ДИКАЯ УТКА ШАУБЮНЭ ТОМАС ОСТЕРМАЙЕР
после премьеры в Авиньоне премьера в Берлине, открытие сезона, вчера был слет публики, рядом с нами периодически посапывал Мануэль Бруг, был Саймон Макберни и многие другие люди театра.
Очень хорошие актерские работы, олдскульный спектакль, постановка довольно безобидная, на мой взгляд. Советую смотреть.
@art_insiders
после премьеры в Авиньоне премьера в Берлине, открытие сезона, вчера был слет публики, рядом с нами периодически посапывал Мануэль Бруг, был Саймон Макберни и многие другие люди театра.
Очень хорошие актерские работы, олдскульный спектакль, постановка довольно безобидная, на мой взгляд. Советую смотреть.
@art_insiders
❤2😁2
Forwarded from РОМА ВОДИТЕЛЬ ПАРОМА (Rоman Dolzhanskiy)
«ДИКАЯ УТКА»,
«Шаубюне ам Ленинер плац», постановка Томаса Остермайера
Сцены, о которой писали критики после премьеры нового спектакля Томаса Остермайера на Авиньонском фестивале — в которой немного похожий на пастора ибсеновский «правдоруб» Верле-младший выходил к публике и затевал интерактивный диспут о супружеской верности — в «чистовой» берлинской версии не оказалось. (Остался, правда, другой эпизод, в котором Экдал-младший, великолепно сыгранный Штефаном Штерном, проникает через «четвертую стену» со своей старой электрогитарой, напоминающей ему, истеричному неудачнику, о бунтарской, наверное, юности.) Возможно, оно и к лучшему: «Дикая утка» — олдскульный, как нынче выражаются, драматический спектакль, в котором действие опытной и знающей вкус к тонкостям режиссерской рукой наращено на текст пьесы Ибсена (хоть бы и умело подправленной под сегодняшние данности), а главные ставки сделаны на внятные, тщательно и с вниманием к деталям выстроенные актерские работы. И эти ставки в очень хорошей труппе «Шаубюне» убедительно выигрывают. Так что интерактив вряд ли бы уместился в эту надежную систему. Которая, добавлю, в наши дни в Берлине (как и много где еще) уже превратилась в почти что раритет и у «повесточной» критики и публики (не спрашивайте, что это значит, но вы меня поняли) вызывает снисхождение и ухмылку. В общем, когда я читал про авиньонский интерактив, я, конечно, вспомнил «Врага народа», этапный спектакль Остермайера по другой великой пьесе Генрика Ибсена. И правильно вспомнил. «Дикая утка» не столь возбуждающе радикальна, но с объездившим, кажется, весь мир «Врагом..» она образует очевидную дилогию. Такую, в которой спектакли не рифмуются, а наглядно спорят — поверх разделяющих их тринадцати лет. («Врага», кстати в 2012 году тоже «обкатывали» в июльском Авиньоне, а выпускали в сентябре в Берлине.) Спектакль о докторе Стокмане говорил о том, что ложь разрушает жизнь общества. В «Дикой утке» Томас Остермайер, избегая прямолинейных деклараций, показывает, как правда не спасает, но разрушает человеческую жизнь. Собственно говоря, главным дискуссионным изменением ибсеновской конструкции стало то, что ибсеновская Хедвиг «постарела» на важные, решающие в юности пять лет — у Ибсена она еще подросток, а в «Шаубюне» семнадцатилетняя девушка. В оригинале самоубийство ребенка выглядит ужасной трагедией, вина за которую лежит на обществе, построенном на лжи. Томас Остермайер, безусловно, относится к строгим критикам социума, но сегодняшнего, такого, где каждый отвечает за свои решения сам. Хедвиг в новой берлинской «Дикой утке» оказывается молодой политической активисткой,
пишущей статьи о феминизме и колониализме и мечтающей о карьере журналистски. Открытие тайны ее рождения — настоящим отцом, как мы помним, является богач, у Остермайера похожий на итальянского мафиози, любовницей которого была мать девушки — здесь не причина смерти, а, скорее, решающий импульс, доводящий разочарование до ощущения невозможности жизни. Конечно, ибсеновский ключевой образ живущей на чердаке «дикой утки», таинственной, обреченной пленницы в этом спектакле, по сравнению с первоисточником, теряет силу. Весь этот странный сад с сухими деревьями, открывающийся на поворотном круге как «изнанка» захламленной, обшитой старомодными деревянными панелями квартиры Экдала, у Остермайера оказывается неотменимым «довеском» к интересно смастеренной драматической конструкции. Возможно, такова цена за возможность поговорить про «сегодня». В финале добившийся смертоносной правды Грегорс Верле в оцепенении сидит у белой стены, под стекающей кляксой крови Хедвиг. И тут ты понимаешь, что, может быть, важнейшими строчками пьесы был его обмен репликами с отцом: «Что ты хочешь?» — «Я хочу придать своей жизни смысл.» — «И что потом?»
«Шаубюне ам Ленинер плац», постановка Томаса Остермайера
Сцены, о которой писали критики после премьеры нового спектакля Томаса Остермайера на Авиньонском фестивале — в которой немного похожий на пастора ибсеновский «правдоруб» Верле-младший выходил к публике и затевал интерактивный диспут о супружеской верности — в «чистовой» берлинской версии не оказалось. (Остался, правда, другой эпизод, в котором Экдал-младший, великолепно сыгранный Штефаном Штерном, проникает через «четвертую стену» со своей старой электрогитарой, напоминающей ему, истеричному неудачнику, о бунтарской, наверное, юности.) Возможно, оно и к лучшему: «Дикая утка» — олдскульный, как нынче выражаются, драматический спектакль, в котором действие опытной и знающей вкус к тонкостям режиссерской рукой наращено на текст пьесы Ибсена (хоть бы и умело подправленной под сегодняшние данности), а главные ставки сделаны на внятные, тщательно и с вниманием к деталям выстроенные актерские работы. И эти ставки в очень хорошей труппе «Шаубюне» убедительно выигрывают. Так что интерактив вряд ли бы уместился в эту надежную систему. Которая, добавлю, в наши дни в Берлине (как и много где еще) уже превратилась в почти что раритет и у «повесточной» критики и публики (не спрашивайте, что это значит, но вы меня поняли) вызывает снисхождение и ухмылку. В общем, когда я читал про авиньонский интерактив, я, конечно, вспомнил «Врага народа», этапный спектакль Остермайера по другой великой пьесе Генрика Ибсена. И правильно вспомнил. «Дикая утка» не столь возбуждающе радикальна, но с объездившим, кажется, весь мир «Врагом..» она образует очевидную дилогию. Такую, в которой спектакли не рифмуются, а наглядно спорят — поверх разделяющих их тринадцати лет. («Врага», кстати в 2012 году тоже «обкатывали» в июльском Авиньоне, а выпускали в сентябре в Берлине.) Спектакль о докторе Стокмане говорил о том, что ложь разрушает жизнь общества. В «Дикой утке» Томас Остермайер, избегая прямолинейных деклараций, показывает, как правда не спасает, но разрушает человеческую жизнь. Собственно говоря, главным дискуссионным изменением ибсеновской конструкции стало то, что ибсеновская Хедвиг «постарела» на важные, решающие в юности пять лет — у Ибсена она еще подросток, а в «Шаубюне» семнадцатилетняя девушка. В оригинале самоубийство ребенка выглядит ужасной трагедией, вина за которую лежит на обществе, построенном на лжи. Томас Остермайер, безусловно, относится к строгим критикам социума, но сегодняшнего, такого, где каждый отвечает за свои решения сам. Хедвиг в новой берлинской «Дикой утке» оказывается молодой политической активисткой,
пишущей статьи о феминизме и колониализме и мечтающей о карьере журналистски. Открытие тайны ее рождения — настоящим отцом, как мы помним, является богач, у Остермайера похожий на итальянского мафиози, любовницей которого была мать девушки — здесь не причина смерти, а, скорее, решающий импульс, доводящий разочарование до ощущения невозможности жизни. Конечно, ибсеновский ключевой образ живущей на чердаке «дикой утки», таинственной, обреченной пленницы в этом спектакле, по сравнению с первоисточником, теряет силу. Весь этот странный сад с сухими деревьями, открывающийся на поворотном круге как «изнанка» захламленной, обшитой старомодными деревянными панелями квартиры Экдала, у Остермайера оказывается неотменимым «довеском» к интересно смастеренной драматической конструкции. Возможно, такова цена за возможность поговорить про «сегодня». В финале добившийся смертоносной правды Грегорс Верле в оцепенении сидит у белой стены, под стекающей кляксой крови Хедвиг. И тут ты понимаешь, что, может быть, важнейшими строчками пьесы был его обмен репликами с отцом: «Что ты хочешь?» — «Я хочу придать своей жизни смысл.» — «И что потом?»
👍2❤1