This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
Любовь человека — это не следствие извне, но причина, вызревающая изнутри.
Это не ответ на достоинства другого, а мысли, обращенные к собственной глубине. Подлинная любовь являет себя как свойство сознания и души, как особый, широкий способ ориентации в мире.
Это — широта восприятия, при которой взгляд перестает дробиться на частное и случайное, но обретает способность удерживать целое.
Напротив, он восходит к ней — медленно и осознанно, словно раскрывая в себе давно забытый, но фундаментальный дар.
Такая любовь не является функцией от объекта, не зависит от другого.
Она пробуждается не потому, что был встречен некто исключительный; она пробуждается — как свидетельство избытка, как внутренняя сила, не требующая внешних гарантий. Это способность сердца, которая открывается самостоятельно, подобно тому, как распускается цветок — не по чьей-то указке, а в силу своей внутренней природы.
И потому она по своей сути не может быть ограничена одним человеком.
Если это качество в человеке пробудилось, оно становится универсальным принципом его отношений с реальностью, с другими, с самим собой.
Оно либо есть — какнеустранимая оптика, как форма бытия, — и тогда оно обращено ко всем. Или его нет. В этом её безжалостная и величественная простота.
Либо человек приходит в терапию и через долгий и непростой путь пытается залатать дыру в том месте, где должна была быть та первичная любовь- тот мир, который погружал бы в это чувство.
Это не ответ на достоинства другого, а мысли, обращенные к собственной глубине. Подлинная любовь являет себя как свойство сознания и души, как особый, широкий способ ориентации в мире.
Это — широта восприятия, при которой взгляд перестает дробиться на частное и случайное, но обретает способность удерживать целое.
Человек, обладающий ею, не падает в любовь, как в пропасть, повергаясь в смятение от встречи с с другим.
Напротив, он восходит к ней — медленно и осознанно, словно раскрывая в себе давно забытый, но фундаментальный дар.
Такая любовь не является функцией от объекта, не зависит от другого.
Она пробуждается не потому, что был встречен некто исключительный; она пробуждается — как свидетельство избытка, как внутренняя сила, не требующая внешних гарантий. Это способность сердца, которая открывается самостоятельно, подобно тому, как распускается цветок — не по чьей-то указке, а в силу своей внутренней природы.
И потому она по своей сути не может быть ограничена одним человеком.
Если это качество в человеке пробудилось, оно становится универсальным принципом его отношений с реальностью, с другими, с самим собой.
Оно либо есть — как
Либо человек приходит в терапию и через долгий и непростой путь пытается залатать дыру в том месте, где должна была быть та первичная любовь- тот мир, который погружал бы в это чувство.
Media is too big
VIEW IN TELEGRAM
Всем мир !
Почему в одной и той же семье разные по характеру и личностному развитию дети?
Ответ в видео
Почему в одной и той же семье разные по характеру и личностному развитию дети?
Ответ в видео
Media is too big
VIEW IN TELEGRAM
Лет 8 назад писала об этом «Как муж и жена выбирают друг друга», 5 лет назад проводила семинар на эту тему .
Готовлюсь к повтору семинара )
А пока предлагаю видео
Готовлюсь к повтору семинара )
А пока предлагаю видео
Любая связь начинается с простого:
«я здесь».
Эта фраза кажется легче воздуха. Но в реальности она весит больше, чем многие признания, обещания и ритуалы привязанности.
«Я здесь» — это древний жест, который психика узнаёт без перевода.
Это то, с чего когда-то начиналась каждая встреча младенца с миром: присутствие Другого, который способен удерживать, выдерживать, откликаться.
Когда мы произносим «я здесь» — искренне, без защиты голосом, — мы не информируем.
Мы предъявляемся.
Мы соглашаемся быть доступными в ту секунду, когда другой пытается нас почувствовать.
Мы временно отказываемся от брони роли, от привычной дистанции, от своей хорошо выстроенной внутренней архитектуры.
В психоанализе присутствие — не фигура речи.
Это особый тип контакта, который создаёт пространство, где возможна работа, понимание, изменение.
Говоря «я здесь», человек подтверждает:
— я включён,
— я способен воспринимать,
— во мне есть место, куда может прийти твой голос, твой опыт, твоя тревога.
И это всегда риск.
Присутствие — не нейтральная территория.
Оно требует, чтобы мы выдерживали то, что к нам обращено.
Иногда — боль другого.
Иногда — его ожидание.
Иногда — его молчание, которое звучит громче любой речи.
Связь начинается там, где возникает эта точка присутствия.
Всё остальное — слова, формы, ритуалы — лишь надстройки.
Если нет «я здесь», то никакая близость не удержится.
Если оно есть — даже самая сложная история может начаться заново.
И иногда, чтобы восстановить связь — с другим, с собой, с миром — нужно только одно.
Перестать прятаться.
И произнести это тихое, но решающее:
«я здесь».
Doctor Safiya
Эта фраза кажется легче воздуха. Но в реальности она весит больше, чем многие признания, обещания и ритуалы привязанности.
«Я здесь» — это древний жест, который психика узнаёт без перевода.
Это то, с чего когда-то начиналась каждая встреча младенца с миром: присутствие Другого, который способен удерживать, выдерживать, откликаться.
Когда мы произносим «я здесь» — искренне, без защиты голосом, — мы не информируем.
Мы предъявляемся.
Мы соглашаемся быть доступными в ту секунду, когда другой пытается нас почувствовать.
Мы временно отказываемся от брони роли, от привычной дистанции, от своей хорошо выстроенной внутренней архитектуры.
В психоанализе присутствие — не фигура речи.
Это особый тип контакта, который создаёт пространство, где возможна работа, понимание, изменение.
Говоря «я здесь», человек подтверждает:
— я включён,
— я способен воспринимать,
— во мне есть место, куда может прийти твой голос, твой опыт, твоя тревога.
И это всегда риск.
Присутствие — не нейтральная территория.
Оно требует, чтобы мы выдерживали то, что к нам обращено.
Иногда — боль другого.
Иногда — его ожидание.
Иногда — его молчание, которое звучит громче любой речи.
Но есть и другая сторона.
«Я здесь» — это не только жест к другому.
Это редкий момент, когда мы обнаруживаем себя самих:
я не растворён в рутине,
не рассыпан в тревоге,
не укрыт за скоростями.
Я доступен собственному опыту.Связь начинается там, где возникает эта точка присутствия.
Всё остальное — слова, формы, ритуалы — лишь надстройки.
Если нет «я здесь», то никакая близость не удержится.
Если оно есть — даже самая сложная история может начаться заново.
И иногда, чтобы восстановить связь — с другим, с собой, с миром — нужно только одно.
Перестать прятаться.
И произнести это тихое, но решающее:
«я здесь».
Doctor Safiya
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
В психоанализе есть одна точная аксиома:
мы вступаем в отношения не с человеком, а с конфигурацией своих внутренних объектов.
Фэйрберн сказал бы — с интернализованными фигурами, которые когда-то были нашими родителями, а затем поселились внутри, чтобы диктовать стиль нашей любви.
Кляйн уточнила бы: мы выбираем партнёра так, чтобы бессознательно примирить свои «хорошие» и «плохие» внутренние объекты — те самые расщеплённые фрагменты ранней материнской фигуры.
И потому влюблённость всегда двуслойна.
На поверхности — форма: привлекательность, юмор, лёгкая совпадаемость ритмов.
Но под поверхностью — глубинная тяга к повторению с надеждой на исцеление: желание сыграть старую драму так, чтобы конечная нота наконец перестала быть болью.
Пример.
Человек, чьё детство прошло в холодной атмосфере, ищет партнёра, чьё тепло кажется спасением. Но кляйнианская «параноидно-шизоидная позиция» шепчет своё: близость опасна, тепло — ненадёжно, любовь — источник возможной потери. И потому он притягивается и отталкивается одновременно: встреча с добрым объектом активирует память плохого.
Пример.
Тот, кто рос среди вспышек и непредсказуемости, выбирает «живого», импульсивного человека. Первое время это звучит как свобода. Но вскоре внутренний ребёнок снова слышит шаги хаоса — того самого внутреннего объекта, который он давно прячет. Фэйрберн назвал бы это «возвращением отвергнутого объекта» — внутреннего гостя, которого мы вытесняем, но который всё равно ведёт нас за руку.
Один психотерапевт рассказывал :
«На поверхности — тепло, юмор, разговоры, которые не заканчиваются. Но под этой поверхностью — наш общий труд: мы оба, каждый по своей формуле, перерабатывали ранние дефициты. Наш союз стал чем-то вроде кляйнианского перехода в депрессивную позицию — когда другой перестаёт быть проекцией наших страхов и становится реальным человеком, целостным, несовершенным, живым»
По сути, мы женимся на внутренних объектах, которые ищут разрешения, а не на реальных людях. В браке встречаются не только два «я», но и два семейных призрака — наборы ранних любовей, потерь, расщеплений и надежд.
И дальше происходит решающее:
Потому что брак всегда — не только выбор света,
но и встреча с тенью, которая давно живёт внутри вас и, наконец, получает шанс быть преобразованной.
Doctor Safiya
мы вступаем в отношения не с человеком, а с конфигурацией своих внутренних объектов.
Фэйрберн сказал бы — с интернализованными фигурами, которые когда-то были нашими родителями, а затем поселились внутри, чтобы диктовать стиль нашей любви.
Кляйн уточнила бы: мы выбираем партнёра так, чтобы бессознательно примирить свои «хорошие» и «плохие» внутренние объекты — те самые расщеплённые фрагменты ранней материнской фигуры.
И потому влюблённость всегда двуслойна.
На поверхности — форма: привлекательность, юмор, лёгкая совпадаемость ритмов.
Но под поверхностью — глубинная тяга к повторению с надеждой на исцеление: желание сыграть старую драму так, чтобы конечная нота наконец перестала быть болью.
Пример.
Человек, чьё детство прошло в холодной атмосфере, ищет партнёра, чьё тепло кажется спасением. Но кляйнианская «параноидно-шизоидная позиция» шепчет своё: близость опасна, тепло — ненадёжно, любовь — источник возможной потери. И потому он притягивается и отталкивается одновременно: встреча с добрым объектом активирует память плохого.
Пример.
Тот, кто рос среди вспышек и непредсказуемости, выбирает «живого», импульсивного человека. Первое время это звучит как свобода. Но вскоре внутренний ребёнок снова слышит шаги хаоса — того самого внутреннего объекта, который он давно прячет. Фэйрберн назвал бы это «возвращением отвергнутого объекта» — внутреннего гостя, которого мы вытесняем, но который всё равно ведёт нас за руку.
Один психотерапевт рассказывал :
«На поверхности — тепло, юмор, разговоры, которые не заканчиваются. Но под этой поверхностью — наш общий труд: мы оба, каждый по своей формуле, перерабатывали ранние дефициты. Наш союз стал чем-то вроде кляйнианского перехода в депрессивную позицию — когда другой перестаёт быть проекцией наших страхов и становится реальным человеком, целостным, несовершенным, живым»
По сути, мы женимся на внутренних объектах, которые ищут разрешения, а не на реальных людях. В браке встречаются не только два «я», но и два семейных призрака — наборы ранних любовей, потерь, расщеплений и надежд.
И дальше происходит решающее:
либо эти внутренние объекты разрушают союз, повторяя старую историю,
либо двое выдерживают собственные тени — и тогда отношения становятся тем, что Фэйрберн называл «новой эмоциональной средой»,
и тем, что Кляйн считала зрелым итогом внутренней работы:
способностью любить без уничтожения и бояться без бегства.Потому что брак всегда — не только выбор света,
но и встреча с тенью, которая давно живёт внутри вас и, наконец, получает шанс быть преобразованной.
Doctor Safiya
О мужском внутреннем стержне, структуре и вертикали — о чем речь и как это формируется, то, что так привлекательно для женщин
Doctor Safiya
Doctor Safiya