Тем временем в нашей группе в вк — живая версия самой эротичной нашей песни, "Убегала". Сюда выкладываю фрагмент, по ссылке — вся целиком.

На почту пришли два письма. Одно — от прокуратуры Москвы. Мол, начата процедура расследования, детали во вложении, возражения принимаются до 5 сентября, если не ответите — расценим как уклонение от дачи показаний. Адрес, с которого отправлено, разумеется, левый, в приложении — какая-то шпионская программа.

Второе письмо — на немецком, якобы от Deutsche Telekom ("Ростелеком" на наши деньги). 183 евро и 70 центов будут сняты с вашего счёта 31 августа, то есть сегодня. Детали — опять же, во вложении. Тут я даже разбираться не стал. Я не живу в Германии с 2018 года и никогда не был клиентом Deutsche Telekom.

И вот как после этого верить в то, что мы — не Европа, а какая-то особая цивилизация? Буквально — один народ.

Между тем, Слуцкий дал интервью аж самому Такеру Карлсону.

Такер задаёт очень простые вопросы, Слуцкий — очень просто на них отвечает. Иногда только так и нужно. Америка далеко, и американцев в массе не особо интересуют детали нашего бытия, особый русский путь и философия. Им хочется знать: а реально вы хотите напасть на НАТО? Реально можете долбануть ядеркой? Реально — развязать третью мировую?

И должен найтись кто-то, кто не доставит радости пропаганде, не начнет стучать ботинком по столу и обещать "кузькину мать" (как это мог бы, кстати, сделать Жириновский). А спокойно объяснит, что нет, не хотим, нет не собираемся, и вообще мы с вами так-то говорим на одном языке. Такое очень сильно отрезвляет.

В последний день лета поговорим о Джоне Ле Карре

Его всегда противопоставляли Яну Флемингу, автору "бондианы". Оба были разведчиками, оба англичанами, оба писали шпионские романы. Правда, отец первого был политиком и банкиром, а у второго — сидел в тюрьме за мошенничество. Флеминг работал в разведке в годы войны и совсем недолго, Ле Карре (настоящее имя Корнуэлл) — после войны, и несколько дольше.

Флеминг сочинял сказки про шпионов, Ле Карре — романы с заявкой на реализм. У него агенты не гоняют на самолётах и супер-яхтах и стреляют очень редко, в случае крайней необходимости. В остальное время они копаются в архивах, переписывают автомобильные номера, выдумывают излишне сложные системы вербовки и обмена информацией. Всё – на фоне подчёркнуто скучных послевоенных пейзажей Англии, Германии, Швейцарии. Шпионы у него и сами — скучные люди, неустроенные, все как один пьющие. Но не театрально, как Бонд, а скрытно, утилитарно, и по большей части в одиночестве.

Это — то, что удалось автору лучше всего. Показать стену, отделяющую агента спецслужб и его двойную жизнь от остального мира. Его печальную инаковость, раннюю разочарованность и неприкаянность. У тех, кто помоложе, как правило, нет дома, женщины случаются изредка, и те — странненькие. У Джорджа Смайли, героя целой серии романов, есть и солидное жилище в Челси, и приличное хобби (коллекционирование) — вот только жена его спит с кем попало, и возвращаться домой ему не к кому. Люди, удерживающие мир в балансе, остаются этим миром непринятыми.

Всё это — тоже своего рода романтика, и странненькие женщины с синдромом спасителя, которых привлекают герои Ле Карре, слетаются именно на неё. Им нравятся таинственные молчуны, а ещё больше — невидимый груз какой-то большой беды, которые они носят в себе и на себе. Никогда не деньги, никогда не власть или джеймсбондовский блеск, хотя и его герои Ле Карре могут изобразить – например, как Гади Беккер в "Маленькой Барабанщице".

Ле Карре сделал очень много для гуманизации образа английского шпиона aka "злобная хитрая сволочь". Они у него — и злобные, и хитрые, и сволочи, но при этом вызывают симпатию, поскольку они – ассенизаторы этого мира, и, разгребая нечистоты, никак не могут ими не пропитаться.

Человек рождается, живёт и умирает один. Это — сверхбанальность, но любой, кто находит, как повторить её на свой лад, обречён на успех. Любые книги, в названии которых есть слово "Одиночество" ("Одиночество в сети", "Сто лет одиночества"), становятся бестселлерами. Книги Ле Карре — тоже об этом. Люди одиноки в меланхоличных пейзажах Лондона, Берлина, Гааги. Одиноки перед надвигающимся на них будущим, которое они пытаются удержать в рамках. И близко осень, и на асфальте мёртвая пчела.

Не удержался в диалог культур и поколений(

Сегодня все пишут про 1 сентября, и, в основном, пишут не слишком радостные вещи. Мои друзья, с которыми я познакомился в университете или после, все как один говорят, что школьная пора была отвратительным временем, что они не общаются с одноклассниками и хотят забыть это как страшный сон, что школа — это тюрьма для детей.

Видимо, я — счастливое исключение. Нет, я, разумеется, терпеть не мог уроки, радовался любому поводу откосить, учился средне-плохо, бунтовал-хулиганил, а 31 августа, вместе со всей школотой страны, испытывал вселенскую печаль.

Но, оглядываясь назад, я понимаю, что у меня нет плохих воспоминаний. Школа у меня была не совсем обычная (гимназия номер 209 в Питере, на Восстания — я каждый день час таскался туда из Веселого Поселка), но и не такая, куда не попадешь с улицы.

Учителя, как и везде — были несколько очень хороших, остальные — обычные, а училка в начальной была вполне стандартной, истериковатой советской Мегерой.

На дворе были девяностые — и, если отбросить принятую нынче мифологию, то время было тяжелое, но интересное. Происходящее воспринималось как приключение.

А еще у нас был прекрасный класс. И да, мы иногда встречаемся до сих пор — и там нет никого, кого я был бы не рад видеть. Согласился бы я вернуться туда? Да с кайфом. Зная, как смешны все переживания насчет оценок, как несерьезны конфликты с учителями, как мало это все повлияет на будущую жизнь — я бы поиграл в эту игру.

Школа — очень неэффективный институт. Он дает мало знаний и оценивает их крайне необъективно. Но школа учит существовать в социуме, более того — определяет тебя в страту, в которой тебе и существовать остаток жизни, прошивает тебя ее привычками и вкусами, учит отличать своих от чужих. Я оказался в хорошей компании. И 1 сентября не печалюсь.

Русский дом в Берлине

Давайте честно— мы из рук вон плохо использовали те возможности, которые давал нам Русский Дом в Берлине. Шикарное здание на Фридрихштрассе, прямо напротив Галери Лафайет, было не культурным посольством великой России, а капсулой времени. Порталом в ГДР конца 80-х. Атмосфера уютного застоя, какие-то стародавние фотографии, пыльный кинозал с ужасным звуком и советскими фильмами, мебель под морёный дуб, бабульки - сотрудницы. Всё нужно было к херам переделывать, всё выбрасывать и строить там внутри собянинскую Москву. Витрину русского мира.

Но это всё совершенно не отменяет того, что Русский Дом был нашим местом. Местом, которое мы застолбили навсегда, победив в войне. Это была наша территория, а что мы там делали на ней – нашим внутренним делом. И, честно говоря, казалось, что такой порядок вещей не подлежит сомнению. Но оказалось, что подлежит. Что добытое кровью право на то, чтобы иметь свою территорию в соседнем государстве, надо подтверждать. Что ж, будем подтверждать. Русский дом в Берлине будет. Границы в Нарве — нет.

Ай убедил-победил, следующее 1 сентября буду на вашей линейке!

Честно говоря, не знаю, чему тут удивляться. Заходишь на любой сайт в России, а там тебе: "гражданство Румынии за полгода", или "молдавский паспорт за столько-то рублей с гарантией". Вряд ли люди, на которых направлена реклама, чувствуют глубокое родство с цыганской румынской культурой. Более того — они, скорее всего, и жить-то в этих странах не соби раются. Паспорт другого государства — это такая книжечка, с которой легче делать дела и ездить без виз. Про гражданство Израиля я вообще молчу.

Мы жили и росли именно в этой парадигме. Да, времена меняются. Военные конфликты разгораются по всему миру, и теперь паспорт — это подданство страны, за которую тебе в будущем предстоит воевать. Хотите за Румынию? Ноу проблемо, полгода и сколько-то там сотен тысяч рублей.

Каждому хохлу хоть раз да приснится счастливый сон, в котором он русский. Они могут сколько угодно отрицать это, лишь подтверждая правило.

Вот и Зеленскому снится периодически. Русские запретили хохлам летать в 2022. Зеленский на пятый год решил, что и он созрел запретить что-то нам. Что ж, поглядим.

***
«Машенька, я никогда не думал,
что можно так любить и грустить!»
Н. Гумилев

«Но что нам делать с розовой зарей
Над холодеющими небесами...»
Н. Гумилев

«Нас водила молодость
в сабельный поход»
Э. Багрицкий

*
Смертными августовскими губами
целовавшая Гумилева,
кого ты любила, Родина,
из своих поэтов?
Кто кормил тебя, бросая в топку живое слово,
чтобы под тобой проминалась планета?

Кому ты варила
дурманный хмельной кисель,
кого обнимала
ласковыми руками?
Кому ты стелила
из чёрной земли постель,
в головах подкладывая камень?

*
Был же горн,
в котором старый рабочий
отливал пулю
для незнакомого человека:
олово, свинец,
пыль африканской ночи,
прах начала двадцатого века,

петроградский снег,
сухой петроградский снег,
заметающий оный
двадцатый век.

Белое, страшное,
до самого края пройденное!
У расстрельной стенки
закуривает поэт.
Горн этот,
переплавленный на чермет,
может, и ныне бьется
сердцем в танках твоих, Родина.

*
Вороненая сталь,
винтовок зрячие дула,
на ветру августа
на рассвете стыть.
«...Машенька, я никогда не думал,
что можно так любить и грустить!».

Некая
неотсюдошняя прозрачность,
некая
предсмертная зрячесть,
двадцать первый
веселый кровавый год.
«Нас водила молодость в сабельный поход!».

*
Родина моя,
ямщик, замерзающий посреди пурги,
дикие степи,
так не похожие на пески Абиссинии.
Кислая грязь окопов,
идолы уральской тайги,
и нечто яростное, бескрайнее, синее.

Отливается пуля,
каждый раз отливается снова.
Век стоит,
как часовой под часами.
За спиной расстрелянного Гумилева -
розовая заря над холодеющими небесами.

И пуля не знает
цели своей имя,
и август стоит,
разинув горячее горло,
и Родина целует поэта
губами сухими,
как влюбленная женщина, голая.

Анна Долгарева

август 2026

У Ани Долгаревой меж тем приключилась Болдинская осень, и она выдала кучу отличных стихов. Завидую немного.