Шеф Шаров

Преподобный Ефрем Сирин ставит рядом две силы — смирение и гордость — и показывает, что одна поднимает даже падшего, а другая валит даже стоящего:
«Смирение и грешников возводит к совершенству, а гордость и совершенных доводит до порока».
И ещё — словно вынимает из гордости «источник» всей грязи:
«Гордость — кладезь, из которого течёт всё худое».
Если гордость — кладезь, то глуповская Комиссия по благоустройству нравов была прямо-таки водокачкой: качали худое круглосуточно и распределяли по домам под видом «общественной пользы».
Паисий Святогорец, впрочем, предупреждает и о более тонком — о скрытой гордости, которая умеет прятаться под скромностью, под «неприметностью», под «я ничего…»:
«Скрытая гордость очень коварна и потому с трудом поддаётся исцелению. Чтобы от неё избавиться, нужно возгнушаться собой. Также, если ты даёшь другим право делать тебе замечания, то этим тоже себе помогаешь, потому что скрытая гордость выходит наружу, становится явной, а затем постепенно исчезает».
Это особенно невыносимо для глуповского человека: дать право делать замечания! Да ведь он тогда перестанет быть центром мира! А между тем, вся духовная жизнь начинается именно там, где человек перестаёт быть собственной святыней.
И вот тут полезно вспомнить ещё одну мысль Ефрема Сирина — беспощадную к самодовольству:
«Кто любит гордыню, тот ненавидит Бога».
Слова тяжёлые — и потому уездным людям неприятные: у них «Бог в душе», а гордыня — «ну, характер такой». Но духовная арифметика не знает обходных путей: либо поклонение Богу, либо поклонение себе.
Что же делать, если город, учреждение и сердце устроены по глуповскому образцу? Святитель Игнатий предлагает лекарство, которое для нашей показной добродетели — как горчица на воспалённый глаз: делать добро не на публику, не ради аплодисментов, не ради «репутации», а ради Бога — и скрывать это:
«Чтоб отвратить от себя страшный яд, сообщаемый фарисейской закваской, будем, по завещанию Евангелия (см. Мф. 6), стараться об исполнении Божиих заповедей единственно для Бога, скрывая со всей тщательностью это исполнение от тлетворных взоров человеческих».
А святитель Николай Сербский добавляет ещё одну практику — почти бытовую, но в ней есть духовная сталь: забывать о собственных заслугах так, будто их и не было (потому что гордость питается именно памятью о них, как мышь — зерном):
«Как можно скорее предавай забвению свои заслуги и труды. Стыдно тебе, если пчела и муравей превзойдут тебя в этом. Плод гордости за свои заслуги — злоба, ссоры и вражда между людьми, а за ними — неизбежное чувство ненужности и отчаяние» (из наставлений).
И тогда — возможно — уездный человек впервые перестанет надуваться и впервые вдохнёт. Потому что, как говорит Паисий, гордость «потребляет весь духовный кислород, предназначенный душе»:
«Гордость — самая страшная духовная болезнь. Она как пиявка, если пиявка присосётся, то начинает пить кровь. Так и гордость высасывает у человека всю кровь. Вызывает духовное удушье, потому что гордость потребляет весь духовный кислород, предназначенный душе».
В Глупове, конечно, на такие слова ответили бы постановлением: «Кислород распределять согласно штатному расписанию». Но душа не живёт по расписанию. Она либо смиряется — и оживает, либо гордится — и умирает, иногда даже с фанфарами.
И потому вся глуповская история, вся эта комедия чинопочитания и самообожания, сводится к древнему, как мир, предупреждению, которое не нуждается в комиссийных резолюциях:
«Погибели предшествует гордость, и падению — надменность» (Притч. 16:18, цитируется в проповеди «О гордости»).
А если кому-то кажется, что это сказано «вообще», «в абстракции», «не про нас», — значит, игла уже рядом. И шар уже готов.

🔥5

1.03K views19:57