существовала в Китае с 7 по 20 век и была главным способом назначения на государственные должности). Другая причина — высокая конкуренция за самые престижные бюрократические позиции: сейчас лучшие выпускники чуть менее охотно идут на госслужбу, т.к. появилось много других возможностей, но еще лет 20 назд это был единственный способ сделать действительно блестящую карьеру.

Но, как мы знаем на примере России, если чиновники пишут PhD, не отрываясь от работы, это непременно порождает проблемы: например, не так давно обнаружилось, что Чэнь Цюаньго, один из членов Политбюро и глава парткома Синьцзяна, не слишком аккуратно цитировал чужие работы в своей диссертации. После этого журналисты из Financial Times нашли плагиат в работах многих чиновников высокого уровня. Но они, и Чэнь Цюаньго в том числе, по-прежнему остается членом Политбюро — было бы странно, если публикация в FT могла привести к отставке людей такого калибра.

Но когда речь не касается политиков высшего эшелона, правила могут быть довольно строги: например, известный китайский актер лишился своей степени и работы в Пекинском университете из-за плагиата (но вообще забавно, что актер работал исследователем, да?). Другая история — плагиат одной аспирантки все в том же университете, который стал основой для довольно известного судебного процесса — плагиат был найден не в самой диссертации, а в одной из статей, которые нужно опубликовать перед защитой. Университет лишил девушку степени, но потом вынужден был вернуть ее — суд признал, что университет допустил несколько процедурных нарушений.

Забавно вспоминать, как я учил испанский: тогда уже после пары занятий можно было читать простые тексты, а слова — даже те, что не похожи на знакомые языки — легко укладывались в голове. На парах по китайскому, с которых теперь начинается каждый мой день, мы всю неделю просто пытались разобраться со звуками и тонами. И когда я смотрю на иероглифы, то по-прежнему чувствую себя неграмотным крестьянином, случайно забредшим в городскую библиотеку — и страшно, и неловко в лаптях стоять на мраморном полу, но все равно не уходишь, завороженно смотришь на эти переплетения линий, за которыми явно скрывается то, чего в своем селе ты еще никогда не видал.

Всегда было интересно понять — китайский и правда сложнее, чем другие языки или так просто кажется потому, что он слишком далек от русского? Скажем, считается, что тому, для кого английский — родной язык, понадобится около 600 часов, чтобы выучить французский, 1100 часов — русский и 2200 — китайский. Но понятно, что часы зависят от точки отсчета, в данном случае — от родного языка.

Оказывается, если не обращать внимания на письменность, китайский — в числе самых простых языков мира, т.к. грамматика там почти отсутствует. При этом интуитивно кажется, что существование сложных языков в принципе эволюционно невыгодно — дольше передавать тот же объем информации, да и в детстве придется потратить слишком много времени на изучение (хотя мне пришла в голову и обратная гипотеза: если язык очень сложный, то его изучение в детстве стимулирует интеллектуальное развитие, что дает эволюционное преимущество популяции — также как билингвальность, по данным некоторых исследований, делает детей умнее).

Но очевидной метрики для измерения сложности не существует. Скажем, если в языке всего 10 звуков, то с фонетической точки зрения он будет очень простым, но слова там будут гораздо длиннее, чем в языке с 30 звуками. А исключения из правил в языке (например, нерегулярные формы в английском — множественное число mice вместо mouses) обычно короче тех, что образованы по правилам — это позволяет чуть-чуть ускорить коммуникацию. Кроме того, если язык сложнее, он может позволять доносить более тонкие оттенки смысла — и непонятно, какая из характеристик — скорость или точность — более полезна с эволюционной точки зрения.

Есть еще и очень красивая гипотеза маятниковых изменений грамматики: язык развивается от простой, изолирующей, грамматики (где существуют только правила относительно порядка слов в предложении), к сложной системе с падежами, склонениями и спряжениями. Когда пиковая точка достигнута, язык снова начинает упрощаться. Китайский — как раз пример изолирущего языка, а русский, со всей его сложной грамматикой, сейчас движется в сторону ее упрощения: например, раньше люди говорили «Я не читал этой книги», а теперь скорее скажут «Я не читал эту книгу» — лично мне вторая форма и правда кажется более привычной.