Разфиксация получилась😎

С добрым утром!😜😜😜

С Рождеством Христовым!!!❤️❤️🖐🖐❤️❤️

Щи Годуновские… Мой авторский рецепт. Скоро на всех моих каналах Шеф Шаров.

Шаровский борщ на солонине и запеченных овощах.

Страсти генерального штаба.
В одном весьма благоустроенном уездном месте (назовём его — по старой, проверенной привычке — Глупов, да не обидится никто: обижаются ведь всегда те, кто уверен, что к нему-то это никак не относится) существовало учреждение, которое именовалось «Комиссия по благоустройству нравов». Учреждение было солидное: печати — круглы, подписи — витиеваты, лица — надуты, как будто каждому из них персонально доверили держать небо на подпорках.
Председатель Комиссии, человек не столько злой, сколько уверенный, что мир создан специально под его китель, начинал всякое заседание с одного и того же: требовал уважения к порядку и, не моргнув глазом, объяснял подчинённым, что смирение — вещь полезная, но исключительно для подчинённых. И тут же, как по нотам, в воздухе распускалась та самая «фарисейская закваска», от которой потом не отмыться ни мылом, ни протоколом.
Ибо гордость — не просто чванство на выданье, не одна лишь привычка оттопыривать губу. Это целое внутреннее государство, со своим «генеральным штабом», казармой для страстей и складом самооправданий. Святитель Игнатий (Брянчанинов) определяет её без дипломатических смягчений, будто снимает с человека мундир и показывает, что под ним:
«Гордость — страсть гордости: презрение ближнего, предпочтение себя всем, дерзость, омрачение, дебелость ума и сердца, пригвождение их к земному, хула, неверие, прелесть, лжеименный разум, непокорность Закону Божию и Церкви, последование своей плотской воле; чтение книг еретических, развратных и суетных, неповиновение властям, колкое насмешничество, оставление христоподражательного смирения и молчания, потеря простоты, потеря любви к Богу и ближнему, ложная философия, ересь, безбожие, невежество, смерть души».
Сказано — и будто протокол составлен на целый город, где каждый пункт можно поставить напротив какой-нибудь физиономии из Комиссии. Особенно же любопытен оборот про «омрачение» и «дебелость ума и сердца»: у нас в Глупове это считалось признаком зрелости. Чем толще ум — тем труднее ему сомневаться. Чем «пригвождённее к земному» сердце — тем спокойнее начальству: не улетит в какие-нибудь, прости Господи, «помышления духовные».
А между тем, гордость — штука не шумная; она умеет ходить на цыпочках и говорить благочестивым голосом. Её можно принять за «характер», за «принципиальность», за «чувство собственного достоинства» — и только потом обнаружить, что под этим достоинством, как под ковром, спрятана мерзость самопоклонения. Святитель Игнатий не оставляет нам лазейки для самообмана:
«Самомнение и гордость, в сущности, состоят в отвержении Бога и в поклонении самому себе. Они — утончённое, труднопонимаемое и трудноотвергаемое идолопоклонство».
Вот почему наш Председатель так любил слова «служение» и «долг»: произносишь их — и кажется, будто кадишь не Богу, а собственной важности. Глуповские чиновники, впрочем, были людьми практическими: на всякое «покаяние» у них имелась инструкция, а на всякую «милость» — смета. Но гордость, как выясняется, не терпит ни покаяния, ни милости не потому, что они неудобны, а потому, что они разрушительны для её главного сооружения — иллюзии совершенства:
«Гордость есть смерть души в духовном отношении: душа, объятая гордостью, не способна ни к смирению, ни к покаянию, ни к милости, ни к какому-либо помышлению и чувству духовным, доставляющим живое познание Искупителя и усвоение Ему».
Это «смерть души» в Глупове называли иначе: «твёрдая жизненная позиция». Человек делался каменным — и гордился тем, что окаменел. А ведь святитель описывает итог горделивого устройства без всякого литературного украшательства, как врач — диагноз:
«Гордый чужд богопочитания, чужд страха Божия, уважения к Закону Божию и гражданскому, чужд уважения к ближнему, к его пользам, благосостоянию, к самой жизни, чужд самопознания, чужд добродетели, враг и злодей человекам и себе. Он способен ко всем беззакониям, как бы имеющий на совершение их какое-то особенное право. Гордый — это человек с окаменевшим сердцем и с умом демонским».

Ум демонский — это как раз тот ум, который умеет обосновать всё. В Глупове он особенно ценился: на нём держались и отчёты, и интриги, и тонкая наука «как быть правым при любых обстоятельствах». Отсюда — и особая любовь к осуждению: ведь осуждение делает другого ниже, а себя — выше, то есть обслуживает гордость напрямую, не требуя труда.
И вот тут преподобный Серафим Саровский будто подслушал глуповские разговоры на лавочках и вынес им приговор, простой и обидный:
«Отчего мы осуждаем братии своих? Оттого, что не стараемся познать самих себя. Кто занят познанием самого себя, тому некогда замечать за другими. Осуждай себя — и перестанешь осуждать других».
Но в Глупове познавать себя считалось занятием подозрительным: ещё, чего доброго, обнаружишь в себе не начальника вселенной, а грешника. А это уже опасно — может пошатнуть служебную бодрость. Поэтому осуждали ближних с особым усердием и даже с оттенком благочестия: мол, «мы-то печёмся о нравственности». Святитель Игнатий показывает, чем это пахнет на самом деле:
«Ненависти к ближнему предшествует осуждение его, уничижение, злословие, презрение к нему, иначе — гордость».
Сначала — «уничижение», потом — «презрение», а там и ненависть, и всё это под видом заботы о порядке. Так в уездных местах строят духовную геенну на общественных началах.
Преподобный Паисий Святогорец называет гордость прямо военным термином — и это удивительно точно для всяких комиссий и штабов:
«Гордость — это генеральный штаб всех страстей. Поражая гордость, ты поражаешь все страсти, и в сердце приходят смирение и любовь».
Глуповские люди, конечно, тоже любили слово «штаб», но понимали его иначе: штаб — чтобы командовать, а не чтобы сдавать оружие. Между тем, Паисий показывает и технику, и физику этой страсти — будто объясняет, почему в душе перестаёт «проводить»:
«Гордый отделён от Бога, потому что гордость — плохой проводник, изолятор, не пропускающий Благодать Божию и отделяющий нас от Бога».
Какой же это портрет для нашего века проводов, изоляций и коротких замыканий! У гордого всё вроде бы соединено: связи, знакомства, должности, лайки, похвалы, печати… Но благодать не проходит: стоит изолятор. И чем толще слой самолюбования, тем надёжнее изоляция.
А когда изоляция становится полной, человек начинает жить в собственной фантазии о «достоинствах» — и уже не видит, что болен. Святитель Игнатий описывает это состояние как коллективную слепоту, из которой и рождается мысль: «Искупитель — лишнее»:
«Гордость и самомнение, исходатайствовав падение и погибель человечеству, не видят и не сознают падения в природе человеческой: они видят в ней одни достоинства, одни совершенства и изящества; самые недуги душевные, самые страсти почитают доблестями. Такой взгляд на человечество делает мысль об Искупителе совершенно излишней и чуждой».
Вот вам и глуповское «мы люди достойные»: страсти — «доблести», пороки — «характер», самолюбие — «самоуважение». И всё это торжествует до первого укола.
Святитель Николай Сербский (Велимирович) даёт образ, в котором глуповская надутность слышится буквально — шуршит, надувается, готовится лопнуть:
«Гордость — как надутый шар, который лопается от одного прикосновения иглы. От малейшего укола гордость превращается в отчаяние» (из книги «Ты нужен Богу. Слова и наставления»).
И правда: стоит кому-то не так посмотреть, не так поклониться, не так упомянуть — и гордый уже не гордый, а униженный, оскорблённый, «в отчаянии». Это и есть хрупкость «величия», построенного на воздухе.
Но ещё страшнее то, что гордость выдувает из человека смысл, как сквозняк — тепло. Святитель говорит об этом как о духовной пустоте:
«Ничто не делает нас перед людьми такими пустыми и перед Богом столь недостойными, как гордость. … Гордость — это широкое окно, через которое быстро выветриваются все наши заслуги и все добрые дела» (проповедь «О гордости»).
В Глупове окна любили — большие, парадные. Только вот через эти окна выветривалось именно главное: любовь, простота, милость. Оставались заслуги — но уже без жизни, без благодати: одни вывески.