Вы помните, как начинается Евангелие от Матфея?

С перечисления имён, которое многим кажется скучным. Оно — для того, чтобы подчеркнуть, что Иисус — наследник Давида. Я вспоминаю об этом, когда сталкиваюсь с любой родословной — сплошное перечисление имён и дат. Попытка обратиться к прошлому, чтобы узнать что-то о себе настоящем.

Хотя логичнее просто посмотреть в зеркало.

«К. что-то скрывает»

— это моя первая персональная выставка. Или первый экспериментальный проект о том, что некоторые вещи не передаются по наследству.

Память не архивируется. Она не складывается в папку, не оцифровывается, не хранится в фонде с инвентарным номером. Она умирает вместе с человеком — и всё, что остаётся после, — контур. Слепок. Документальная кожа.

Между мной и женщиной, которой посвящена выставка, — три поколения, сто лет и Коломна. Она жила на Средней Подьяческой улице и ходила по тем же улицам, что и я. Я училась на канале Грибоедова, 123 — практически напротив её дома.

Её зовут Олимпиада. Она бежала из Польши в Петроград, не знала русского языка, была неграмотной. Работала на фабрике «Скороход», рожала детей, судилась, вступала в партию — и не оставила ни одного слова от себя.

В работе над проектом я обращаюсь к идее государственного архива как инструмента институционального учёта и контроля. В нём фиксируются те моменты жизни человека, которые государство сочло необходимым учесть: рождение, брак, суд, смерть. Всё остальное содержание частной жизни остаётся за пределами документа. Архив не хранит человека, он хранит его контур, факт того, что человек был. Мы наследуем не память, а этот факт, и должны сами решать, что с этим делать.

«К. что-то скрывает» выстраивается как пространство перехода между документом и человеком, которого он призван удостоверять. Архив становится здесь полупроницаемой мембраной между частной историей и её государственной фиксацией.

Места захоронения всех, о ком рассказывает эта выставка, неизвестны.

——

Адрес: пространство «Где бабуля?», Средняя Подьяческая улица, 15
Часы работы: 10:00-21:00

Мысль не новая и не моя, но мне нравится находить ей подтверждения.
Даже лучшее современное кино навсегда останется средним по сравнению с привычным классическим, потому что актеры перестали потеть. Это некоторое упрощение, и развернуть его следует в сторону стерильности визуального ряда вообще — интерьеры выглядят так, будто в них никто никогда не жил, автомобили так, будто на них никогда не ездили, драконы так, будто они никогда не болели педикулезом, а люди так, будто их выписали из дорогого секс-шопа.

Стерилизация западной части человечества, о которой так много говорили в своих хрустальных пещерах рептилоиды-технократы, свершилась на уровне массовой культуры, и была она произведена визуальными цифровыми ножницами — чик-чик, и нет секса. Если актеры в кадре не потеют, их невозможно сопоставить с реальными людьми, они не вызывают никакой ассоциации с половым взаимодействием, даже если на экране будут показывать половые органы. Обеззараженные манекены не могут быть сексуальными. Но они не могут и по-настоящему драться, не могут страдать, не могут заразительно смеяться и вообще не могут рождать сопереживание в зрителе.

Вот как выглядел герой Мартина Шина в отеле еще до того как отправился в смертоносные джунгли. Он просто сидел и бухал, все круги ада у него впереди, в открывающей сцене “Апокалипсис сегодня” герой всего-навсего выходит из запоя.

Герой Аль Пачино еще не обезумел от кокаина и денег, он работает посудомойкой, но сколько в нем жизни! Можно сказать, что это великий Пачино — ну да, но это так же великий человеческий пот, через который мы чувствуем общечеловеческое родство с персонажем.

Водители грузовиков — и Рой Шайдер главный из них — выглядят вот так еще до того как столкнутся со смертельной опасностью. Они даже не расселись по кабинам, никто пока не умер.

А вот как выглядит Гарик Харламов, простите Одиссей в разгар величайшего приключения в истории человечества, проводя годы в полном обмундировании под палящим солнцем. Как пластмассовый щенок он выглядит.

Так же выглядит герой Джона Хэмма, который уже пережил череду событий, изменивших и жизнь, и судьбу, и личность. Ну, мазнули каким-то говном под глазом, и нормально — герой!

А помните Джина Хэкмена во “Французском связном” или в “Разговоре”? Он был там настолько близок бытово, что даже и нелеп — сейчас смотришь и не понимаешь, то ли это супергерой, то ли охранник из МФЦ.

Вот где было величие то.